Лондонский шторм

      — Я слишком хорошо знаю вас, друг мой. — Сириус поджег толстую папиросу, набитую пахучим табаком, и снисходительно улыбнулся. — Но, поверьте мне, это неблагородное дело. Оставьте его, пока не поздно, и насладитесь вечером.       На лице Джеймса заиграла знакомая Сириусу ухмылка — воинственная и любящая вызовы. Он припал к рюмке горящего коньяка и сделал небрежный глоток. Лёд сжал его горло, пронзил связки алкогольной ноткой и опустился вниз, туда, где играла легкая мазурка.       — Я даже ничего не предпринял. — Джеймс приподнял брови вверх и расстегнул пару пуговиц воротника. Его кутюрье постарался на славу — новая жилетка выгодно облегала атлетичный силуэт, и Джеймс позволил себе опереться на высокий столик, бросив в толпу пышных юбок обворожительную улыбку. Сириус незаинтересованно скользнул взглядом по туго затянутым корсетам и стряхнул пепел с горящей сигары.       — И не станете. — Голос Сириуса, опасный, как раскаленная сталь, вкрадчивым шепотом потянул Джеймса назад. — Лучше скажите, как поживает ваш морской друг.       — Ах, это. — Джеймс ласково рассмеялся и опустил пустой стакан из-под коньяка на серебряный поднос. — Что ж, мой дорогой друг имел честь вернуться в Британский порт. По секрету — он вряд ли вернется на борт. Боюсь, у него слишком много парусов.       Сириус безразлично хмыкнул, отвлекшись на прехорошенькую даму, что жила в соседнем особняке и дружила с его матушкой. Он прижал к губам руку в плотной бархатной перчатке и обаятельно улыбнулся, извинившись за невозможность присоединиться к её увлекательной беседе.       — Что вы имеете в виду?       — Ремус не создан для моря. — Джеймс поморщился и печально вздохнул. — Плавание без любви — паруса без ветра. А ветер в его сердце, увы, не нашёл свой угол.       — Что же, — Сириус обнажил оскал ровных белых зубов. — Значит, там есть свободное место.       Джеймс бросил на него нечитаемый взгляд. Уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке.       — Вы — и есть ветер, мой друг. Попробуете стать чем-то более значимым?       Сириус рассмеялся, откинув голову назад. Его волнистые волосы обрамили красивое лицо и упали на прикрытые искрящимся весельем глаза, и Джеймс услышал хихиканье прячущихся за веерами дам.       — Посмотрите вокруг! — Сириус раскинул руки в стороны, словно собрался обнять всех, кто находился в гостиной. — Попасть в особняк семьи Блэк — билет, который жаждет каждый уважающий себя горожанин. Вы, мой милый Джеймс, делите коньяк с золотой молодежью Лондона, с её лучшими умами и блестящими талантами. Настолько ли почетен ветер, чтобы быть мной?       Джеймса откровенно веселил драматизм Сириуса. Ему следовало бы попробовать себя в театре — назло спящей под блаженной землей госпоже Блэк. Её кости покоятся с миром уже шестой год подряд, но Сириус, подобно блуждающему бризу, все ещё не нашел себя среди руин чужих желаний, которые он, будучи старшим наследником, так и не смог воплотить в жизнь.       — Насколько почетно солнце, чтобы быть мной? — Джеймс сверкнул пьяным блеском весело прищуренных глаз. — Насколько почетен я, чтобы быть морем?       — Поверьте, друг мой. — Сириус криво улыбнулся и склонил голову в шутливом поклоне. — Если бы вы были морем, я бы стал вашим штилем.       Смех Джеймса, как сладкое вино, потускнел и прилипнул к бокалу черной раскаленной смолой. Он кинул взгляд на дрожащий рояль и улыбнулся смотревшей на него спине пианиста.       — Вы так сильно ненавидите меня, что готовы пожертвовать своим нутром и обратиться к тому, что несвойственно вашей природе? Признаюсь, я впечатлен.       Сириус наклонился к Джеймсу и шутливо взял его ладонь в свою. Он издал некрасивый булькающий звук, стоило его губам прижаться к огрубевшей коже на тыльной стороне крепкой ладони. Музыка оборвалась на неразрешенном аккорде, и натянутая, словно напряженная струна, спина пианиста скрылась за рокочущей толпой.       Джеймс вытащил накрахмаленный платок из кармана сюртука Сириуса и вытер им свою руку. Друг растянул губы в усмешке и отсалютовал полупустым бокалом.       — Знаете, я всё же попробую. Раз вы штиль, — Джеймс небрежно откинул волосы назад. — Мне нужно обратиться к шторму.       Сириус печально улыбнулся. Сигара в его пальцах, уставшая и истощенная, упала на пол серым пеплом. Густой сизый дым, словно грозовое облако, окутал Джеймса холодной лаской и поднялся вверх, к высокому изрисованному потолку.       — Его сердце нелегко растопить. — Взгляд Сириуса, рассеянный и затуманенный, смотрел сквозь собравшуюся толпу, будто он пытался заглянуть за кулисы спектакля, который ещё не успел начаться. — Видите ли, друг мой, я знаю это не понаслышке.       — О, я не сомневался. — Раскаленная ревность уколола сжавшееся сердце Джеймса. Он поджал дрогнувшие губы и проглотил сладкий комок янтарного коньячного мёда. — Этот юноша слишком красив, чтобы поддаться вашим чарам.       Сириус бросил на него удивлённый взгляд и рассмеялся ярким тёплым смехом. Джеймс мог бы прислонить к нему ладони и почувствовать ласковый жар, коснувшийся его рук.       — Вы обладаете мозгом самого настоящего повесы. Не обессудьте, друг мой. — Сириус махнул белоснежным платком и озорно ухмыльнулся. — С'est la vie! Я не представляю угрозы. Видите ли, милый Джеймс, этот чарующий джентльмен — мой младший брат.       Губы Джеймса выдохнули удивленно-протяжное «о». На его лицо легла тень благородного изумления, а скулы очертило забавное замешательство, смягчая острый профиль. Пожалуй, Сириусу следовало бы ещё немного помучить своего любимого друга — Джеймсу это идет. К сожалению, он быстро взял себя в руки и вежливо откашлялся, прикладывая ладонь ко рту.       — Что же, у нас есть возможность породниться.       Сириус выразительно поднял брови вверх. Его лицо выражало крайнюю степень недоверия, что откровенно веселило Джеймса.       — Боюсь, друг мой, ваш корабль будет плавать от берега к берегу даже в самый страшный штиль.       — Не судите по себе. — Джеймс небрежно отмахнулся. В его голосе мелькнуло плохо скрываемое раздражение. Может, он и создавал впечатление легкомысленного сердцееда, но его кораблю нужен причал. И Сириусу — Джеймс уверен — тоже. Им уже далеко не шестнадцать, чтобы мечтать о журавле в руках и отпускать синицу в небо.       Сириус не ответил. Этот спор бессмысленен, и они оба знали это — если сердце Джеймса потянулось к чьей-то закрытой душе, оно сможет распахнуть перед собой даже ту дверь, замок на которой создан без ключа. Юноша, воскресивший наследие Шуберта, соблазняюще мелькнул перед глазами, не оставляя Джеймсу ни единого шанса. Он взял бокал с игристым вином, подмигнул своему другу и бесстрашно отправился вглубь пугающе спокойного шторма.       Теперь, когда Джеймс мог внимательнее рассмотреть младшего Блэка, его пронзил легкий укол стыда. Тяжело не заметить их поразительное сходство с Сириусом — гордо очерченные скулы, натянутая на кости светлая кожа и, конечно же, чёрные, как смоль, кудри. Крыло мудрого ворона, вспорхнувшего в серое туманное небо; так ощущался его нечитаемый взгляд с хмурой морщинкой посреди тёмных бровей. И всё же в нем есть то, что не присуще его старшему брату: легкость и утонченность каждого взмаха музыкально тонких рук. Он парил над волнами, над океаном, над клубами печального тумана; каждый мускул его тела, словно тетива, натянут до предела, но ему удается плыть одиноким чёрным лебедем среди щебечущих лиц, даря им холодный вежливый кивок.       Сердце Джеймса пропустило громкий удар — звук упавшего якоря, который прибил судно к одинокому берегу. Он дождался встречи их взглядов, встречи морской волны и холодного шторма, очаровательно улыбнулся и протянул бокал с игристым вином.       — Я слишком восхищен вашей игрой, чтобы позорно струсить и не сказать это лично. Капитан Джеймс Флимонт Поттер. — Он приложил ладонь к груди и почтительно кивнул. — С этих пор — ваш покорный слуга.       — Иметь капитана в качестве слуги — слишком большая честь для скромного пианиста. — Юноша взял бокал, вежливо покачал головой и опустил его на поднос скользнувшего рядом официанта. — Не пью.       Что же, Сириус не шутил. Придётся постараться, чтобы заставить этот ледник растаять.       — Тогда назовите ваше имя. — Джеймс схватил напряженную руку и застыл в полупоклоне, прижав губы к бархатной коже. Броня молчаливого ангела, увы, нисколько не треснула; он дернул ладонь настолько вежливо, насколько мог это сделать, и одарил Джеймса надменным взглядом.       — Регулус Актурус Блэк. Безымянный музыкант из Парижа. — Он сухо улыбнулся, и Джеймс почувствовал себя так, словно ему подали черствую пышку вместо свежего вишневого пудинга. — И что же привело вас к нам, капитан? Ожидание следующего плавания?       — Увы. — Джеймс тяжело вздохнул и ответил Регулусу ясным распахнутым взглядом. — Корабли всегда возвращаются назад к берегу.       Если они, конечно же, не попадают в шторм.       — Я почувствовал тягу к дому. Понимаете, Регулус, — Джеймс воспользовался сумбурным началом своего рассказа, чтобы отделить его телом от остальной толпы. Загнать в угол, спрятать от жадных глаз и укутать своим голосом. — Однажды я спустился на берег и понял, что хочу поцеловать землю — так я по ней скучал. Мое сердце сжалось от тоски, и я зачерпнул песок рукой, а тот — вполне предсказуемо — ускользнул сквозь пальцы. Я не хотел, чтобы моя жизнь убежала вперед так же быстро и незаметно. Мне нужно было схватить её крепко сжатым кулаком и опустить якорь. Я сделал для моря всё, что мог. Теперь мне нужно ощутить землю под ногами.       Регулус молчал, но в его глазах клубился туман, в котором Джеймс, как лесная зверушка, потерялся и бесцельно бродил от дерева к дереву. На мгновение его губы дрогнули в печальной улыбке, но Джеймс упустил этот момент и прислонился к высокой ели, умоляя судьбу дать шанс понять, было ли это на самом деле, или он — так предсказуемо! — сошел с ума.       — Теперь я должен вам подарок за такую проникновенную историю? — Регулус опустил ладонь на поднятую крышку рояля. Блестяще черный, с резьбой из античного серебра, гордо режущий пространство на часть, принадлежащую Сириусу, и на маленькое королевство Регулуса. — Ну же, не стесняйтесь. Кого вы хотите услышать сегодняшним вечером?       Джеймс пристыженно замолк и поспешил спрятать свою растерянность за бокалом вина. Все фамилии известных ему композиторов, как назло, стерлись из памяти, и он замолк на долгую минуту.       — Неужели вы не воспользуетесь таким соблазнительным моментом? — Вкрадчивый голос Регулуса проник Джеймсу под кожу и завибрировал сладкой фальшью. — Капитанам не свойственно посещать уроки искусств?       — Бросьте, Регулус. — Джеймс прочистил горло и нахально усмехнулся. — Не стоит сомневаться в моей образованности.       — Я не хотел вас обидеть, капитан. — Регулус растянул обращение на три отдельных слога, смакуя их на кончике языка. — Напротив, хотел поинтересоваться — вам нравятся симфонии Брамса? Какая, на ваш взгляд, звучит лучше — пятая или всё же шестая?       — Шестая. — Незамедлительно ответил Джеймс. Регулус едва сдержал вырвавшийся наружу смешок, изящно прикрыв рот ладонью.       — Буду рад, если поделитесь её фортепианной партитурой. — Он довольно улыбнулся и сощурил глаза. Шторм усилился. — Видимо, профессора из консерватории соврали мне, сказав, что Брамс написал всего четыре симфонии.       — Не сочтите за невежество…       — Сочту.       — …высшая степень стыда — упасть лицом в грязь перед столь гениальным чудом. — Джеймс почтительно склонил голову. Его глаза, спрятавшиеся за стеклами серебряных очков, таинственно сверкнули. Регулус прижал указательный палец к его губам, выбив воздух из легких.       — Вы наверняка одарили подобным комплиментом каждого присутствующего в этом зале, не так ли? — Его изогнутые в форме запятой ресницы легли на бледные щёки. — В следующий раз постарайтесь придумать что-то поинтереснее.       Он сделал шаг назад, откинул полы пиджака за спину и вернулся к роялю. Тот блаженно вздохнул и поприветствовал своего приятеля радостным скрипом. Регулус ответил нежной лаской чёрных клавиш — они замерли, словно преданные слуги, ожидающие приказ. Тревога первых аккордов достигла своего пика и задрожала под длинными пальцами; волосы Регулуса упали на сосредоточенно сощуренные глаза, а рояль испуганно вздрогнул, и его страх завибрировал под кожей Джеймса. Ревущее море заплакало нежной мелодией, которая, словно акварельный мазок, опустилась на зал печальным пятном. Заблудший в волнах корабль затих и опасно покачнулся — он предчувствовал свой конец, но продолжал искать спасительный берег.       «О, земля, где ты?» — спрашивал рояль. Призрачное дыхание последнего аккорда затаилось над ним предсмертным вздохом.       «Там, где тебя нет. Там, где счастье», — ответил шторм серых глаз, и корабль Джеймса скрылся под водой.       Зал затих. Регулус поднялся с танкетки и отвесил тишине изящный поклон. Пришедшая в чувство толпа разорвалась горячим восхищением, и его окутало множество людей, среди которых он так удачно потерялся. Джеймс утонул среди румяных лиц, ища свой желанный берег, но.!       Он ушёл ни с чем, держа в ладонях чёрную бурю.

✧

      Что сулит новый век? Что забирает с собой нынешний, какими страхами питается, какие надежды уносит, на что оставляет нас, бессильных перед временем пешек, прячущихся за тонким занавесом искусства?       Прятаться здесь, в особняке Блэков — сладкая, как мёд, привилегия. Поддаваться вниманию Сириуса — горькая патока, обнимающая пронзительным взглядом сутулые плечи. От него не спрятаться, если ты уже повернул свой парус навстречу; Ремус, увы, так и сделал. Было легко потерять Джеймса в толпе, упустить единственное знакомое лицо, ощутить лёгкую панику и чувство стыда, разрывающего его по частям. Он бросил университет несколько лет назад, выбрав море, чтобы затем жалеть о своем выборе каждую божью ночь и прятать в каюте перо с чернильницей. Здесь, среди гениальных умов и плывущих в узких кругах имен, Ремус чувствовал себя лишним. Что есть его искусство, позорно прячущееся в выдвижном ящике рабочего стола? Что есть он сам, проглоченный морем, выжатый до капли, потрепанный душой несостоявшегося поэта?       Толпа затаила дыхание, предвкушая новую страницу стихотворного сборника. Ремус же робел и мешкал, обводя взглядом собравшихся людей. Их лица смешались в одну огромную кляксу, запятнавшую его белоснежную рубашку, и Ремусу тотчас захотелось смыть её под горячим душем.       В горле — не на! — горящий парфюм,       Но лицо не пьяно, а зло и угрюмо.       Как загнанный яд в трясущийся улей,       Слово мертво — в него стрельнули пулей.       За спиной Ремуса тронулись тихие аккорды. Безымянный музыкант чутко следовал за ним, пряча дрожь в голосе за тревожными звуками. Ремус опустил паруса и бросился вслед за мелодией, позволив ей вести себя. Приплывут ли они к берегу? Найдут ли дорогу домой?       Тусклый фонарь задрожал и затих,       Замолчали и скрипки — признаться, у них       Струны натянуты: оголенные нервы.       Попросим прощенье у матушки-девы,       Жизнь святого солнца отдана зря;       Оно больше не встанет. Не наступит заря,       Я родился луной, ночь — моя колыбель;       Закроем глаза и ступим в темный туннель.       Он услышал свой вздох и спустился к толпе. Зрители зароптали: кто-то пытался вспомнить его имя, кто-то критиковал предсказуемую рифму, а кто-то просил вернуться на сцену. Ремус спешил на балкон, накидывая на плечи поддержанное пальто. Он словно оказался в теле юного гимназиста, впервые выступившего перед кругом друзей. «Что есть моё искусство?» — спросил тогда Ремус. «Что есть я, что есть моя жизнь, если не хитроумное сплетение строк, превращающих черновики в бесконечный роман?»       Гимназист мечтал о длинном романе, взрослый джентльмен писал лишь короткие повести. Лишь одна из них опубликована в Лондонском вестнике — мелким шрифтом под рубрикой еженедельных знакомств, спрятанная за скромным школьным прозвищем. Он уничтожил свой мир, уничтожил себя, скрывшись в каюте блуждающего корабля. Путь, по которому он хотел идти вперед, пришлось скрести ногтями, раня пальцы уродливыми чёрными ранами. Годы безмятежной жизни представлялись Ремусу телеграфными столбами, стоящими вдоль уносящейся в туман дороги. Он мог насчитать лишь девятнадцать из них, после которых изрезанные провода волочились по голой земле.       В свободное время Ремус зарабатывал на жизнь честным стенографистом. Иногда к нему приходили писатели, и его сердце сжимала ревностная тоска — он ненавидел печатать чужие романы, и делал это только из-за поднявшейся аренды его маленькой скромной квартиры.       Капитан Джеймс Поттер — его переход через Иордан, проводник в аристократический мир, билет в общество, к которому Ремус не принадлежит. Он часто задавался вопросом, почему его друг общался с ним, но так и не пришел к ответу.       Ещё сложнее оказалось понять, почему господин Блэк предложил выпить за его блестящий талант.       Где он, со своей королевской грацией, и где сутулость Ремуса — профессиональное, увы! — где соприкасаются их миры, если только не на причудливой террасе, где Сириус курил трубку с позолоченным мундштуком, а в портсигаре Ремуса лежала одинокая скрученная папироса?       Когда ты появляешься на свет вне брака и без желания обоих родителей, тебе приходится рано или поздно научиться существовать так, словно тебя никогда и не было. Будто бы всё, что у тебя есть — безликое тело и призрачные лохмотья. Отец не хотел его, ему дали чужое второе имя; мать, быть может, и любила его, но видела в нём корень всех несчастий и причину, из-за которой её возлюбленный решил покинуть общий дом. Ремус тоже не хотел себя в этом мире и позволил ему проглотить себя целиком. Весь его горячий подростковый пыл потушен морем, в котором он бесследно потонул. И нет, Ремус не жертва; это то, о чем он мечтал всю чертову жизнь — стать невидимым для материнских слёз, словно проблема исчезнет вместе с ним.       Его новая проблема — Сириус. Очевидная влюбленность богатого джентльмена стала доброй шуткой между Джеймсом и Ремусом, но чем глубже в лес, тем страшнее наблюдать за усиливающейся с каждой их встречей симпатией, в огонь которой Ремус, увы, время от времени подбрасывал свежие дрова. Быть может, он слишком слаб, а может, блэковские чары выключали его здравый смысл и отправляли на длительный покой; а может, Ремусу льстило внимание красивого мужчины, который смотрел на него так, словно во всем мире существовал лишь только он.       Было ли это так на самом деле?       Ремус пригубил виски и закашлялся; это самый отвратительный алкоголь, который он когда-либо пробовал. Его грудь сжала слабая тоска по горькому солёному джину с корабельного трюма, и сама мысль об этом заставила Ремуса улыбнуться. Думал ли он когда-нибудь, что будет скучать по джину? В далекой юности ему был противны спиртные напитки, но в открытом море они оказались единственным способом обезопасить своё тело изнутри. Джин, как ни странно, помогал избавиться от первых симптомов полинезийской лихорадки, и с тех пор Ремусу пришлось привыкнуть к его терпкому вкусу. В бокале Сириуса плескалось вино — тёмное, насыщенное, словно кровь из бурлящих вен. Он склонил голову и взял ладонь Ремуса в свою, прижав влажные губы к сухим костяшкам. Скулы Ремуса лизнул острый стыд за огрубевшую от простого труда кожу, и он довольно резко одернул руку, спрятав её в карман брюк. Сириус, ничуть не смутившись, отсалютовал своим бокалом и улыбнулся.       — Почему бы вам не целовать дамские руки? — Ремус бесцветно хмыкнул и опустил хрустальный бокал на серебряный поднос. — Смею предположить, что дарить им свой драгоценный поцелуй гораздо приятнее.       — Будьте осторожны со своими словами, господин Люпин. Иначе, — глаза Сириуса опасно заблестели, — иначе я решу, что вы ревнуете.       Ремус едва смог сдержать ласковую улыбку. О, этот милый джентльмен посчитал, что он ревнует! Ах, если бы Сириус знал, какие мысли клубились в голове Ремуса! Если бы богатая знать могла снизойти до проблем простолюдин и взглянуть на них сквозь призму суровой реальности!       — Меня интересуют только стихи. — Молвил он спустя минуту раздумий. — И, пожалуй, музыка вашего брата.       Глаза Сириуса вспыхнули холодным пламенем, и Ремус мысленно рассмеялся. До чего же он очарователен в своем искреннем гневе! Как мало на его памяти таких открытых душ, как же они ценны, особенно в обществе, построившем скупой циничный мир.       — Маленький мерзавец… — Пробормотал Сириус сквозь сжатые зубы. Он влил в себя пару глотков холодного вина и тотчас подобрел. — Впрочем, неважно. Главное, чтобы у вас была причина появляться на моих вечерах, а у меня была возможность слушать ваши стихи и мечтать, что вы посвящаете их мне.       И всё же Ремус рассмеялся. Он откинул голову назад и разразился громким грубым смехом, как это делали его знакомые матросы. Сириус обиженно замолк, и Ремусу пришлось взять себя в руки и извиниться за свою показную худородность. Казалось, она волновала господина Блэка меньше всего.       — Я прихожу не ради людей, господин Блэк. Я прихожу ради себя.       — О, бросьте. — Он небрежно махнул рукой. — Просто Сириус. Что же, вы, получается, не человек?       — Простите?       Сириус растянул губы в шаловливой улыбке. Его лицо разгладилось и приобрело оттенок нахальной мальчишеской красоты.       — Вы сказали, что приходите не ради людей, а ради себя. Выходит, вы — не человек?       Ремус вновь рассмеялся. Сириус выглядел ужасно довольным, довольным настолько, что забыл про остатки вина на дне своего бокала.       — Что за глупости, просто Сириус. Не могу поверить, что вас называют чертовски умным джентльменом.       — А вы… — Он наклонился к Ремусу, и его терпкое, как забродивший алкоголь, дыхание легло на покрывшуюся мурашками шею. — А вы запоминаете всё, что обо мне говорят другие люди?       Ремус поперхнулся и закашлялся. Его растерянный взгляд скользнул по редеющей толпе, пока не отыскал спасительный берег — спину Джеймса, который обменивался любезностями с тщедушным джентльменом в уродливой фетровой шляпе.       — Прошу прощения, господин Блэк, я вынужден вас оставить. Мне нужно вернуться к своему другу. — Ремус вежливо кивнул и поспешил к капитану, ощутив желание ослабить узел туго завязанного галстука. Ему почудилось, что взгляд Сириуса сопровождал его весь чертов вечер; сопровождал даже тогда, когда он сел в подъехавший кэб и растворился в угрюмой темноте.       Оказавшись в своей квартире, Ремус тотчас сел за письменный стол и взял перо в руки. Ему захотелось творить.

✧

      Сегодняшним вечером произошло самое настоящее чудо — Джеймсу удалось выяснить, где пропадает его прекрасный ангел, когда отрывается от клавиш рояля. Он чистил свои крылья на причудливом балконе, который оказался настолько узким, что появление Джеймса выглядело так, словно он вторгся в его маленький закрытый мир. Как ни странно, от Регулуса не пахло табаком, и в его руках не было трубки — он просто стоял, и его глаза, как предвестники снежной бури, были обращены к тёмному небу. Джеймс поднял взгляд, глупо ожидая чего-то и заметно расстраиваясь, когда небо ответило ему глухим молчанием. Может, он ждал, что звёзды сложатся в какую-нибудь фразу, посылая Регулусу особое послание. Иногда Джеймсу казалось, что море говорило с ним — предуждающе било ветром по матче, ласкало корабль нежными волнами и многозначительно затихало после страшной грозы. Почему бы звёздам не поделиться своими секретами с Регулусом? Почему бы ему не поделиться своими секретами с Джеймсом?       — Вы курите? — Его ровный спокойный голос вырвал Джеймса из шумного зала, где заиграл канкан. Он кивнул и вытащил свой именной портсигар.       — Я моряк. — Джеймс растянул губы в обезоруживающей улыбке. — Я не могу не курить.       Регулус бросил на него выжидающий взгляд, но он так и не достал папиросу.       — Почему вы вернулись из Парижа? — Спросил Джеймс, облокотившись о узорчатые перила.       — По той же причине, что и вы. — Губы Регулуса дрогнули в печальной улыбке. — Корабль всегда возвращается к берегу. Мой берег — сердце Лондона, хотя я всей душой ненавижу этот особняк.       Джеймс не ответил, проследив взглядом за тенью на чужом лице. Он прекрасно знал, почему братья не любили свое поместье — госпожа Блэк славилась деспотичностью и жаждой власти, которая, в итоге, загнала её в гроб и забила в крышку ржавые гвозди. Она стремилась выжать из своих детей то, что они так отчаянно пытались от неё скрыть, и спустя две недели после совершеннолетия Сириуса Вальбурга встретила свою злочасную пулю. Её жнецом оказался тщедушный толстый чиновник с дрожащей красной рукой, который отчаянно боялся за свое нагретое место в судебном совете. Судьба зло посмеялась над Вальбургой, задушив её ладонями того, кого она боялась в последнюю очередь. Спустя ещё месяц сердце господина Блэка не выдержало, и он отправился греть землю вместе со своей супругой. Джеймс познакомился с Сириусом в их славные семнадцать, когда его душа ещё не была омрачена утратой обоих родителей. Он знал о существовании ещё одного наследника, но во всех воспоминаниях Джеймса его лицо, как ни странно, окутывал расплывчатый туман. Всё, что он знал о нём — звёздное имя, какая-то академия (или консерватория?) в другой стране и бурлящие невыплаканным горем серые глаза.       Сириус говорил, что его брат — талантливый музыкант, но Джеймс никогда не интересовался, какой музыкальный инструмент покорил его сердце. Сириус говорил, что его брат уехал из Англии, но Джеймс никогда не спрашивал, в какую страну. Сириус получал от него письма каждый месяц, но Джеймс никогда не задавался вопросом, о чем они. Это не должно казаться удивительным, ведь на тот момент Джеймс уходил в море и думал лишь о соленом ветре, ласкающем его тоску по родному дому. Не должно, но Джеймс всё равно чувствовал себя виноватым. Виноватым, потому что пропустил так много, хотя его шторм — «его берег», подсказывало сердце — всё это время был так близко и одновременно слишком далеко.       — Вы хотите вернуться обратно? — Джеймс не должен спрашивать, но слова вылетели из его рта прежде, чем он успел подумать. Регулус пожал плечами и облокотился о резную колонну.       — Если бы я хотел остаться, я бы не приехал в Лондон. — Он наконец нашёл ответ, но произнёс его так аккуратно, словно боялся повредить замершее в воздухе ожидание. Ожидание чего? Джеймс не знал, но отчаянно пытался понять.       — Значит, ваш берег тут?       Регулус обратился к небу, и длина чужих изогнутых ресниц заткнули Джеймсу рот. Его ангел расправил крылья и приготовился к полёту, но ему что-то мешало — с чёрных перьев стекала густая смола, тёмная, как вино, которым Сириус угощал сегодняшних гостей. Джеймс ощутил острое желание схватить ангела за руку и прибить его якорь к балкону.       — Сомневаюсь. — Он сделал шаг вперед к резной двери, открывающей путь обратно в шумный праздный мир. — Мне нужно время, чтобы понять это.       Джеймс преградил ему дорогу и, со всей храбростью, текущей по его венам, обхватил лицо своего шторма тяжелой мозолистой ладонью. Как ни странно, сейчас в глазах Регулуса увядал печальный серый снегопад.       — Так поймите же, ангел.       Его просьба — нет, не просьба, Джеймс — капитан, он умел лишь приказывать — отозвалась вибрацией на сухих губах Регулуса. Отозвалась так, как звенел его рояль, расплываясь под лаской быстрых длинных пальцев. Это поистине чудное мгновение, и Джеймс едва ли успел попробовать нежные, подобно стыдливо раскрытому бутону, губы, как его оттолкнули к стене. Мгновение — и спина Джеймса ощутила её молчаливый холод. Опасно сверкнувшее лезвие коснулось его шеи и вжалась в побледневшую кожу.       Джеймс лишь бесстрашно усмехнулся.       — Не приближайтесь ко мне. — Регулус приставил к его горлу именной кинжал, который, как знает Джеймс, был подарком на совершеннолетие младшего наследника. У каждого члена семьи Блэк есть свой причудливый экземпляр — подарок Сириуса играл холодным пламенем вставленного в рукоять изумруда, а клинок Регулуса опоясывал тончайший, словно кружево, узор. В середине крестовины мерцал крупный рубин — такой же алый, как налившееся кровью сердце.       Его ангел на секунду дрогнул, стоило Джеймсу вытащить кортик из поясного ремня и прижать его острие к подбородку Регулуса. Он хищно оскалился, наблюдая за тем, как снежная буря в глазах напротив постепенно угасла и, в конце концов, окутала землю тяжелым сугробом.       — По парадным случаям я ношу сабли. — Джеймс небрежно провел лезвием по челюсти Регулуса. Он едва ли моргнул глазом. — Однажды наш корабль атаковали пираты, и с тех пор мой кортик всегда рядом. Попробуете ещё раз?       И, о боже, Джеймс поймал это. Вызов. Регулус смотрел с вызовом; с непоколебимой блэковской гордостью, с фамильным достоинством и холодным бесстрашием. Он опустил клинок в ножны и, не говоря ни слова, ушел обратно в дом. Джеймс расхохотался, глотая холодный осенний воздух. В его ушах звенел прощальный аккорд сегодняшнего вечера, но он знал — это всего лишь разминка для следующей пьесы.

✧

      Когда-то у Вальбурги Блэк был свой личный театр. Сириус блистал на сцене в уморительно коротких шортах и пересказывал шекспировские трагедии убийственно похоронным голосом, пока Регулус оставался в тени бархатной занавесы. С возрастом его старший брат потерял свой актерский дар (или же, как казалось Регулусу, решил его забыть) и, что вполне ожидаемо, возненавидел театры. Гордость Вальбурги превратилось в заброшенное одинокое здание; когда Регулус впервые приехал сюда, его лёгкие наполнились древней пылью. Он ощутил странное желание вдохнуть жизнь в то, что принадлежало мёртвому человеку. Как бы Регулус не относился к своей матери, он хотел впечатать память о ней в единственное место, которое она любила — впечатать, чтобы помнить, за что он её ненавидел и за что так преданно любил. Les grandperes ont toujours tort; Регулус сделал это место своим. Он пополнил скудный оркестр новыми инструментами из благородной Вены, перекрасил уродливые стены в насыщенный изумрудный цвет, набрал юных актеров-выпускников и взялся руководить постановками. В свободные от пьес вечера Регулус давал личные концерты, изменяя своему любимому роялю с его жалкой копией из дорогой слоновьей кости.       Сегодня Лондон утопал в ноябрьском плаче уходящей осени — декабрь неизбежно тянул свои уродливые руки и вонзал клыки холодного ледяного ветра. Прекрасный вечер, чтобы продолжить цикл «Времен года» наступившей зимой; именно на него пал выбор Регулуса, сидевшего перед приветливо скрипнувшим другом.       В перерывах между игрой выступали уже знакомые Регулусу поэты. С одним из них его познакомил Сириус — познакомил с такими горящими глазами, что Регулус тотчас понял, почему его брат, никогда не читавший поэмы, восторгался его талантом. Ремус похож на тоскливый ноябрь; его коричневый пиджак напомнил Регулусу замерзшую голую землю, а тёплые янтарные глаза грели огнем домашнего камина. Он зачитал эпиграф к следующей пьесе и, помедлив, позволил себе легкую импровизацию, пока Регулус готовился к выходу на сцену. Его слова — меткие, словно прорезавшая воздух пуля — прибили зрителей к стульям, и по залу пронесся благоговейный ропот. Регулус чувствовал улыбку Ремуса с закрытыми глазами, вечно скромную и извиняющуюся, будто он взял то, что ему не принадлежит.       После «Декабря» Регулус попрощался с публикой короткой фантазией, набросанной под впечатлением от одного стихотворения Ремуса. Тот, увы, уже покинул театр — наверняка вместе с Сириусом — но Регулус сыграет её снова. Завтра, если Ремус посетит их особняк.       Больше всего в театре Регулус любил небольшую гримёрную, созданную специально под его вкусы. Всё, что у него было из косметики — баночка дорогой французской пудры, подаренной его подругой. Его бледное лицо сияло под газовым театральным освещением, и Регулус избегал румян или, ещё хуже, белил. На черном столике с высоким зеркалом стояла фарфоровая чашка с душистым чаем — его маленький каприз, который успокаивал Регулуса после концерта. Каждая нота, звучавшая из-под его пальцев, отрывала частицу наглухо закрытого сердца, и делиться ею с жадно слушающими зрителями оказывалось слишком трудно. Иногда Регулус чувствовал себя так, словно истекает кровью, а порой он и сам стремился вложить кусок бьющейся артерии в раскрытые ладони покорной публики. В обоих случаях ему требовались пятиминутная передышка и душистый чай, но никак не смелый стук в дверь, которого Регулус ожидал в самую последнюю очередь.       Он сделал вид, будто не услышал беспокойство переминающегося с ноги на ногу незнакомца за дверью, но тот, будучи упрямым глупцом — о, Регулус начал догадываться, кому присуща столь диковинная комбинация одних из самых неприятных черт характера — постучал вновь, и он, скрепя сердце, позволил незваному гостю войти.       Джеймс Поттер встретил его по-мальчишески беззаботной ухмылкой и излишне вежливым поклоном; он оказался настолько низким, что его можно было бы принять за шуточный.       — Капитан! — Регулус ахнул, безо всякого удовольствия прикладывая ладонь к груди. Его лицо, всё такое же чопорное и сдержанное, не выражало никаких эмоций. — Чем обязан вашему неожиданному визиту?       — О, извольте. — Джеймс махнул рукой, словно не заметил притворство в чужом голосе. — Я всего лишь хотел повидаться с вами.       Кровь Регулуса забурлила благородным гневом, который он поспешил передать Джеймсу, вовсю рассматривающему его гримёрку.       — Лучше бы вы начали с извинений за свое поведение. — Его поджатые губы превратились в тонкую бледную нить. — Я сказал вам не приближаться ко мне.       При тускло горящих свечах лицо Джеймса казалось ещё более заостренным, чем обычно. Тёплая тень легла на его челюсть клинком, который лежал на бедре Регулуса, а тёмные глаза блеснули чем-то необыкновенным — тем, что ему не в силах разгадать. Джеймс сделал осторожный шаг вперед, словно он охотился за настороженно замершей ланью, и взял его ладонь в свою, целуя руку Регулуса.       — Прошу прощения за то, что оказался под дьявольским искушением вашей ангельской красоты и позволил себе смешать искусство с низменной человеческой похотью. — Он сжал его костяшки и провел губами от тыльной стороны ладони до тонких фаланг уставших после концерта пальцев, пока Регулус не выдернул их с требовательным выражением лица. — Мои искренние извинения, господин Блэк. Могу ли я как-то загладить свою вину перед вами?       Лицо Регулуса на мгновение смягчилось. Он прислонил ко рту китайский фарфор и сделал глоток остывшего чая, глядя в сторону.       — Можете. Покиньте гримёрную.       Улыбка Джеймса стала шире и ярче.       — Извольте напоследок решить одно дело, господин Блэк. Дело в том, что я, — он облокотился бедрами о столешницу и небрежно откинул за спину полы длинного пальто, — собираюсь стать спонсором вашего театра. Вы ведь не откажете мне в моем желании, верно?       Регулус бросил на него долгий молчаливый взгляд, словно ждал, пока тот одумается. Что же, его театр, как точно заметил Джеймс, и вправду нуждался в спонсорстве. У него есть целое состояние, которое он способен потратить на дюжину таких же зданий, но Регулусу важны не только деньги — ему необходимо признание, свежая публика, лица, которые смогут потянуть его маленькую сокровищницу за собой и открыть остальному миру. У Джеймса есть удачный козырь в рукаве — знакомства чуть ли не в каждой стране, у которой есть свой флот. Когда ещё Регулус сможет схватить такой лакомый кусок?       — Вы так уверены в своем превосходстве, капитан, что я не могу не помучить вас и не помедлить с ответом на ваше предложение.       Тем не менее, его лицо по-прежнему ровное и спокойное. Он лишь слегка приподнял брови, когда поднялся на ноги и пронёсся мимо Джеймса оглушительной бурей.       — Нет.       Стремительное кораблекрушение.       — Я ждал подобный ответ. Что же, тогда… — Джеймс прижал фетровую шляпу к груди и учтиво поклонился. — До скорой встречи, господин Блэк.

✧

      Ремус появлялся в театре все чаще и чаще. Иногда как артист, иногда как творческий руководитель, иногда как личный талисман Регулуса, когда тот был слишком занят бумажной работой. Однажды он и вовсе предложил Ремусу подумать над полноценной должностью штатного сотрудника. Работать с Регулусом оказалось не только легко, но и плодотворно — казалось, он мог понять его с первого вздоха, с первой буквы и с первого слова. У него удавалось раскрыть строки Ремуса с той стороны, о которой не догадывался даже сам автор; их совместные выступления оказывались особенно удивительными, когда они оба прибегали к импровизации. На такой случай Ремус припрятал пару-тройку черновых записей в кармане рубашки, но с каждым разом прибегал к ним все реже и реже. Творить — словно дышать. Не обдумывать будущий шаг, не застревать в прошлом и не пытаться выдавить из опустевшей чернильницы то, что уже давно высохло; Ремус просто делал вдох и говорил. Слова складывались в строки, строки — в историю, которая рисовала чудный дивный мир перед зачарованными взглядами слушателей. Порой этот мир не был светлым и радостным — увы, они жили в уродливое время — и тогда на пол падали искренние слёзы.       Ремус всерьез раздумывал над тем, чтобы бросить свой маленький душный кабинет и вернуться к тому, от чего он когда-то отрекся. Сомнения терзали его грудь, они вгрызлись в мякоть беспокойного сердца и шептали грубым отцовским голосом: «Не смей променять стабильность на глупую мальчишескую чушь». Регулус дал понять, что Ремус может раздумывать над предложением столько, сколько потребуется, но проблема в том, что он уже решил. Решил для себя настоящего, но не для своего будущего.       Сегодняшний концерт Ремус провел в дивном ложе рядом с Джеймсом. Кто бы мог подумать, что его капитана растрогает зингшпиль Кауэра! Когда-то он ворчал на юнгу, спрятавшего в своей каюте виолончель, ведь это, несомненно, лишний груз; сейчас он, Ремус уверен, сделал бы всё, чтобы на палубе красовался рояль. Либо он слишком устал после сегодняшнего дня — пришлось переписывать безвкусный бульварный роман светской дамы, которая, по всей видимости, просто пересказала один из своих бесстыдных снов — либо Регулус и вправду медлил, не желая расставаться с публикой. Когда он, наконец, скрылся за занавесом, Ремус попрощался с Джеймсом и спустился к сцене, бесшумно скользнув в гримерку. С некоторых пор Регулус просил приготовить две чашки чая, правда порой Ремусу казалось, что одна из них ждала кое-кого другого.       — Расскажите мне о нем. — Регулус выглядел возмутительно хорошо даже тогда, когда его щёки раскраснелись от усердной игры, а влажные волосы прилипли ко лбу. Ремус спрятал улыбку за фарфоровой чашкой — что ж, он не ошибся.       — Он не пропустил ни один ваш концерт.       Губы Регулуса недовольно скривились, а взгляд стал более требовательным и капризным. Ремус подумал об их сходстве с Сириусом.       — Расскажите мне то, чего я не знаю.       — Если я скажу правду, вы подумаете, что Джеймс послал меня к вам, чтобы я представил его в выгодном свете. — Ремус сделал глоток горячего чая и осторожно продолжил. — Но я не знаю людей с более добрым сердцем, чем у него.       Регулус печально улыбнулся и опустил чашку на белоснежнее блюдце.       — Вот как? Пока я почувствовал лишь легкую недалекость и безрассудность.       — Я не говорил, что он этим не наделен. — С губ Ремуса слетел короткий смешок. Он медленно прочистил горло и отвел взгляд в сторону, подбирая слова. — Джеймс не позволял себе любить, и это самое ужасное, что он мог с собой сделать. В нём слишком много нежных чувств, но… Мы не знали, когда вернемся назад. Мы не знали, в каком порту окажемся; не знали, насколько долго наши ступни чувствуют под собой твёрдую землю. Джеймс запретил себе влюбляться, и теперь его сердце рвётся вперед, готовое поделиться всем тем, что он так бережно копил в себе долгие годы. В ином случае я бы предостерег его горячую голову, но глядя на вас, господин Блэк, могу сказать — вы сделаете это за меня.       В комнате воцарилось тяжелое молчание. Ремус провел кончиком пальца по ребру изящной чашечки, размышляя над тем, что она стоит дороже, чем его сегодняшний костюм.       — Каждому моряку положен свой берег, не так ли?       — Нет. Ему нужно судно, которому он сможет доверять. — Ремус бросил взгляд на Регулуса. Его профиль смотрел глубоко вдаль, словно он пытался найти корабль, пропавший за призрачным горизонтом. — Вы боитесь им стать?       Регулус вскинул брови. На мгновение Ремусу показалось, что он пересек черту — чужие глаза смотрели остро и колко, будто собирались осудить его, но в последний момент передумали и успокоились. Регулус поднялся со стула и одернул пиджак, элегантным движением смахнув с него невидимую пыль.       — Я ничего не боюсь, господин Люпин.       — И поэтому не позволяете себе любить?       Регулус закашлялся. Он явно не ожидал такого вопроса, но Ремус решил не забирать его назад, а выстрелить пулей в беззащитную голову. Мгновение — и в комнате восцарилась угнетающая тишина. Секунда — и на лице Регулуса вновь ледяное спокойствие, которое отчего-то согрело Ремуса.       — Всегда предпочитал сушу. Видите ли, я не умею плавать. — Его губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Кто знает, что может случиться в открытом море.       Ремус кивнул и прислонил чашку к губам. Регулус начал перебирать ноты — он уже планировал следующую постановку с приглашенной актрисой из Вены. Ремус виделся с ней на прошлой неделе, и её милый австрийский акцент напомнил ему об отце. Уродливое детское воспоминание спряталось под впечатлением от приятного знакомства, и теперь Ремусу искренне интересно взглянуть на Джульетту в её исполнении.       — Рассказать вам о своем брате?       Вопрос Регулуса обрушился на голову Ремуса внезапным сугробом. Он приложил ладонь к груди и почувствовал лихорадочный стук бьющегося под пиджаком сердца.       — Что? Зачем?       — Он влюблен в вас.       Ремус знал. Знал, хотя Сириус никогда не говорил это вслух. Он знал, но слышать подобное заявление от Регулуса, осторожно выбирающего каждое произнесенное вслух слово, слишком... необычно. Это выбило его из колеи, и Ремус долго молчал, прежде чем бросить на Регулуса обиженный взгляд.       — Я слышал это от всех, кроме него самого.       А имел ли он право обижаться?..       — Блэки не любят прямые признания. — Регулус гордо вскинул подбородок и скрестил руки на груди. Ремус грустно усмехнулся и отзеркалил его жест. В исполнении Регулуса он сочился изяществом, Ремус же прятал упрямое сердце за твёрдым предплечьем.       — Блэки — заносчивые глупцы.       Регулус бросил на него испытывающий взгляд. Ремус смотрел в ответ — пристально и уверенно. В конце концов, их губы дрогнули в понимающих улыбках. Регулус опустил напряженные руки и сел в кресло напротив зеркала.       — Думаю, мы могли бы подружиться. Если, конечно, вы не собираетесь разбить моему брату сердце, иначе я буду вынужден растерзать ваше в ответ.       — Боюсь, это невозможно. — Вздох Ремуса пробил прокуренные легкие и опустился на раскрытые ладони печалью о том, что ещё не успело случиться. — Сириус разобьет мое раньше, чем я успею дотронуться до его груди.       Регулус поднял брови и отчеканил на обтянутом бархатом подлокотнике ритм сегодняшней мазурки.       — И поэтому вы не торопитесь вложить свое сердце в его руки?       Ремус достал из кармана портсигар и бросил на Регулуса вопросительный взгляд. Тот кивнул, и он вытащил туго завернутую папиросу — старая привычка бывшего матроса. Ремус обхватил мундштук губами и наполнил легкие густым табачным дымом.       — Нет, господин Блэк. — Он прикрыл расслабленные веки и сделал глубокую затяжку. — Предугадывая ваш вопрос — я не боюсь. Просто всё это крайне бессмысленно.       Регулус нахмурился. Ремус, видя его застывшее в воздухе недоумение, раскинул руки в стороны, словно захотел обхватить всю комнату. Весь чёртов мир — горький, сложный и несправедливый.       — Все это — бессмысленно. Эта любовь, увы, обречена. Не то время, не те нравы, не те цели, не… — Он оборвал себя на полуслове и поджал губы. — Это всё не для нас.       Молчание легло на их плечи тяжелым грузом. Не было ли это глупым оправданием тревожного сердца, которое так отчаянно боялось остаться истерзанным? Что есть «нужное» время и когда оно наступит? Дым клубился и поднимался вверх, к маленькому открытому окну, пока не достиг тёмного звёздного неба. Не было ли всё это страхом холодной бесчувственности? Как легко вложить свою ладонь в чужую руку и позволить украсть скромный поцелуй! Как тяжело вложить кусочек своего сердца и позволить украсть свою спокойную мечту!..       — Мы просто боимся. Вы, господин Блэк, и я. — Ремус потушил папиросу и бросил окурок в пепельницу. Регулус не курил, но добыл её ради него. — Боимся и яро отрицаем это.       Страх… То, что делает их человечнее. С тех пор, как Регулус похоронил обоих родителей, он думал, что лишился страха. В детстве его пугали мостовые крысы, треск крылатых насекомых, прилипшая к глазам пугающая темнота, летняя гроза, агрессивный пудель старшей кузины — словом, всё, что окружало плаксивого мальчика, растущего в серебряной клетке. С возрастом Регулус научился игнорировать всё, кроме одной вещи — боязнь потерять тех, кто ему дорог. Ему казалось, что вместе с ушедшими людьми он отрывал частицу себя, которая больше никогда не затянется. Эту рану нельзя зализать, зашить, обмотать марлей; она продолжит гнить, пока из неё не начнет сочиться черный гной и густая мертвая кровь.       Как выяснилось, время согревает тоскующую душу и приводит её к покою. Регулус решил, что ему легче и вовсе не ступать на эту извилистую тропу. Зачем привязывать себя к другому сердцу, если ваши пути рано или поздно разойдутся? Было ли это глупым решением, или его мыслями управлял навязчивый страх близости своей души с чужой, такой пугающей и неизвестной?       — Пожалуй.       Страх и желание любить. Дуэт одних из самых человечных эмоций рождало зверский голод. Голод по теплу и нежности, который Регулус спрятал за вежливой улыбкой.       — Вернемся на сцену? У меня есть для вас подарок. — Он поднялся с кресла и, на секунду замешкавшись, опустил холодные пальцы на ладонь Ремуса. — Я на днях набросал кое-что. Послушаете?       Ремус растянул губы в ласковой улыбке, и голод Регулуса стал более терпимым. Что ж, первой нитью, привязывающей его к другим людям, может оказаться дружба.       — Конечно, друг мой. Идемте.

✧

      Регулус знал, кто постучал в дверь его гримерки. Знал, что за ним наблюдали весь чертов вечер. Знал, на что он шел, когда позволил Джеймсу войти внутрь. Знал, почему его глаза горели жадным огнём, словно ему мало частых концертов, где он может увидеть его, Регулуса; увидеть и услышать, потрогать его раскрытую, как нотная партитура, душу.       — Знаете, что я играл сегодня? — Регулус закатал бархатную ткань длинной перчатки и спустил её к пальцам, откинув элегантным броском на туалетный столик. Его новый маленький каприз или, точнее, аксессуар, который он надевал на руки после каждого выступления. — «Des dichters herz» Эдварга Грига. Сердце поэта, сердце уважаемого господина Люпина. Я играл для него. — Регулус не отказал себе в удовольствии бросить взгляд на Джеймса. — Вам понравилось?       — В таком случае, вам следовало бы спросить у него, а не у меня. — Он отозвался ровным голосом и неестественно откашлялся. — Тем не менее, вы, как и всегда, блистательны. Я преклоняюсь перед вашим уникальным даром, ваше исполнение способно заменить целый театр с труппой актеров, ведь ни один из них не тронет мое сердце так, как делаете это вы.       — Что же, — Регулус поднялся с кресла и снял вторую перчатку, взяв её в руки. — Я бы спросил у господина Люпина, но ко мне пришли вы, а не он.       Лицо Джеймса не дрогнуло, но его губы… На мгновение Регулусу показалось, что он вонзит их в кожу, разорвет её и жадно проглотит. Капитан Поттер, как и всегда, нахально красив, но сегодня на его поясе красовалась сабля — длинная, изогнутая, в кожаной кобуре. Регулус скосил взгляд и провел указательным пальцем по расписанной золотом рукояти.       — Вы хотите, чтобы на моем месте был он, а не я? — осторожный вопрос Джеймса повис в воздухе дамокловым мечом. Регулус прикоснулся к его лицу бархатной перчаткой и не отказал себе в удовольствии очертить напряженные скулы чёрной тканью. Джеймс благоразумно молчал и, почти не дыша, смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых плескались янтарные реки обожания, ревности, голода, восхищения, преданности…       — Я хочу вас. — И, прежде чем Джеймс тяжело вздохнул, Регулус вернулся к своему креслу, опустившись на мягкий подлокотник. — И ваши рассказы о море. Как называлось ваше судно, капитан?       Его губы приняли форму удивленной «о», а вылепленные из мрамора скулы чудно раскраснелись. От статного джентльмена в Джеймсе осталось лишь тело античной греческой статуи — его порозовевшее лицо озарила неловкая мальчишеская улыбка, а руки заняли себя шлифовкой именного портсигара. Регулус, к своему сокрушительному неудовольствию, вдруг нашёл этот вариант капитана Поттера чертовски очаровательным. Ему шли года, но больше всего Джеймсу шла юность, вспыхнувшая морщинками вокруг смеющихся глаз. Вдруг Регулус понял — он даже не знал, сколько ему лет.       — «Северный олень». — Джеймс мечтательно улыбнулся и поднял глаза к небу, словно оно хранило одно из самых приятных воспоминаний уплывшей к горизонту молодости. — У меня был личный ялик с одной единственной мачтой. Я назвал его «Лань», потому что мы перевозили эту лодку на основном судне. Однажды нам довелось побывать на севере Франции, где находилось множество устричных отмелей. Их владельцы часто жаловались на пиратов, ворующих улов. Один из моих матросов забрал «Лань» и без разрешения внедрился в их логово, притворившись неопытным новичком. Хорошо, что один юнга заметил его отсутствие — нам удалось организовать заслон между отмелем и берегом, после чего полиция сделала своё дело и арестовала пиратов. Но, — Джеймс добродушно хмыкнул, — тогда я уже успел попрощаться с «Ланью» и похоронить её на дне безымянной французской речки.       Регулус задумчиво прижал пальцы к губам.       — Ситуация, мягко говоря, сложная. Тому матросу удалось остановить браконьеров, но он посмел посягнуть на вашу собственность. Он понёс наказание?       — Да. — Джеймс усмехнулся. — Он стал моим другом. Имя этого матроса — Ремус Люпин.       Регулус попробовал представить Ремуса в белой парусиновой рубашке, в свободных брезентовых штанах и в соломенной шляпе с цветной тесьмой. От него наверняка пахло джином, солью и порохом, и Регулус почувствовал необъяснимое желание узнать, остался ли на коже Джеймса запах французского бриза. Были ли они у берега его нежно любимой Гаронны? Пересекало ли судно Джеймса устье Жиронду, останавливались ли они в порту Ле-Вордон, смотрел ли капитан на вершину Санси, гордую и благородную, глядя на которую Регулус отчаянно скучал по родным британским холмам? Скучал ли Джеймс, стоило ему взглянуть на величественные вулканы, думал ли он о родном Котсуолдсе? Регулус ощутил себя по-глупому взволнованно, представив, что их посещала одинаковая тоска, хотя они даже не знали имен друг друга. Они не были знакомы, но дышали в унисон, думали об одних и тех же вещах, делили мечты и печаль, счастье и тоску, радость и желание вернуться домой в серый хмурый Лондон…       На голове Джеймса красовалась сидевшая вдоль двууголка с позолоченным галуном на резных бортиках, и Регулус внезапно захотел увидеть Джеймса в парадной форме. Ах, они наверняка носили белые жилетки с серебряной каймой и пушистыми кистями! Он прикрыл веки и представил экипаж «Северного оленя» в заснеженной тёплой одежде. Прелестно, просто прелестно. Так мягко и тепло. Так подходит их капитану.       — Вы когда-нибудь пользовались своей саблей, Джеймс?       — Вы хотите проверить? — На чужом лице нарисовалась нахальная улыбка и, как ни странно, она обрадовала Регулуса, хотя по-прежнему продолжала его раздражать. Он покачал головой и опустил подбородок на ладонь, и Джеймс сел в кресло напротив, скрестив пальцы. — Говорят, в последнее время в Лондоне слишком много преступников, но на воде их не меньше. На нас нападали испанцы, и… — Он замолк и бросил взгляд на Регулуса. — Пришлось вооружиться оружием, чтобы спасти свою жизнь. Море, как адмирал, никому не повинуется. Внезапно наступивший шторм разъединил побоище.       Джеймс вновь взглянул в чужие глаза — пронзительно серые, туманные и чертовски пленительные. Может, шторм пришел не просто так? Может, море решило спасти его и избавить экипаж от кровавой резни?       — Море кого любит, а кого губит. — Шепот Джеймса, едва различимый за шумом снующих по коридору актёров, окутал Регулуса невидимой дымкой. Он отвел взгляд и обернулся к зеркалу, встретившись со своим побледневшим лицом. Слова Джеймса застыли в его венах страхом за то, что избежал капитан, пока их не сменила отчаянно глупая мысль: «а что, если…» Что могло бы случиться, если бы Джеймс не оставил море? Что бы произошло, если бы он не решил спустить якорь и вернуться к берегу?       Что было бы с Ремусом, его скромным другом, так страстно влюбленным в поэзию? Кто бы воплотил мечту за него? Кем бы был Регулус без знакомства с ними?       — Расскажите мне в следующий раз о том, как вы влюбились в море.       Джеймс уже знал ответ на этот вопрос.       «Я не влюблялся в море. Я просто захотел оказаться ближе к шторму».