Лондонский шторм

      Хмурый Лондон встретил июнь мрачным летним дождем. На полке рядом со шкафом из слоновьей кости красовалась чёрная фетровая шляпа с длинной вуалью. Она портила светлый гардероб Лили уродливой кляксой и, как по иронии судьбы, отлично вписывалась в холодное дождливое лето. «Не сегодня», — подумала она и накинула на плечи нежную кружевную шаль. Её уже успели побеспокоить утренней корреспонденцией, которой Лили решила скрасить пасмурное утро.       На днях ей улыбнулась удача взять интервью у одного из самых популярных английских писателей, и тираж «The Illustrated London News» взлетел до удивительных цифр. Город готовился к крупному музыкальному фестивалю, и Лили, как почетный гость, получила два бесплатных билета. Траур закончился полгода назад, и теперь она могла посещать даже такие людные мероприятия. Время от времени Лили съедала совесть, ведь первое, что она сделала, сняв чёрную вуаль — развелась с Джеймсом. Да, этот брак был фиктивным и душил их обоих, ограничивая и свободу, и отданные другим людям сердца, но на публике Лили должна была играть роль преданной супруги, раз уж у неё не вышло стать матерью. О, как она устала от злых сплетен и острых языков болтливых служанок, которые с удовольствием обсуждали раздельный сон молодой пары! Как ей надоело принимать у себя старшую сестру, бросающую на неё чопорный взгляд и как бы невзначай сообщающую о скором рождении своего первого сына! Петуния давилась гордостью, ведь именно её будущий ребенок станет любимым внуком; что бы она сказала, если бы Лили заявила, что они с Джеймсом не планируют детей? О, а её муж, Вернон? Препротивный судья с большим красным носом и тщеславной физиономией, который всё время пытался унизить Джеймса, намекнуть на его безрадостное положение и кольнуть пренебрежительно-оскорбительным «капитан». Лили устала, чертовски сильно устала от беспорядка, в который превратилась её жизнь, и, видит Бог, единственное, что поддерживало огонь внутри неё — надежда на конец. Быстрый безболезненный конец, о котором она мечтала каждую ночь, опуская пылающие надеждой рыжие волосы на шелковую подушку.       Лили оторвала взгляд от письма из издательства и посмотрела на полку с позолоченными рамками. Где-то среди них был отец в своем любимом тёмно-коричневом камзоле с брошью в виде зеленой стрекозы. Он занимал практически всю фотографию, оставив худенькой тоненькой матери скромное местечко по правую сторону от гордо распрямленных плеч. Мистер Эванс покинул этот мир спустя три месяца после свадьбы своей младшей дочери, подхватив острую жемчужницу. Маменька, преданно его любившая, отказывалась покидать спальню больного и сидела у его кровати до тех пор, пока не заболела вслед за ним. Родители Лили угасали с каждым днем, в один из которых, крепко взявшись за руки, ушли в одно и то же время. Она не любила смотреть на своего отца, взирающего на неё строгим черно-белым взглядом. С его смертью Лили впервые ощутила свободу и, к своему ужасу, начала наслаждаться ею. Конечно, она обронила немало горьких слёз, оплакивая кончину родителей, но уже через два месяца глубокого траура Лили подала на развод. Петуния до сих пор не простила ей этот поступок — сестра считала, что она опозорила не только себя, но и её маленькую семью, разорвав недолгий брак сразу после смерти родителей и выставив себя перед обществом глупой легкомысленной девицей.       Лили ненавидела это. Ненавидела наслаждаться чувством свободы и отсутствием лжи, радоваться своей тихой спокойной жизнью; ей казалось, что она недостаточно горевала, что её скорбь затмила счастье беззаботной разведенной женщины. Лили чувствовала себя ужасной дочерью, ведь какая-то часть её сердца тайно ликовала, стоило ей освободиться от строгих семейных консервативных уз. Она строчила километровые исповеди Пандоре, такой понимающей, волшебно доброй и читающей каждое её слово, каждую сумбурную строчку; Лили казалось, будто её душа исцелялась с каждым отправленным письмом. После свадьбы их переписка стала удушающе формальной и ожидаемо редкой, но Пандора продолжала искренне поддерживать её, хотя теперь её послания были гораздо более поверхностными. Она рассказывала о своих концертах, о путешествиях, о новом рецепте пышных французских булочек и о вкусе домашнего варенья тетушки из маленькой уютной лавки, но никогда о том, что вдохновило её на создание новой песни, о чем она думала, когда гуляла по полям Верхнего Прованса, какие сны тревожили её голову. Пандора, как и обычно, вежлива и мила, но её душа наглухо закрыта, а Лили всё никак не могла найти ключ от сердца таинственной луны. Открыто ли оно до сих пор? Любила ли Пандора своего мужа, о котором упомянула всего лишь один раз после своей помолвки? Считала ли она Лили навязчивой мухой, тяготила ли её их странная дружба, омраченная так и не сбывшимся «а что, если?..»       В дверь вежливо постучали, и в кабинет зашла старая служанка с чопорно поджатыми губами. Лили оторвала взгляд от пергамента и закатила глаза. Она искренне не любила Эмму, препротивную женщину преклонного возраста с канувшими в лету консервативными взглядами. Служанка считала, что благопристойной даме не стоило принимать у себя дома бывшего мужа. Она часто роптала на их с Джеймсом развод и считала нелепой продолжающуюся после такого возмутительного поступка дружбу; Лили держала её лишь в память о покойной матери, покинувшей этот мир пару лет назад.       — Миссис Эванс пришло письмо. — Она намеренно ошиблась и вскинула морщинистую руку, подав Лили светлый конверт с сургучной печатью. Её сердце горько сжалось, и она проигнорировала вольность вредной служанки, вперившись помутневшим от нахлынувших слёз взглядом в имя отправителя.       Пандора де Розье-Лавгуд.       Её потерянная луна.       — Миссис Эванс нужна моя помо…       — Оставь меня в покое! — Воскликнула Лили и взмахнула пышной розовой юбкой. Эмма задохнулась от столь вопиющей наглости, но покорно вышла в коридор. Лили бросилась к письменному столу и, решительно смахнув с него кипу рабочих бумаг, разорвала конверт дрожащими руками. Пергамент пах нежной лавандой, и она в сердцах прижала письмо к груди. Её луна! Её любимая, таинственная, волшебная луна! Лили обратила внимание на размер послания и разочарованно вздохнула — в последнее время Пандора крайне не разговорчива, и каждое её слово ощущалось ценнее любого существующего на Земле сокровища.       «Mon Soleil!       Не беспокойся о моем здоровье — лёгкая простуда упорхнула вместе с приходом долгожданной весны. Нежные птицы долины Луары излечили мое больное горло своим дивным пением и научили меня нескольким интересным приемам. Я приютила воробушка с подбитым крылом — бедняжка ворковал возле моей корзины и клевал подсохший эклер. Он поживет со мной до воробьиной ночи. Я помогу ему не попасть в пекло.       Твоя новая статья, как и всегда, остроумно чудна. Я бы хотела, чтобы твоя газета продавалась в Париже. Представь: она, я, тосты на завтрак и зелёный чай… Никакого молока, mon soleil, только холодные густые сливки. К слову, я буду на фестивале. Дарю тебе розовую камелию с полей Гранд-Шартрёза. У входа в парк продают чудесные разноцветные леденцы!       По-прежнему ничья, но вечно покорная,       Пандора де Розье-Лавгуд.»       Лили сжала пальцы, чувствуя, как короткие ногти впились в ладонь ноющими красными лунками. Только её луна могла так небрежно сообщить о своем скором прибытии в Лондон! О, неужели она увидит её спустя долгие два года? Две весны, два лета, две печально дождливых осени и бесконечно мрачная зима, после которых Лили снова встретит её. Счастье охватило каждую клеточку её тела, заставив вскочить со стула и прижать засохшую камелию к влажной щеке. В голове всплыли всевозможные варианты их будущей встречи, пока Лили не осознала одну важную вещь — она почти ничего не знает о новой Пандоре. Мысль об этом пронзила согретое радостной вестью сердце, и Лили опустилась на кровать спрятавшимся за тучей солнцем. Хотела ли она её видеть? О чем они будут говорить? Хотела ли её луна, поет ли для неё песни тёмными холодными ночами, греет ли белым таинственным светом?       Из её груди вырвался тяжелый вздох. Лили предстояло выяснить, ждала ли её Пандора так, как Солнце ждало свою Луну.

✧

      — До премьеры ещё несколько часов. — Тихо произнес Сириус и опустил ладонь на плечо Ремуса. Тот нервно вздохнул и провел ладонью по волосам. С некоторых пор улицы Лондона заполонили электрокэбы, и Сириус, вдохновившись новой модой, приобрел шестиместный автомобиль, в котором, впрочем, разъезжали лишь двое. Ремус не доверял скрипящему электромотору, но молча терпел, видя, как Сириус наслаждается поездкой.       — Знаю. — Он проследил взглядом за украшенными элегантными перстнями пальцами, которые крепко сжали кожаный руль и повернули его в сторону театра. — Я просто беспокоюсь.       Сириус припарковался напротив маленькой уютной кофейни и мягко улыбнулся. Его ладонь прикоснулась к чужой щеке, и Ремус невольно поддался вперед, отчаянно желая продлить этот нежный миг.       — Фрэнк — лучший актер из всех, кто у нас был. У него потрясающий баритон, он влюбил в себя публику ещё будучи Фаустом. Эта постановка попадет на первые страницы всех городских газет. Я знаю это.       Ремус покачал головой и, вздохнув, отвел взгляд в сторону. Он знал, что Фрэнк в роли Призрака Оперы покорит сердца зрителей так, как Кристина покорила сердце Эрика, но не мог избавиться от легкой тревоги перед скорой премьерой. В этот раз им пришлось поработать не только над декорациями, но и над тем, что не смог сделать ещё ни один театр. А вдруг всё пойдет не так, как надо? Секундная паника исказила лицо Ремуса, и Сириус не придумал ничего лучше, как стереть её своими губами.       — Ты с ума сошёл! — Воскликнул Ремус и, воровато оглянувшись по сторонам, откинулся на кожаную спинку пассажирского кресла. Сириус рассмеялся и прижал свои пальцы к губам, чтобы прикоснуться ими к уголку чужого рта. Смуглые щёки Ремуса едва заметно покраснели, и он хлопнул Сириуса по колену, облокотившись о дверцу автомобиля. — Поторопись. Хочу успеть к прогонке увертюры.       Сириус мечтательно улыбнулся и завел двигатель. Регулус прибыл в Лондон неделю назад и, едва отдохнув после долгой дороги, сразу же согласился вести оркестр. Ему понадобилось всего несколько репетиций, чтобы запомнить фортепианные партии, и Сириус знал — если Регулус вернулся в театр, значит, эта постановка будет фееричной.       Они остановились во дворе театра, который уже успел пережить свою первую реставрацию. Ремус прислонился к колонне и, достав матросскую трубку, закурил. Сириус едва заметно поморщился и взмахнул тонкой папиросой, присоединившись к едкому соленому дыму. Иногда море скучало по Ремусу, и на его скулах просыпались бледные веснушки. Скучал ли Ремус по морю? Никогда. Он пыхтел курительной трубкой и думал о том, как приятно чувствовать землю. Его колено прислонилось к бедру Сириуса, который снял твидовый пиджак и прижался к плечу Ремуса белой крахмальной рубашкой. Сигаретный дым красиво окутал его острую челюсть и осел в ложбинке меж бесстыдно узких ключиц. Сириус проследил за чужим взглядом и, нагло ухмыльнувшись, расстегнул верхнюю пуговицу. Ремус поднял брови, но ничего не сказал. Ему нравилось видеть шею Сириуса, которую опоясывал живой ошейник из свежих мелких синяков. Пока он заклеймен, Ремус может молчать.       Регулус уже сидел за старым добрым другом и прогонял заключительную часть. Он сморщил нос — совсем как Сириус — и попросил вошедшего в зал Ремуса распахнуть высокие окна. Регулус ненавидел запах сигарет, и его брат, прекрасно это зная, встал у него за спиной, облокотившись о напряженное от раздражения плечо. Ремус растянул губы в улыбке, наблюдая за их шутливой перебранкой. Он бы соврал, если бы сказал, что не соскучился по этому — Сириус выглядел невероятно счастливым, а Регулус, хоть и его настоящее лицо по-прежнему скрывала хмурая серая маска, вел себя крайне спокойно и расслабленно. Они ни разу не говорили о Джеймсе, и Ремус не знал, стоило ли ему приглашать его на сегодняшнюю премьеру. Одна его часть возмущенно спрашивала, почему он не должен был этого делать — Джеймс отдал немало сил, чтобы помочь поднять театр с колен; их самый близкий друг не пропустил ни одной постановки, хотя Регулус не появлялся в Лондоне долгих два года. Другая же часть коварно кусала за стыдливо горящие уши и говорила, что из этого не выйдет ничего хорошего. Джеймс не знал о возвращении Регулуса и, видит Бог, лучше бы оставался в неизвестности и по сей день. Иначе…       — Добрый вечер. — Перед их глазами появилась миловидная девушка с причудливой прической, украшенной жемчужными бусами. Она сделала изящный реверанс и, бросив на Ремуса быстрый взгляд, растянула губы в улыбке. — Приятно познакомиться, джентльмены. Я — Пандора.       Её речь сквозила очаровательным французским акцентом, и Сириус представился на её родном языке, поцеловав тонкую белую руку. Ремус вежливо склонил голову и повторил его жест, сжав ладонь Пандоры на пару секунд дольше, чем гласил этикет.       — Регулус писал о вас в своих письмах. Я бесконечно рад возможности познакомиться с вами лично и поблагодарить за столь приятное сотрудничество. — Ремус вежливо улыбнулся. — Когда-то я не смел даже мечтать о том, что мои стихи смогут стать основой для песен. Сочту за честь услышать их в вашем исполнении.       Пандора зарделась и опустила ладонь на плечо Регулуса, сидевшего за гордо скрипнувшим роялем.       — Это заслуга моего талантливого друга. Я всего лишь исполнила то, что создали ваши сердца.       Ремус мягко покачал головой.       — Ваша душа пела то, что создали мы. Вы вложили в неё частицу себя и, поверьте мне, именно благодаря вам эта песня смогла влюбить в себя холодного бесстрастного зрителя.       Пандора наигранно вздохнула и откинула выбившийся из прически локон за спину. Она шутливо скрестила руки на груди и обратилась к Регулусу, который едва сдерживал смех.       — Ma fleur! У тебя такие упрямые друзья. Только не говори мне, что твой frère точно такой же!       Сириус тотчас оживился и гордо вскинул голову, сжав плечо Регулуса с противоположной стороны.       — Мой дорогой братец взял от меня лишь самое лучшее.       — К сожалению, — Регулус развел руки в стороны, — лучшее, что я мог взять от тебя, Сириус — это внешность.       К хохоту Ремуса присоединился звонкий смех Пандоры, и он почувствовал, будто влетевший в зал прохладный летний ветер согрелся и окутал его невесомыми объятьями. На лице Регулуса промелькнула улыбка, и Ремус расслабил плечи, обменявшись с Сириусом короткими быстрыми взглядами.       «Я разорву за него», — сказал он.       «Я помогу тебе», — ответил Ремус.

✧

      Джеймс сидел один. Друзья оставили ему почетное место в ложе, а сами спустились к сцене, чтобы своими глазами проследить за полетом огромной белоснежной люстры. Джеймс затаил дыхание, наблюдая за тем, как она медленно поднималась вверх, звеня переливающимися кристаллами. В наступившей темноте он едва заметил Лили, занявшую место рядом с ним. На её коленях лежал рабочий портфель, а пальцы крепко сжимали тёмное орлиное перо.       — Всегда наготове?       — А как же. — Фыркнула Лили и, перевернув страницу блокнота, занесла перо над бумагой. — Заголовок о первой в Лондоне премьере «Призрака оперы» должен быть моим.       Джеймс что-то пробормотал и неразборчиво хмыкнул. Лили улыбнулась, понимая, что он хочет узнать, почему все так встревожены новой постановкой, но гордость мешала спросить прямо.       — Роман печатался в парижской газете, он ещё не успел выйти отдельной книгой. Как мне известно, — Лили таинственно понизила голос, — до сих пор её ставили только в частных французских театрах. Эта пьеса очень затратна — Сириус распорядился сконструировать орган с семью тысячами труб и несколько месяцев подряд искал для него достойного музыканта. А какие декорации!.. Я помогла найти мастера, который взялся за люстру. Признаюсь, её размеры впечатляют.       Джеймс слабо кивнул, зачарованный мрачной увертюрой. Голубые фонари замигали торжествующим светом, и серебряные трубы инструмента вспыхнули холодным пламенем надвигающейся тревоги. Люстра остановилась в середине высокого потолка, разрисованного библейскими мотивами, и орган устрашающе замолк. На сцену вышла Кристина в удивительно воздушном платье и, прижав ладони к груди, запела.       Думай обо мне, думай обо мне с нежностью,       Когда мы расстанемся.       Вспоминай меня время от времени,       Пожалуйста, обещай, что будешь пытаться.       Когда ты поймешь, что       Хочешь забрать свое сердце и быть свободным,       Если когда-нибудь у тебя будет время,       Подумай обо мне.       Джеймс отвел взгляд от сцены и снова посмотрел на Лили, которая, прикусив губу, яростно строчила в своем блокноте. Её длинные медные волосы упали на исписанную бумагу и прикрыли лицо; Джеймс пытался понять, какая эмоция спряталась в её глазах, но быстро отказался от этой затеи.       Вслед за Кристиной на сцене появился Фрэнк, облаченный в костюм бравого виконта. Джеймс знал его — они познакомились на одной из многочисленных репетиций. Фрэнк вместе с Алисой, исполняющей роль Кристины — их лучшая находка за последний год. Их юные плечи несли тяжесть многолетнего опыта, который придал изумительному таланту профессиональную огранку. Их голоса, сильные, яркие и живые, окутали Джеймса чарующей историей и переместили в Парижский театр, разъедающий себя изнутри. Сириус и Ремус постарались на славу — декорации и вправду падали, а приглашенная массовка натурально визжала, пугая затаившихся зрителей резкими звуками.       Джеймс поймал себя за желанием бросить взгляд в сторону оркестра. Увы, он слишком жалок, чтобы перестать разглядывать пианиста и каждый раз убеждаться в том, что это не тот, кого он ищет. Сегодня лица музыкантов скрывала маска Призрака Оперы, который ворвался на сцену под оглушительный рев зловещего органа, и Джеймс не мог не удивиться тому, как у сидящего за инструментом юноши хватило сил выжать из огромных медных труб столь громкие звуки. Его идеально прямая спина ударила по тщательно спрятанному воспоминанию, мелькнувшему тупой горькой болью, и Джеймс перевел взгляд обратно на сцену.       Призрак, издав измученный зловещий звук, срезал люстру, и та с оглушительным треском обрушилась вниз. Джеймс испуганно вжался в кресло; публика ахнула и закричала вместе с актерами, а органист, словно не заметив застывший в воздухе страх, ударил по педалям и сорвал с себя маску. Люстра упала за опустившийся занавес, и сцена тотчас погрузилась в зловещую тьму. Джеймс перевел взгляд на оркестр, и его сердце рухнуло вниз, туда, куда пал уничтоженный горем Призрак. В ушах застыл мертвый шум, и он ощутил, словно стены падают вместе с ним, с грозно покачнувшейся люстрой, с испуганной массовкой и с маской, слетевшей с лица органиста.       Его нахмуренное лицо обрамляли нежные волны чёрных волос, а серые глаза вперились в затаивший дыхание оркестр. Регулус тряхнул головой, и музыканты поплыли за ним, вслед за разъяренным штормом, ведомые зловещим хором предстоящей смерти.       Ничто из этого больше не увлекало Джеймса; ему казалось, что он сошел с ума, и Регулус — его Призрак, преследующий уставшее от неутолимой скуки сердце. Неужели это сон, прекрасный и разочаровывающий своим скорым концом? Джеймс вскочил со своего места, и лишь нежная, но твёрдая рука Лили остановила его от побега в оркестровую яму. Вот же он — ослепительно прекрасен и холодно красив, так далеко и одновременно близко; свет погас, и Джеймс остался совершенно один. Взорвавшиеся чувства разбили его корабль оглушительной волной, и он опасно покачнулся, потеряв свою путеводную звезду.       Волнение вскрыло его грудную клетку и вывернула уродливо трепещущее сердце наружу. Пульсирующую голову затмил бесконечный рой вопросов — почему ему никто не сказал? Почему никто не обмолвился ни единым словом о том, что Регулус, чёрт бы его побрал, вернулся в Лондон спустя долгие два года? Сириус знал об этом, не так ли? Знал ли Ремус? А Лили? Джеймс бросил на неё раздраженный взгляд, но та упрямо смотрела на сцену. Лили тоже знала? Почему об этом знали все, кроме него? Может ли он… может ли он поговорить с ним? Хочет ли этого Регулус? О, если он был здесь и Джеймс об этом не знал, то…       Он горько сглотнул и сжал пальцы в кулак. Если Регулус не хотел, чтобы Джеймс знал об его приезде, значит, он не желал его видеть.       Эта мысль вскрыла Джеймсу горло. Он ощутил, будто холодное море поглотило его безжалостной чёрной волной, и, к его ужасу, мутная вода была окрашена в цвет тёмной бордовой крови.       Регулус не хотел его видеть, и это так легко понять. Так легко осознать и так тяжело смириться. Ведь он здесь, рядом, слишком близко и невозможно далеко — Джеймс мог бы протянуть руку и прикоснуться к его острой, словно лезвие кинжала, челюсти. Он был бы рад, если Регулус проткнул бы его своим ножом и оставил истекать кровью с зияющей пустотой в груди. Сердце Джеймса, хоть он чувствовал его мучительный стук, давно отдано Регулусу, который даже не потрудился вернуть его обратно.       Он не мог сидеть здесь. Джеймс схватил свою двууголку и, не произнося ни единого слова, спустился к наполненной толпой галерке. Он впервые сбегал из театра в разгар пьесы, сев в первый попавшийся кэб и отправившись вглубь тёмной неизвестной улицы. Джеймс не знал, куда ехал; не знал, где он хотел бы быть. Ночь приняла его в свои холодные молчаливые объятия, и он, остановив экипаж, вышел на безлюдной мостовой.       Капитан позорно сбежал со своего судна. И, что удивительно, Джеймсу нисколько не стыдно.

✧

      Регулус чувствовал себя ужасно. Чёрные кудри, словно дьявольское пламя, прилипли к влажному лбу, а щеки покрылись пунцовыми пятнами, делая его похожим на дешевую тряпичную куклу. Он чертовски устал и, на удивление, не был доволен сегодняшней премьерой. Конечно, Сириус и Ремус постаралась на славу — декорации, как и игра актеров, впечатляли. Удивительно, что брат решил дополнить оркестр органом; в последний раз Регулус играл на нём в католической церкви при Центральной Парижской библиотеке, аккомпанируя хору сироток, которых привел благотворительный фонд. Тогда он едва ли умел играть на столь впечатляющем инструменте и использовал всего лишь два верхних регистра. Сегодня же Регулус выжал из себя всё, что мог, и это показалось ему недостаточным. Он мог красивее, мог больше, мог лучше; неудовлетворенность собственным выступлением вызвала в нём бурную ярость, и Регулус швырнул чёрный фрак на тёмный деревянный пол. Он посмотрел на свои руки, неповоротливые, каменные и до смешного убогие; Регулус поджал губы и спрятал их за перчатками, повернувшись к зеркалу. В какой-то момент ему показалось, что уродство Призрака Оперы отпечаталось на его искаженном злостью лице, и он отшатнулся назад, с ужасом дотронувшись до своих гладких щёк. Пандора нашла его в сумраке гримерки и с легким недоумением шагнула внутрь зияющей темноты, протянув ему забытую на сцене маску.       — Ты знал, что среди зрителей был…       — Мне плевать! — Взревел Регулус и, тотчас замолкнув, удивленно взглянул на свое отражение, будто видел его впервые. Он едва ли мог вспомнить, когда в последний раз кричал на кого-то без существенной причины. Регулус обернулся к Пандоре, и её непривычно холодный взгляд заставил его ощутить кипящий диким пламенем стыд.       — Не обязательно говорить со мной таким тоном. — Она поджала губы и опустила руку. Щёки Регулуса вновь вспыхнули яростью, но уже на самого себя. Он задумался о том, видел ли когда-то раньше раздраженную Пандору, и, в конце концов, пришел к мысли, что ему неприятно быть причиной, из-за которой эта ангельская душа могла бы опуститься до уровня злых бренных людей.       — Прости меня. — Регулус отчаянно вздохнул и схватился за волосы. — Я просто… я знаю. Я знаю, что он был там, знаю, что он не пропустил ни один чёртов концерт. Я не хочу говорить об этом.       Лицо Пандоры смягчилось и приобрело легкий оттенок жалости, которая вынудила Регулуса отвернуться. Он ненавидел, когда она смотрела на него так, будто пыталась оторвать часть его горя и взять её в свои ладони. Это его боль, и никто не должен помогать ему в борьбе со своим жалким, глупым, бесполезным сердцем. Он закалял себя сам. Просто сегодня ему нужен короткий перерыв.       — О, я понимаю. И ты меня извини. — Пандора нежно улыбнулась, и мир встал на свои места. Небо снова голубое, трава по-прежнему зелёная и мягкая, и Регулус вздохнул полной грудью. — Я знала, что эта тема — табу, но всё равно затронула её. Прости.       Регулус отмахнулся и, ничего не ответив, опустился в кресло. Он не станет обсуждать это даже наедине с собой. Если бы ему действительно хотелось этого, Регулус бы не скрывал свой приезд долгих две недели. Он начал жить. Он начал дышать. Он начал творить. Он не хотел, чтобы всё это разрушилось — его скрупулёзно возведенному карточному домику хватило бы одного чёртового взгляда, чтобы рассыпаться.       Пандора приподняла свою воздушную юбку и опустилась на подлокотник рядом с ним. Флер её духов окутал Регулуса нежной волной позднего парижского утра, и его сердце сжала легкая тоска по Франции, которую он, увы, так и не смог окрестить своим новым домом.       — Как ты думаешь, ma fleur, чем Темза отличается от Сены?       Он пожал плечами и откинулся на бархатную спинку, опустив уставшие веки. Иногда лучше не думать о том, какая логическая цепочка связывала её мысли.       — Сена грязная. — Неохотно пробормотал Регулус. Он внезапно почувствовал себя дико уставшим. — А Темза холодная.       Пандора кивнула и принялась разглаживать складки на своей юбке.       — Тогда что их объединяет?       — Вода? Легенды? — Регулус глубоко вздохнул. У него не было сил на её загадки. — Я не знаю. А что думаешь ты?       — Если бы я знала, я бы не спрашивала у тебя. — Резонно заметила Пандора. — Почему бы тебе не узнать это?       — Узнать что?       — Что объединяет Темзу и Сену. — Голос Пандоры, тихий и терпеливый, напомнил Регулусу тон гувернантки, разговаривающей с маленьким глупым ребёнком. — Ну же, ты должен это узнать. Разве тебе не интересно?       «Нет», — подумал Регулус, но его язык никогда не произнесет это вслух. Он неопределенно пожал плечами и прокрутил сидевший на указательном пальце серебряный перстень.       — Ma fleur, не вынуждай меня называть тебя глупышкой. — Пандора вспорхнула со своего места и, остановившись напротив зеркала, поправила прическу. — Тебе надо развеяться. Сходи к Темзе, прогуляйся по набережной и приведи свои чувства в порядок.       — Они уже в порядке.       Пандора покачала головой и, прежде чем взяться за дверную ручку и выйти в коридор, бросила на него ласковый взгляд.       — Вряд ли он найдет тебя там.

✧

      Она ошиблась. Джеймс нашел его на берегу Темзы спустя несколько минут после чертового полудня в самой безлюдной части прибрежного парка. Белое воздушное облако замерло над подозрительно тихой рекой и бросило тень на узкий берег. Проказливый ветер нырнул под рубашку прохладным дыханием и развеял послеобеденную духоту. Джеймс ворвался в тихий летний день резким сигаретным дымом, и Регулус прижал ладонь ко рту. Он заметил его и бросил папиросу на землю.       — Извини.       Джеймс извинялся не за сигарету, и Регулус прекрасно это понимал. Он повел плечом, будто не услышал его, и развернулся, чтобы вернуться обратно в парк.       — Не хочешь поговорить? — Джеймс пригвоздил его к месту небрежно брошенной фразой, и Регулус не смог найти в себе силы уйти. Он раздраженно вздохнул и облокотился о резные перила. Медные розы обвили высокую изгородь и вонзились в неё острыми шипами, не позволяя упасть в холодную Темзу.       — О чем нам говорить?       Джеймс не смотрел на него, и это удивляло. Регулус мечтал, что он забудет его, но слышать отсутствующий голос оказалось намного больнее, чем представлять его особо одинокими вечерами.       Капитан выпрямил спину и расслабил напряженные плечи. На его лице проскользнула едва заметная эмоция, которую Регулус благополучно упустил.       — Ты был в Альпах? — Произнес Джеймс, когда затянувшееся молчание стало слишком неуютным. — Слышал, ты разъезжал с гастролями по всей Франции. Удалось заглянуть в Валь-д’Изер?       Регулус поджал губы и опустил веки. Ресницы приятно защекотали побледневшие щеки, и это отвлекло его от проснувшейся боли, вонзившейся ледяным мечом в ноющую грудную клетку.       — О, перестаньте делать вид, будто вы и вправду верите в то, что ваш бывший возлюбленный захочет поддержать светскую беседу с занятым мужчиной.       Джеймс ничего не ответил и, подойдя к медной изгороди, обхватил перила обеими ладонями. Взгляд Регулуса остановился на чужих пальцах, и его сердце мгновенно упало к ослабевшим ногам — на руках Джеймса не было обручального кольца.       — Я свободный мужчина. — Молвил он с короткой улыбкой. Она не была ни радостной, ни грустной, и поэтому Регулус окрестил её своей нелюбимой. Странно, что он продолжал коллекционировать его улыбки; глупая надоедливая привычка, въевшаяся в кожу раздражающим зудом.       — А как же те невероятные обстоятельства, из-за которых вам пришлось жениться?       Лицо Джеймса исказилось в гримасе, которая, видимо, должна была означать боль. Регулус отвернулся, не желая смотреть на неё.       — После свадьбы отец подарил мне часть своей фирмы. Я привел её в достойный вид и продал. — Он произнес это таким тоном, словно говорил о покупке новой курительной трубки. — Вложил остаток в новое дело, заручился поддержкой акционеров и открыл свое предприятие. За это отец лишил меня наследства, но теперь оно мне не нужно.       Глупое сердце. Глупое, никчемное, бесполезное сердце.       — Вы же не думаете, что я мигом брошусь в ваши объятия, услышав, что вы снова холост?       — Я и не ждал этого. — Джеймс наконец-то развернулся к нему лицом и взглянул в его глаза. — Мне достаточно знать, что ты тоже по мне скучал.       Эти слова вскрыли грудную клетку. Регулус сжал перила, чувствуя, как медные шипы вонзились в его побледневшую кожу. Он нашел в себе силы покачать головой и выскоблить ответ из пересохшего горла.       — Нет. Вы в прошлом.       Джеймс подошёл ближе, и запах его одеколона — солёный бриз, солнечный удар и жаркое южное лето — ударил разрушительной волной.       — Знаешь, что самое интересное? — Он понизил голос и сделал шаг вперед. — Если бы у меня был шанс избежать этого, я бы всё равно выбрал тебя. Тебя и эту боль, тебя и это горе, съедавшее меня каждую ночь, которую я проводил без твоих нежных ласковых рук. Я бы, не задумываясь, выбрал твою улыбку, — его взгляд скользнул к губам Регулуса, и тот напряженно замер, — твои глаза, твою душу, твои мысли. Я бы отказался от берега, чтобы быть поглощенным тобой. Моим штормом.       Мир вокруг Регулуса застыл уродливыми восковыми фигурами, а сам он, подобно свече, медленно осел вниз, к земле, не зная, как себя защитить. Глаза Джеймса — ласковые и одновременно с этим такие далекие — бесстыдно вскрывали его запертое сердце и считывали каждую испуганную мысль, похороненную под грузом молчаливого горя. Регулус попятился назад и наткнулся на медную изгородь, впившуюся в бедра тупыми облезшими шипами.       — Я больше не ношу с собой кинжал, поэтому мне придется выкинуть вас в реку, если вы посмеете сделать ещё один шаг в мою сторону.       Дыхание Джеймса коснулось кончика носа Регулуса и раскрасило его скулы бледным розовым цветом.       — У тебя есть возможность уйти.       Регулус продолжил смотреть на него упрямым настойчивым взглядом, и Джеймс, словно бесстрашный вихрь, прижался к его губам. Он поймал тихий удивленный вздох и жадно проглотил его, отчаянно целуя Регулуса. Почему-то ему не стало легче, стоило Джеймсу коснуться его рта — сердце ухнуло вниз и, издав жалобный звук, легло на землю бесформенной обескровленной тушей. Джеймс делился с ним своей тоской, горячей болью, которую он проживал по-своему; его душу, вывернутую наизнанку, мог прочитать весь чертов мир. Это слишком ярко, слишком много, слишком… слишком для Регулуса, вмиг ощутившего себя до смешного никчемным и уродливым. Слёзы рухнули вниз горячим соленым ручьем, и Джеймс оторвался от его губ, прижавшись своим лбом к чужому. Регулус закрыл глаза и попытался сделать вдох, но понял, что не может дышать.       — Сейчас я открою глаза, и ты исчезнешь. Я хочу, чтобы тебя здесь не было. — Прошептал Регулус и обхватил его лицо холодными ладонями. — Хорошо?       Джеймс ответил ему поцелуем. Ласковым, нежным и мимолетным; будто он — ветер, гуляющий по склонам суровых молчаливых гор.       — Un.       Ветер ушел вниз, к покорному морю и густому тёмному лесу.       — Deux.       Солнце спряталось за кудрявыми облаками, и Регулус почувствовал опустившийся на его плечи холод.       — Trois.       Тихие шаги прошелестели листвой шепчущихся деревьев.       — Quatre.       Его влажные ресницы слиплись и подсохли. Ему пришлось смахнуть застывшую в уголках солёную корку, прежде чем открыть глаза.       — Cinq.       Регулус остался один.

✧

      Экипаж Лили остановился напротив Королевского театра. На площади перед величественным зданием кружились стайки уличных танцоров, приглашая зевак сплясать вместе с ними джигу или хорнпайп. Лили прошла мимо юных ребят в белых матросках, отбивающих ритм морской шанти, и присоединилась к веселому хору. Ах, был бы здесь Джеймс! Она скользнула внутрь закрытого дворика и, утомившись от громкой толпы, прислонилась к высокой колонне. Её тонкое ситцевое платье прилипло к спине и наверняка пропиталось потом — Лили пожалела о том, что ещё вчера сетовала на холодное лето. Так всегда: жалуешься на что-то, а потом жалеешь, потому что последующее за ним событие оказалось ещё хуже предыдущего. Именно поэтому Лили приучала себя не роптать на настоящее, чтобы будущее не решило покарать её справедливым уроком.       Она посмотрела по сторонам и, взглянув на циферблат больших позолоченных часов главной центральной башни, двинулась к входу. Внутри театр оказался ещё более впечатляющим, чем снаружи — Лили словно попала в волшебную сказку, встретившую её необыкновенным звуком серебряной арфы. А вот и её принцесса: Пандора стояла прямо возле высокой двери, украшенной лепниной в виде виноградных лоз. Её светлые локоны струились по стройному телу, облаченному в дивное блестящее платье. Лили зарделась, стоило им обменяться взглядами, и подплыла к ней на ослабевших ногах. Пандора взяла её за руку, и земля под туфлями Лили снова стала твердой.       — Рада тебя видеть, Лили. — Она улыбнулась и заправила волосы за ухо. Вплетенный в её волосы жемчуг спрятался за порозовевшей (из-за жары ли?) мочкой. — Чудесная погода, не так ли?       Лили с трудом кивнула. Слова покинули её, и она отчаянно вздохнула, не зная, что и сказать. Что обычно говорят людям после двулетней разлуки? Что ей очень жарко, что лето в Лондоне удивительно теплое, и что она так скучала по её нежному голосу, что сердце Лили вот-вот разорвется на жалкие кусочки?       — Я бы так не сказала. — Молвила она спустя несколько секунд. — Не люблю жару.       Пандора кивнула и подошла к низкому столику с закусками. Она взяла поднос из слоновьей кости и водрузила на него два высоких бокала с прохладительными напитками, угостив Лили одним из них. Та благодарно кивнула и сделала жадный глоток. Легкий апельсиновый фреш вдохнул в тело Лили свежесть ясного дня и охладил часто вздымающуюся грудь. Она едва сдержала свою улыбку — Пандора помнила, что ей нравится.       И, если бы Лили осмелилась произнести это вслух, её луна ответила бы: «я никогда не забывала».       — В Лондоне всегда пасмурно, но сегодня солнце как никогда яркое. — Сказала Пандора, и Лили показалось, словно за этими словами скрывался определенный смысл. Она не знала, какой конкретно, но чувствовала завуалированную таинственность в напускно беззаботном голосе, и этого было достаточно. — Мое выступление запланировано на второй день. Ты пришла собрать материал для статьи?       — Да, — Лили указала на свой рабочий портфель. — Хотела бы я, чтобы у меня была вещь, которая записывала бы все за меня. Как невидимая рука, пишущая быстрее человеческой.       Пандора ласково улыбнулась и подняла мечтательный взгляд к потолку.       — Я бы уменьшила пишущую машинку, чтобы ты могла брать её с собой. — Она тихо хихикнула, и этот очаровательный звук заставил сердце Лили сжаться сладкой ноющей болью. — А если сделать её ещё и невидимой? Представь — ты берешь интервью, человек ждет, пока ты достанешь блокнот, и начинает быстро говорить. А ты ему: «Продолжайте, милейший, у меня феноменальная память». И потом он покупает свежий выпуск газеты и видит свой рассказ, перепечатанный слово в слово.       Лили рассмеялась вслед за Пандорой, невольно прикоснувшись своим плечом к чужому. Как она скучала по её милому чудачеству, как ей не хватало этих бессмысленных, но таких забавных разговоров! Она оставила пустой бокал на подносе и скрестила пальцы, чтобы не поддаться соблазну и не взять Пандору за руку.       — Я бы могла взять интервью у тебя. Знаешь, Лондон в восторге от приезда знаменитой французской певицы. — Лили с удовольствием заметила, как щёки Пандоры нежно порозовели. — Тираж моей газеты взлетит к небесам, если ты удостоишь нас столь высокой честью и поделишься своим впечатлением от поездки в Англию.       — Право слово, mon soleil, ты не оставляешь мне выбора.       Пандора подняла на неё взгляд — светлый и ясный, прямо как лазурь летнего утра, и Лили ответила ей нежностью густых деревьев и мягкой пушистой травы. Небо в глазах Пандоры столкнулось с зеленью Лили, и это было похоже на долгожданное возвращение домой.       — Так что, — настойчиво повторила она, ощутив прилив уверенности, — ты согласна на одно маленькое интервью?       — Да. — Ответила Пандора и подарила ей ещё одну улыбку. Такую, после которой Лили просто не могла не взять всю свою смелость в крепко сжатый кулак и добавить то, о чем она думала с того самого дня, когда получила письмо с засушенным цветком.       — У меня дома есть замечательная комната, которую я превратила в удобный кабинет. Его уютная обстановка располагает к расслабленному общению, и прислуга тщательно следит, чтобы никто не смел помешать мне, если я нахожусь там.       Пандора наклонила голову в сторону, и волны светлых мягких волос упали на тонкую ключицу. Вплетенная в узкую косичку жемчужина легла на косточку океанским трофеем, за которым Лили отправилась бы на край света, лишь бы заполучить его.       — Я бы хотела увидеть твой кабинет.       У Лили пересохло в горле. К счастью, Пандора продолжила за неё.       — Мы можем встретиться после моего выступления. Ты придешь завтра?       — Конечно. — Лили энергично кивнула и расплылась в глупой улыбке, стоило ей почувствовать прикосновение Пандоры. Она взяла её за руку, и Лили ощутила тяжесть знакомого перстня.       Того самого, который она подарила Пандоре, прежде чем вернуться обратно в Лондон.

✧

      — Подвинься. — Сириус ворвался в комнату Регулуса резким сквозняком и упал на мягкую широкую кровать. Регулус лежал на шелковых простынях и листал книгу, подаренную Ремусом. Брат навис над его спиной и надавил на лопатки тяжестью своего тела. От него пахло горьким кубинским табаком, и Регулус поморщился, спихнув с себя Сириуса и зажав пальцами нос. Тот лишь рассмеялся и прижался лбом к его плечу, как делал это в глубоком детстве, когда Регулус читал ему вслух.       — Что читаешь? — Волосы Сириуса ожидаемо спутались, и Регулус провел по ним пальцами.       — Оскара Уайльда. — Регулус показал ему тёмный переплет с витиеватым серебряным тиснением. — Слышал, его новый роман был безжалостно съеден литературными критиками.       Сириус перевернулся на бок и закинул на него руку. Регулусу нравилось чувствовать её тяжесть; он бы никогда не признался в этом вслух, но объятия брата значат для него гораздо больше, нежели весь оставшийся мир.       — И что же в нем такого аморального?       Регулус замолк, отвлекшись на начало главы. Ему осталось совсем немного, но он уже мог предположить, на какой ноте оборвется гедонистическая симфония Дориана Грея.       — Люди называют главного героя дьяволом. Им не нравится видеть свои собственные пороки на страницах высокоморального романа; им кажется, что они читают что-то грязное, хотя поступки Дориана настолько же естественны, насколько мир вокруг нас падший и подлый.       — Люблю твой нескончаемый оптимизм, братец. — Сириус скосил глаза, чтобы уловить первую попавшуюся строчку из раскрытой книги. — И что же такого сделал этот самый Дориан? Предался всем низменным человеческим порокам? Посягнул на чью-то беззащитную жизнь?       Регулус поджал губы и захлопнул книгу прямо перед чужим носом.       — Научись читать и узнай об этом самостоятельно.       Сириус надул губы и по старой привычке потянулся к портсигару, но быстро одернул себя и глубоко вздохнул.       — С тобой слишком скучно. — Он приподнялся на локтях и окинул комнату внимательным взглядом. Тёмные полки, ломящиеся от стопок многочисленных книг, покрылись плотным слоем пыли, а его письменный стол выглядел так, словно к нему не прикасались много лет подряд, хотя Сириус видел Регулуса сидящим за ним после вчерашнего ужина.       Их особняк никогда не был таким же живым и светлым, как, к примеру, дом Лили с нарисованными на стенах цветами и связанными её трудолюбивыми руками пледами на мягких уютных креслах. Поместье семьи Блэк резало приветливый пейзаж черной уродливой кляксой, и отъезд Регулуса лишь усугубил ситуацию. Сириус не имел права просить брата остаться здесь, в Лондоне, но так отчаянно хотел видеть его в их родном доме, ставшим для них мрачной каменной клеткой.       — Об Уайльде говорят всякое. — Регулус неожиданно прервал тишину, звуча на удивление неуверенно и робко. — О нем и об ещё одном поэте, Альфреде Дугласе.       Сириус навострил уши и нахмурился.       — И что о них говорят?       Регулус замолчал, будто размышлял, стоило ли ему начинать этот разговор.       — Они любовники. Отец Дугласа подал в суд на Уайльда, и, кажется, я подозреваю, кто его выиграет.       Сириус поджал губы. Несколько лет назад королевство Великобритания приняло закон, включающий в себя так называемую поправку Лабушера, которая развязала руки подонкам, любящим лезть не в свое дело. Он слышал о неких поэтах, привлеченных к судебным разбирательствам на почве содомии, но не знал, что один из них — автор романа, лежащего на кровати Регулуса.       — Его папаша сошел с ума. — Он раздраженно повел плечом. — Никто в здравом уме не будет тратить время частных детективов, чтобы доказать причастность родного сына к гомосексуальным контактам.       — Но он это сделал. — Голос Регулуса, бесцветный и холодный, окатил Сириуса ледяной водой. — Если Уайльда не оправдают, ему грозят два года тюремного заключения.       Сириус посмотрел Регулусу в глаза, и тот моментально отвел их в сторону.       — Ты встречался с Джеймсом, не так ли?       О. Его скулы предательски порозовели. Сириус глубоко вздохнул и провел ладонью по волосам. Теперь, когда брак по расчёту позади, Регулус решил придумать ещё одно препятствие, чтобы воздвигнуть стену между его выпотрошенным сердцем и остальным миром. Вполне в духе его брата — защищать себя от того, что ещё не успело начаться.       — Наши родители мертвы. Отец Джеймса не хочет его знать. Поверь, ему наплевать, чем он занимается. — Сириус сел на кровать и опустил ладони на сгорбленные плечи Регулуса. — Чего ты боишься, Реджи?       Он тотчас ощетинился и скрестил руки на груди, словно пытался защитить свое сердце от наглого вторжения.       — Причем тут Джеймс? — Сухо произнес Регулус. — Мне плевать, что происходит с ним и его отцом.       Сириус грустно улыбнулся и покачал головой. Он не так хорош в чтении эмоций — иногда ему сложно понять, что чувствовал Ремус — но Регулус, несмотря на разницу их характеров, вел себя так же, как и сам Сириус. Врал вслух, чтобы рано или поздно заверить себя в выдуманной лжи.       — Когда-то я пытался противиться своей природе. — Он прикрыл глаза, поддаваясь воспоминаниям из ранней юности. — И был настолько несчастен, что решил больше никогда не совершать подобную ошибку.       Сириус поднял веки и столкнулся взглядом с Регулусом, который, казалось, едва сдерживал в себе то, что грозило вылиться из него оглушительной бурей. Он встал с кровати и подошел к письменному столу, в углу которого стояла рамка с фотографией юного Ориона в армейской форме. Регулус спрятал её за книгой и, пробежавшись взглядом по пыльным полкам, повернулся к Сириусу.       — Он уже был несчастен. — Его губы дрогнули в печальной улыбке. — И, кажется, он собирается повторить эту ошибку.       — Для него счастье — это ты. — Слова вырвались из груди Сириуса прежде, чем он смог обдумать их. — Удовольствие сопутствует любви, но именно боль раскрывает её глубокую сущность. Не мне говорить это, братец. — Он поднялся вслед за Регулусом и вновь опустил ладонь на его плечо. — Мой дорогой Ремус выражается гораздо более поэтично.       Регулус прищурился, и Сириус понял — он пытался удержать рвущиеся наружу слёзы.       — И что бы сказал наш дорогой Ремус?       — Мой. — Сириус самодовольно усмехнулся, заставив Регулуса расслабиться и испустить тихий смешок. — Не знаю, но я бы сказал так: всё, что предпринимает Джеймс — это его личный выбор. Чужие ошибки — не твоя ответственность, Реджи.       Он прикрыл глаза и поддался назад, ближе к руке Сириуса, который впустил его в свои крепкие теплые объятия.       — Зато мои ошибки принадлежат только моей совести.       Сириус прижался щекой к виску Регулуса. Он так скучал по этому — стоять напротив друг друга с открытыми нараспашку сердцами, делить тишину на двоих и гладить чужую душу, такую робкую, неуверенную и доверительно нежную.       — Да. — Он обнял Регулуса ещё крепче. — Поэтому хорошенько подумай, прежде чем ошибиться.

✧

      Второй день фестиваля встретил зрителей богатой вокальной программой. Регулус аккомпанировал Пандоре, хотя она искренне не любила это слово, ведь, по её мнению, оно принижало его вклад в их общую песню. Сириус приехал вместе с ним; вскоре подъехал и Ремус, оставив утреннюю прогонку в театре на совести Фрэнка. Концерт открыл королевский хор с антемом Генделя, и Регулус откровенно заскучал — увы, его никогда не интересовали произведения по мотивам библейских рассказов. Возможно, он просто перенасытился ими в глубоком детстве благодаря крайней набожности отца, на чьи деньги построена одна из самых крупных католических церквей Лондона. К счастью, торжественная полифония быстро закончилась, и Регулус снял перстни с пальцев. Кольца мешали ему играть, хотя его французские коллеги считали это нелепым. «Настоящий профессионал сможет играть при любых обстоятельствах», — говорили они. «Мне не нужно терпеть неудобства, чтобы доказать свой профессионализм», — отвечал Регулус, складывая кольца в нагрудный карман пиджака.       Закончив со своей маленькой традицией, он поймал взгляд Пандоры и поднял три пальца вверх. Этот жест стал их своеобразным пожеланием удачи, которым они обменивались перед каждым совместным выступлением. Пандора считала, что трилистники защищали их от злых взглядов и грязных ртов вездесущих критиков. Она прижала три пальца к своей груди, и Регулус окинул её взглядом, подарив ей свою восхищенную улыбку. На этот раз Пандора облачилась в яркое желтое платье из струящейся ткани, а на её голове сияла золотая диадема с короткими лучами. Она напоминала Регулусу богиню самого Солнца, что прекрасно подходило к их сегодняшнему выступлению.       Сцена встретила их жаркими аплодисментами, и глаза Регулуса тотчас обнаружили Сириуса, занявшего почетное место в самом первом ряду. Рядом с ним сидел Ремус, и их ободряющие улыбки согрели его сердце приятным теплом. Регулус провел ладонью по чёрному блестящему роялю и опустился на кожаную танкетку.       Они давно не исполняли её. Ту самую песню, которая открыла ему путь к славе и подарила всеобщее признание преданных слушателей. Регулус обменялся взглядами с Пандорой и, прикрыв глаза, опустил пальцы на терпеливо ждущие клавиши.       Её голос струился плохо скрываемой надеждой, словно она уже нашла своё солнце, и Регулус почувствовал, будто звучал слишком драматично для сегодняшнего выступления. Пандора пела о смерти от холода с такой улыбкой, словно её не пугала ни своя кончина, ни адски долгая ночь.       В следующий раз не забудьте о том,       Что когда идёт снег и надвигается буря,       Не все мы умрём.       Регулус занес руки перед вторым куплетом и удивленно застыл, услышав чужой мужской голос. Он быстро спохватился и продолжил играть, ошарашенный неожиданным появлением второго солиста. Тот пел на чистом английском, и публика, услышав свой родной язык, радостно ахнула. Кто это? Почему Регулуса не предупредили об изменении в выступлении? Он поджал губы и ударил по клавишам, не имея возможности обернуться.       Этот мужчина не был профессионалом, но его голос, удивительно теплый и приятный, отлично поддержал легкую печаль незатейливой мелодии. Он пел так, словно сидел в кругу близких друзей и делился с ними своими переживаниями.       Мы пойдем по углям,       И ночь окутает нас.       Мы все сможем спастись.       Человеческое сердце всегда тянулось к несовершенству. Гораздо легче поверить в печальную историю, если голос рассказчика предательски дрожит. Зрители встретили таинственного солиста горячими аплодисментами, и Регулус, подарив слушателям заключительный аккорд, резко обернулся.       Рядом с Пандорой стоял Джеймс. Румяный, немного смущенный, но полностью удовлетворенный своим маленьким триумфом.       — Сегодня я решила пригласить создателя идеи этой песни и оригинального текста на английском языке. — Пандора обратилась к зрителям с легким французским акцентом. — Господин Поттер и господин Люпин, — софиты осветили первый ряд, и Ремус неуверенно поклонился, — написали лирику, а мой дорогой друг, Регулус Блэк, создал музыкальное сопровождение. Я хочу поблагодарить каждого из них за оказанную мне честь исполнять её.       Пандора сделала реверанс и, взяв Джеймса за руку, сошла со сцены. Регулус поспешил за ними, чувствуя себя по-глупому взволнованным. Создатель идеи? Оригинальный текст на английском? С каких пор Джеймс пишет стихи? Разве эту лирику написал не Ремус?       — Объяснись. — Потребовал Регулус, стоило им отойти достаточно далеко, чтобы не мешать следующим выступающим. Он дернул Джеймса за манжеты с золотыми, как и диадема Пандоры, запонками, и тот развернулся к нему лицом.       — Что ты хочешь услышать, любовь моя?       Регулус даже не дернулся, услышав забытое ласковое обращение. Он не заметил, как Пандора скользнула за дверь, оставив их в тёмном безлюдном углу. Джеймс смотрел на него ласковым уставшим взглядом, и это заставило Регулуса смягчиться, но всего лишь на жалкую пару секунд.       — Как давно ты пишешь стихи? — Он приставил указательный палец к груди Джеймса. — Почему Ремус не сказал мне об этом? С каких пор ты поешь? Как долго вы все собирались лгать мне?       Джеймс поднял руки в примирительном жесте и встряхнул головой, чтобы убрать упавшие на глаза кудри.       — Я делал это раньше. — Он быстро спохватился и поправил себя. — И писал, и пел. Но несерьезно. Все моряки поют. — Джеймс улыбнулся. — Даже Ремус, если когда-нибудь решишь его спросить. Это помогает во время работы: кто-то забирается на матчу и освобождает паруса, остальные на палубе держат фал. Каждая строка — один рывок. Если паруса тяжелые, приходится придумывать ещё один куплет. Капитан должен поддерживать моральный дух своей команды, поэтому у моего экипажа всегда было много рабочих песен. — Он гордо выпятил грудь, и Регулус закатил глаза. — Я вел бортовой дневник, и порой в мою голову приходили простенькие четверостишья. Не сказать, что это было что-то серьезное, просто помогало занять время, если погода задерживала в открытом море. Ремус не врал — он действительно написал первые три куплета. Мне принадлежат лишь несколько простеньких строчек и, пожалуй, идея. Вот и всё.       Регулус поджал губы и бросил на него нечитаемый взгляд.       — Идея о пропавшем солнце, по которому все скучают?       — Я хотел написать о звезде, но это было бы слишком очевидно. — Произнес Джеймс, бесстрашно взирая вглубь серого шторма. — Солнце — общая звезда. А по своей личной скучаю только я.       Регулус замолчал и опустил руку. О, как бы Джеймсу хотелось знать, что творилось в его прекрасной светлой голове! Он нахмурил красивые прямые брови, и Джеймс услышал биение его взволнованного сердца. Оно рвалось в распахнутые ладони, но Регулус медлил, пока не взял чужую руку в свою и, сжав её, повел растерянного Джеймса в противоположную от сцены сторону.       Хотел ли он совершить ошибку? Нет, нет и ещё раз нет; его осторожность и последовательность, по всей видимости, лишали его самого главного — чувств. Жизнь — череда сменяющих друг друга, словно кадры немого фильма, эмоций; некоторые из них уродливы, некоторые причиняют боль, некоторые способны по-настоящему осчастливить, но каждая из них достойна быть прожитой. Регулус запутался в своих мыслях, думая о всех, кроме себя. Чего хотел он сам? Стоило ли рискнуть и позволить себе привязаться вновь? Что он потеряет, если откажется от этой затеи?       И, что самое важное — что он не узнает, если так и не решится сделать то, о чем мечтало жадно влюбленное сердце?       — Я не хочу, чтобы Солнце было общим. — Произнес Регулус, стоило им остановиться возле беседки внутреннего дворика.       Он хочет подумать о себе. Хочет быть наглым, ревнивым и достаточно храбрым, чтобы закрыть глаза на грязные сплетни осуждающей толпы. Он хочет любить, хочет прильнуть к чужой душе своим уставшим измученным сердцем и подарить ей то, чего так сильно боится.       — Я хочу, чтобы оно было только моим.       Джеймс ощутил, будто мир вокруг них застыл замершей картиной. Он распахнул глаза и почувствовал себя так, словно его душа пробудилась от затяжного кошмарного сна; чтобы удостовериться в этом, Джеймс обхватил руку Регулуса мелко дрожащими пальцами и прижался к ней сухими губами. Тьма наступившего вечера окутала их ласковыми объятиями, скрыв их маленький секрет от любопытных незнакомцев. Регулус, не отпуская его ладони, поцеловал её и поднял на Джеймса нежный взгляд — такой, о котором он мечтал каждую чертову ночь, безжалостно разлучившую их.       — Значит, вы хотите назвать меня своим солнцем? — Прошептал Джеймс, словно застывшие розовые кусты могли услышать его.       — Qui va brûler toutes nos peines. — Ответил Регулус, зная, что его поймут.       И Джеймс действительно понял — он потянул его на себя и, раскинув руки в стороны, пригласил в свои объятия. Его губы прижались к отчаянно пульсирующему виску Регулуса, а ладони сжали чужую душу — робкую, стеснительную и по-прежнему влюбленную. Нежные пальцы прикоснулись к лицу Джеймса ласковой симфонией, которую Регулус, несомненно, сыграет для него ещё раз.       — Споешь мне снова?       Регулус обхватил его щёки ладонями и прижался лбом к чужому. Его дыхание легло на кожу Джеймса мягким узорчатым шелком.       — Столько раз, сколько ты попросишь.       Его шторм попросил остаться рядом с ним.       Корабль Джеймса нашел свой причал в самом сердце чёрного беспокойного моря.