Друг по-настоящему

      Оторвавшись ото всех, ребята вдвоём идут по тёмной дороге. И молчат. Долго молчат. Им хорошо в этом молчании. Пионерлагерь «Буревестник» тоже молчит; за три года, которые он провёл в одиночестве, он разучился разговаривать. Старые фонари дорогу не освещают, только лишь олимпийские кольца тускло мерцают. Ребята проходят дальше и всё ещё молчат. Все важные слова будто бы давно были сказаны, и больше им нечего добавить. Но живое сердце Лëвы ноет, просит какого-то нового признания, откровения.       А вот сердце Валеры мёртвое: оно больше не стучит, не волнуется, не радуется. Один Лёва Хлопов из всего этого наркома по спасению Советского Союза от вампиров может понять это ощущение, когда ты сам чувствуешь, но твоё сердце — нет. И что можно сказать, чтобы пожалеть Лагунова? Лёва поджимает губы, кладёт руки в карманы куртки. В воздухе повисла удушающая недосказанность. Обычно друзья поддерживают друзей.       Ну… Я же всегда хотел стать твоим другом. По-настоящему. Может, теперь стану?       Может. Только это ненадолго.       Почему?       Потому что я стану тем, кого вы будете искать.       — Знаешь, Валер, — начинает Лёва негромко, то смотря на Валеру, то отворачиваясь от него, — Я бы не смог как ты. Мне б сил не хватило всё это внутри сдерживать, бороться с этим, — Хлопов будто сознаётся в страшном грехе на исповеди или раскрывает свой ужасный секрет, вот настолько сильно колотится сердце в груди и он боится подобрать не те слова, спугнуть зверя, — Мне снилось, что я три года назад делал, и… Самое страшное, что мне это нравилось.       — У тебя выбора не было, — отзывается юноша равнодушно, холодно, но по-своему поддерживает диалог; взгляд Валеры, такой же мёртвый, как и его сердце, зацепился за Хлопова леденящей душу хваткой и не отпускает, парализует, всё время бдит, — У меня он был.       — У тебя тоже не было, — голос Лёвы внезапно дрогнул, как будто он только что перебил своего друга, на корню отрезал неправильные суждения и удручающие мысли, — Ты Настю спасал.       — Ну да… Спас.       — Ты и меня спасал, Валер, — добавляет Лёва неожиданно, вампир смотрит на него с неподдельным удивлением, — Веронику, других пиявцев. Не знал и, наверное, не хотел нас спасать, но спас же. Я и сам не ожидал, что буду обязан тебе жизнью.       Предаваясь воспоминаниям об олимпийской смене, хорошим и не очень хорошим, ребята в негласном согласии свернули к футбольному полю, забрались на трибуны, где всегда сидел одинёшенько Лагунов и Горь-Саныч с книженцией какой-нибудь. Забавно думать, что ребята поменялись местами. Только Лёва не боится вампиров и не прячется в домике от комаров, а Валера не играет в футбол и не пьёт кровь по ночам. Сколько воды утекло за эти три года. Или крови утекло. И снова молчание.       Анастасийка, она… Она помогала мне сдерживаться, понимаешь? Теперь я остался один.       Ты не один, Валер. Есть Горь-Саныч, эта новая Ритка… И я.       — Лёв, — зовёт Валера и склоняется, упирается локтями в колени, всматриваясь в пустоту, как будто в ней вампир может разглядеть нечто невидимое человеческому глазу, — Тебе снилось то, как ты пытался укусить меня? Просил отдаться тебе? — прощупывает, осторожно уточняет, ощущая на себе пристальный взгляд парня.       — Интересная формулировка, — неловко смеётся Лёва и тоже обращает взгляд к пустоте, горько усмехаясь, тоже пытается уличить в ней что-то потустороннее, всё-таки он в прошлом вампир, авось получится, — Особенно это. Ты… Твоя дружба, Валер, всегда была недостижимой наградой для меня. Она была бы моим самым ценным трофеем.       — Ценнее победы на Олимпиаде? — вампир отрывается от пустоты и поворачивается к другу; его взгляд немного потеплел, хотя от этих стеклянных глаз мурашки по коже, приятные такие, от которых бабочки в животе обычно появляются.       — Намного ценнее, — отвечает Хлопов, повернувшись в ответ; в пустоте он ничего не нашёл, и она быстро ему наскучила, а вот взгляд Валеры притягивает, манит, в нём действительно есть что-то внеземное, нечеловеческое.       — У друзей кровь не пьют, Лёв, — тихо повторяет заветную фразу Лагунов и усмехается, понимает, что даже став вампиром, не вредил своим близким людям, — а ты пил, не мог побороть это.       — А я бы тебя не кусал, — без задней мысли отвечает Хлопов, пожимая плечами, как будто следующее заявление совершенно в порядке вещей, — Я бы целовал, — и настоящий момент настолько захватывает, что юноша совсем не переживает о реакции друга на подобную выходку.       — И пил бы кровь, — переживания были бы напрасны, ведь уголки губ дрогнули в слабой улыбке в ответ на это заявление; что-то человеческое, что осталось в нём, невольно рисует эту картину, заставляет думать, куда бы его целовал Лëва?       — И пил бы кровь, — неохотно и грустно соглашается Лëва, но молча ликует, радуется, что Валера не злится, не возмущается. Они теперь друзья по-настоящему.       Между ребятами снова тонкой ниточкой натягивается молчание, а на ней держится тяжёлым грузом прежняя недосказанность. Воздух тяжелеет для обоих. Он вызывает удушение, как те детальки конструктора, которыми могут подавиться маленькие детки.       — Так что, Лагунов? — Хлопов первый нарушает эту молчаливую идиллию: поднимается со своего места и поворачивается к Валере, — Пригласишь меня в свой домик? — Лёва протягивает руку, снова улыбается широко, по-хитрому искренне, прямо как тогда.       — Заходи, Лёва, — Валера приподнимается навстречу, долго и опасливо смотрит на его улыбку, такую по-искреннему хитрую, прямо как тогда; берëт парня за руку и смотрит как-то хмуро, только его мëртвое сердце вдруг отчеканивает ритм, — Ну что, получил свою особую награду?