Как делают помогаторы, или Мемуары с космодрома

Как позже выяснилось, перерыв на подзарядку должен был наступить через два часа, из-за чего Болта окатила волна стыда, когда его коллеги отошли от станков. Казалось бы, по закону он имел право на такое внезапное смещение графика, но что-то не давало ему покоя. И вскоре это чувство оправдалось, когда веснушчатый парнишка с рупором на поясе подошёл к нему. Его губы скривились, выражая не только беспокойство, но и вину за неточное знание собственных обязанностей, с небольшой примесью осуждения, скопившейся в тоненьких хмурившихся бровях. – Как вы себя чувствуете? – Практически шёпотом прошипел юнец. – Бывало и хуже, – Болт пожал плечами и с тревогой добавил, – надо идти куда? – Не обязательно. Вы достойно исполняли свои обязанности эти пятнадцать лет, поэтому единственный подобный инцидент простителен, – отчеканил мальчик, – при условии, что это не повторится в будущем. – Не повторится, клянусь своей жизнью. Не то вздохнув, не то фыркнув, юноша отошёл от станка сварщика и жестом намекнул продолжить ему работать, что Болт, в принципе, и ожидал. В цехе не осталось никого – Молотов, словно голодный бродячий пёс, насытить которого мог только душевный разговор с ним или подслушивание чужих таковых (как приказывало настроение), поплёлся за толпой, обернувшись лишь раз в проёме, завлекая товарища за собой, – а значит можно было предаться процессу сборки без каких-либо помех. Пятнадцать лет… Странно даже слышать подобную цифру, а тем более воспринимать её значение во временном пространстве. Неужели и правда так давно рыжеволосый сварщик занял своё место на этом заводе? Так давно заселился в тихом, укромном его уголке, где никто его не знал и не мог, следовательно, задать вопросы на щепетильные темы? Держаться в тени особняком, конечно, долго ему не удалось: вскоре сюда же прибыла молодая работница доставки в чистеньком костюме шкипера с соответствующими знаками отличия, а её заставить молчать о внезапном появлении близкого человека (точнее, фиксика, но не будем педантами) – дело такое же бесполезное, как ввинчивание гвоздя в стену, – так что скорейшее появление того самого всеми ненавидимого «гвоздя программы» стало неизбежным, чему Болт крайне удивился. Он слишком хорошо знал своего друга, и подобная однообразная работа шла вразрез со всеми его жизненными принципами. Да, конечно, у него было то же образование, но ему абсолютно ничто не мешало уйти в космическую сферу. Как позже выяснилось, Молотов пытался найти себе место в театре, куда его всегда звала душа. Выступать на сцене он, конечно же, хотел и не раз изъявлял своё желание в центре подготовки космонавтов, но даже находиться рядом с ней и вдыхать её благородную, духовную атмосферу считалось им достаточным. Но то были девяностые: времена непонятные, когда в страну нахлынула зарубежная техника с новыми внезапными соседями, отчего желанием и банальным временем работать над пьесами мало кто располагал. Только потом, когда обстановка устаканилась, Гильдия вернула старую систему отбора на сцену, куда отныне уходили только те, чьи инстинкты по ремонту проявлялись слабее. А вот самые отчаянные, "домашние", ставили любительские представления тогда, когда – и это до сих пор непостижимо уму Молотова! – приборы будто специально отказывались ломаться на протяжении дней, недель, месяцев… В таких домах, да, иногда собирались с ближайших квартир посмотреть, что же выдумали эти бездельники, но чем дольше длилась такая безработица, тем больше чахли театралы, отчего просмотр постановок становился всё более и более невыносимым. А как тут вытерпеть! Актёры заикались, произнося реплики, часто застревая на одном и том же действии; декорации разрезали, сшивали, потом снова разрезали, превращая их в месиво цветов и оттенков; свет от фонарей, подвешенных на скрепки, горел чрезмерно ярко, ослепляя толпу, а когда они разряжались, то на сцене горели только головы актёров. Говорят, на одной такой постановке протагонист пьесы посреди монолога разразился криком, в слезах умоляя то ли режиссёра (себя), то ли зрителей прекратить его страдания и дать ему завинтить хотя бы одну гаечку. Больного вскоре уволокли в квартиру через дорогу, где у молодого человека сломался телевизор. Починен ли был прибор или нет до сих пор остаётся тайной. Тогда стал понятен и переезд в квартиру незадачливого моряка, и относительно добросовестная работа на заводе; хотя, даже подобная печальная история не вышибла из Молотова тягу к токарному делу и человеческому быту. Может быть, его друг надеялся на молодых? Для всех детей занятие творчеством не считалось чем-то, как минимум, странным, а максимум — самоубийственным. Они снимали видео, ходили на концерты, занимались музыкой… Вот, совсем недавно по толпе пронеслись новости об очередном концерте Вектора, и мгновенно, так же ярко, как стая светлячков, целевая аудитория самого знаменитого фиксика осветила внутренности нескончаемого общественного транспорта. Иногда раздражало, но что поделать? Не старому сварщику решать, что в моде. А в моде, видимо, было человекоподражательство. Иначе трудно объяснить, зачем рассказывать молодняку про мир с точки зрения людей: рюкзаков и компьютеров ни у кого не найти, как и «ниточки с иголочкою». «Дети не дураки – они сами видят, что да как», – приварив крышки корпуса, подумал Болт. «Да и если это для годовалых, чего так много школьников слетается?» Не получив ответа, он принялся за очередной корпус, предварительно всплеснув руками, будто они ему мешали. Свинцовая тяжесть вытекла из примерно пятой часть всего объёма плоти; для выжимки остатка Болт ущипнул себя за мышцы плеч. Пальцы сжались с трудом, но облегчение от простенького массажа в конечном счёте испытал. Когда перерыв кончился, и цех вновь дружно принялся за дело, Болт положил в кучу пятый помогатор за день. Ему бы хотелось ускориться, но руки не позволяли, и, как назло, кончился лист алюминия. Он со вздохом встал, чтобы получить новый, как вдруг внезапно знакомая сероватая рука чуть не вскрыла ему горло заветным сырьём. – Держи, я рано пойду домой. – С какого перепугу? Кто тебя пустил? – Да вон, – он показал куда-то в даль, – этот самый малёк. Я ему сказал, что мол-де, у меня хозяин квартиры возвращается сегодня, а из-за отключения электричества вся проводка перегорела. – И тебе не стыдно врать в лицо? Довольная ухмылка быстро сползла не просто с лица, а со всей длиннющей бороды, и закатил глаза, как бы говоря: «Тебе же он тоже не нравится, моралист». – Стыдно… Но если тебе не по нраву моя белая ложь, то правда тоже не устроит. – Да скажи ты уже, пустозвон! – Едва сдержал крик низенький сварщик, от чего Молотов, в совершенно несвойственной ему манере, отшатнулся. – В общем, тебя тоже пораньше отпустят. На день. – Болт мгновенно скосил брови к переносице. – Не смотри так! Не я решал! Вот, сам можешь подойти к нему, – он опять показал на мальчонку, – и спросить. Незамедлительно, Болт строевым шагом подошёл к правой руке Гужа и своим взором начал прожигать ему спину. Веснушчатый обернулся к нему так же быстро с отведённым от давления взглядом. Да, несмотря на свой относительно небольшой рост, мужчиной он был внушительным. – Я так понимаю, вам уже всё рассказали, – с наигранным спокойствием шепнул юноша. – Да, и я хочу знать, почему меня отстраняют от работы раньше положенного. – На поверхность коктейля, залитого в маленькие сверкающие шестигранные зрачки, выплыло недопонимание с дольками горького отчаяния. Увидев же, как юнец потёр переносицу, недопонимание быстренько опустилось на выпуклое дно бокальной чаши хрусталика. – Вы ведь сами понимаете, что сегодняшняя ситуация была, мягко говоря, критичной. По решению вашего начальника, вас освобождают от труда на… – он взглянул на потолок, – два часа раньше окончания смены. – Но я в состоянии выполнять работу! Вы можете сами проверить корпуса! Я их сделал за перерыв на подзарядку, и должен сказать, что… – У вас упала производительность, – перебил юноша, на долю секунды вскипятив ранее упомянутый коктейль, вернув ему нотки праведного гнева. – Я отсюда вижу, что тут меньше заготовок за эти четыре с половиной часа, – («он ещё и счёт ведёт, эдакий сукин сын!»), – чем вы в среднем успеваете сделать за тот же срок. Факт того, что вы испытываете, как минимум, недостаток энергии, на лицо. – Ты, то есть, вы же сказали, что мне простили! – Простили. И отпустили на сегодня, – тут повысил голос, – на все четыре стороны. Вас не увольняют. Успокойтесь. – Простите, но я не могу успокоиться, когда приняли решение без меня, – захрипел Болт, сдержав нарастающий внутри импульс перейти на крик. Но, видимо, как и в целом за день, он проделал работу в полсилы, потому что у юноши в раздражении дрогнули брови, будто он – уважаемый генерал, донимаемый мелким нервозным чиновником. – Потому что Гуж знал, что вы начнёте спорить, – терпение у него трещало по швам, – а вы сами понимаете, что если вы сцепитесь, то до утра пятницы просидите. Идите уже. Только Болт, удручённо волоча ногами, развернулся и отошёл, как до него донеслось дополнение от паренька: – Все ж обычно рады… Семья, там, все дела. Из глотки едва не вырвался клокочущий, ехидный, уничижительный хохот в сторону непонятно откуда взявшейся статистики, но сварщик его быстро и легко проглотил. Нечего устраивать скандал посреди дня; тем более, ему урезали смену всего лишь на два часа. Хотя бы не отпустили сразу домой… Дойдя до знакомого станка, Болт увидел, что на нём уже лежал лист, готовый к обработке. Разглядев своё отражение в куске металла, кулаки фиксика произвольно сжались. Оставшиеся часы прошли без приключений. Медленно, но верно тянулась ввысь стопка помогаторов, в то время как тяжесть рук ни на толику не убавлялась. Может, ему стоило размяться? Или от перемены погоды его так ломило? Всё что угодно, лишь бы не признавать, что есть очень понятная, осязаемая проблема. Зачем признавать, если тебя два дня подряд оглушали нотациями по поводу само-исправления? Ход мыслей прервал вездесущий Молотов, который только и хотел уйти. – Тебя-то чего отпустили? – Одного тебя шастать никто не отпустил бы. – В смысле, «шастать»? Я же здесь живу. – И тут ужас окатил несчастного сварщика. – Нет. – Я ведь ничего даже не предложил… – Я уже знаю, что ты собираешься сделать. Молотов с осуждением покачал головой, спустив плечи в смирении: – Ты когда в последний раз на улицу выходил? – Вчера. – Не язви. – Ты мне объясни, на кой чёрт выходить? Я в квартире не живу. И, если ты забыл… – Про завтра я помню, а вот чтоб ты хоть раз развеялся за апрель – нет. Очевидно, у Молотова было фактическое преимущество: апрель пробыл в Москве всего девять неполных дней. Хотя и с умолчанием предыдущих месяцев, Болт покидал стены завода крайне нечасто. Иногда казалось, что это обращало его в беззвучного невидимку. – Мы далеко не пойдём, – заискивающе обратился Молотов. – Так, осмотримся. – Мне кажется, не для этого тебя отпустили. – Давай на крышу слетаем. И всё. Большего не прошу. Болт посмотрел в сторону, на товарища, и неоднозначно пожал плечами, направившись к выходу. К счастью Молотова, когда он заглянул за угол, выгнувшись всем позвоночником, его друг положил фиксиборд на пол и встал на него одной ногой. Вскоре оба фиксика взмыли над заводом и приземлились на заборчик, обносивший периметр крыши. Солнце озаряло своими яркими лучами улицы. Его оранжевый круг не заслоняло ни облачка на вечерней небесной глади, и только шум бурно кипящей жизни столицы давал знать, что через несколько часов, этот круг склонится над горизонтом и зальёт красным светом всё окружение, уступив место ночной спутнице. Ветерок легонько трепал волосы фиксиков, едва не снеся Молотова (что произошло не единожды за его жизнь) с ограды, отчего Болт не мог не прыснуть со смеху. Увидев же, как он вцепился в ограду крюком и руками, Болт потерял всё чувство такта и выдал одну относительно громкую партию гогота. – Очень смешно, помоги залезть! – Вот поэтому я на заводе и сижу, – сжалился над другом Болт, посадив его на ограду, предварительно подцепив крюк. – Мне приключений не надо. – Зато я в первый раз за месяцы твой смех услышал. – Болт в недопонимании склонил голову и сел рядом. – Да я сам удивлён. Ты, мне кажется, реально дар речи чуть не потерял. – «Чуть» не считается. За такую наглость Молотов огрел товарища по его лысой макушке. – Хватит ерунду говорить! Давай о хорошем. – О чём «хорошем»? – Ну, как, – долговязый сварщик начал загибать пальцы, – что произошло за месяц, за этот год, может на неделе… Что-то хорошее. – Не успел Болт открыть рот, как тут же Молотов за него выбрал положительное событие. – Вот, к Доку пойдёшь завтра, выспишься, а там разберёмся. – Послезавтра, – поправил Болт. Улыбка начала сползать с серого лица Молотова, что заставило его товарища засунуть руки в карманы комбинезона. – Хотя, я не звонил, может уже готово. – Давай, звони, я подожду. Болт выловил из глубоких карманов фиксифон и набрал до боли знакомый номер. Он ещё помнил времена, когда для таких дозвонов требовалась карта с помеченными телефонными будками, если домашний был занят, или хозяева квартиры уже заснули, и любой шорох для них расценивался как повод достать тапок или свёрнутую газету. Да, ночами летать по Москве на едва проснувшемся майском жуке – занятие не из лёгких. Но от того теплее становилось на душе от дребезжащего голоса на другом конце провода. Каждое слово, каждая секунда были на вес золота. Гудков десять спустя, фармацевт поднял трубку и подтвердил, что заказ ещё не готов, и забрать его можно в четверг. Болт скоренько простился, не забыв высказать все почести, положил фиксифон в карман и повернулся обратно к Молотову, который явно хотел о чём-то рассказать: – Так, с этим разобрались… Не надо меня слушать сейчас, я мало что толкового скажу. – Н-да, для тебя не сезон. Как у грибов. Может, ты гриб у нас, а? Я слышал, один такой вид муравьями управляет. Ну ладно, тут поважнее дело. – Только эти слова выпали из тоненьких губ Молотова, будто они совершенно ничего не значили и не могли стать поводом для новой фобии, как он потянулся через крюк и достал аккуратно сплетённый рыженький цветочек откуда-то из заднего кармана. Стебелёк, покрытый слоем блестящей зелёной краски, быстренько перескочил из одной мозолистой ладони в другую. Болт скосил брови в недоумении: – Это кому? – Правильный вопрос: к чему? – Молотов смахнул невидимые пряди волос со своих довольных закрытых глаз. – Я недавно тут отдал свою пьесу в один театральный кружок. Можно сказать, манускрипт. – Конкурс, что ли, был? – Угу. Всё ж сейчас наладили. Да и молодёжь сейчас умнее, более… – он покрутил ладонь в воздухе, – очеловеченная. С самосознанием. Берёт лучшее от людей, в общем, оставаясь фиксиками. – На последних нотах особенно заиграла гордость, разделяемая всем населением. Обыденность, смешанная с девиантным поведением, подростковым бунтом… – Безумец. – Не безумец, а творец. – А что ж ты в девяностых не дебютировал? Молодой, румяный? – Я тогда был глупцом. – Им и остался. – Но сейчас я знаю себе цену, знаешь ли. Я понимаю, что я упустил свой шанс тогда, и не прощу себя, если упущу сейчас. Болт медленно закивал головой: то ли в одобрении, то ли в диаметрально противоположном смысле. – И потом, мастерство приходит с опытом. Я тогда что мог? Да ничего! На станции вашей мотылялся там да сям, а вдохновение так ни к чему толковому и не привело. И ведь злился на себя, что шедевра нет. Глу-пень-кий! – По серенькой черепушке прилетело три лёгоньких удара кулаком. – Заглядывался на мастеров, а их мучения не учёл. Это не за станком помогаторы резать, тут руку набить надо! – Я бы поспорил… – прошипел Болт. – Ну ты же понял, да? – Внезапно, Молотов приник и мечтательно взглянул на солнце. – Цветок, он для того, чтоб ты его кинул на сцену. Я такой и Пеллет сделал. Билеты, если надо, организую. Только приди, ладно? Я уверен, что моё детище поставят если не в этом году, то в следующем. – Мне б твою уверенность. – Ты очень уверенно доказывал, что должен встать за станок. Оба сварщика промычали что-то саркастическое и окинули взглядом город, чуть приблизившемся к ночному пейзажу. Молотов отвязал крюк и встал на фиксиборд, поманив Болта за собой, прежде чем сигануть с крыши прямо в окно. Пришлось, правда, быстро вылететь, так как окно оказалось в офис, и пусть кабинет был закрыт, камер наблюдения никто не отменял. Спустившись на этаж ниже, Болт встал на пластиковой раме, заключённый в объятьях Молотова: – Ну так придёшь? – Если конкурс выиграешь. – Не «если», а «когда»! – С этими словами, он помахал и вскоре скрылся в бордовом небе среди звёзд. Болт медленно долетел до своей каморки и положил цветок на стол, но, немного подумав, поднёс его к старому помогатору, засосавшего его внутрь. «И зачем вообще нам билеты? У нас же денег нет…» подумал Болт, сев на диван и потянувшись от зевоты. На середине вдоха пришёл в голову другой вопрос: «А про что он там написал?» Сварщик потянулся за фиксифоном, стремившись получить ответ на загадку до того, как он её забудет, но, взявшись за корпус, остановился. «Увижу – узнаю. Должно быть что-то достойное». С этой мыслью, он отложил гаджет и начал готовиться ко сну, молясь Великому Трансформатору, чтобы его не могла разбудить даже взрывчатка. Тем временем, Молотов пулей летел до квартиры моряка. Сероватый свет отбрасывал нерешительные тени на стены. Вот и родной холодильник, а там ютился в уголке отполированный деревянный столик, совсем как игрушечный. Молотов за него сел, поставил фикситаб, чехол которого весь износился, и открыл секретный Интернет фиксиков. Результатов ещё не объявили, и не должны были объявлять ещё месяц. – Ничего, ничего… Всё нормально будет… Не они, так другие поставят… Должны поставить.