Отрада

      Солнечные лучи проникали в окно, разрезая пространство четкими острыми линиями, подсвечивали кружащую в воздухе пыль, мерзко светили на лицо Эйгона, нагревая и без того вспотевшую влажную кожу, терзая его жаждущие темноты глаза. Он поморщился, рука потянулась в сторону, надеясь нащупать кубок с, да помогут ему Боги, оставшимся в нем вином.       Он проснулся в одной из бесчисленных пустых комнат Красного замка. Возвращаясь из Шелковой улицы или Блошиного конца потайными ходами, Эйгон часто не находил сил на то, чтобы дойти до своих покоев. А если и находил, то не желал возвращаться в них: это всегда значило проснуться под обвиняющие слова матери, под укоризненный взгляд Коля. Будто они не понимали, как тяжела была его голова в моменты таких пробуждений. Будто матушка думала, что хлесткая пощечина с утра обязательно отрезвит его и выбьет туман из головы, а не подточит желание выблевать горько-кислые остатки ночи в ближайший ночной горшок, или, на худой конец, окно. Нет. Эйгон все чаще выбирал опуститься на пыльные, невесть кем притащенные в пустую комнату мешки да укрыться тонкой затхлой простыню, чем терпеть вторжение в свои покои каждое утро. К тому моменту, как его разыскивали, он успевал глотнуть еще немного вина и прийти в себя, и, может быть, уже подготовиться к тому, чтобы снова пропасть в темных, покрытых скверной и паутиной коридорах, которые так благодушно построил его предок.       Вино в кубке все-таки нашлось, и он припал губами к крепкому, терпкому и кислому пойлу, захваченному из таверны. Совсем не то, что подают принцам за ужином, но сошло и оно.       Его мысли немного прояснились, и он скользнул ладонью по телу. Все говорило о том, что на обратном пути он встретил хорошенькую служанку или вовсе прихватил шлюху с собой. Хрипло усмехнувшись, Эйгон представил, как, должно быть, сложно пришлось бедняжке найти путь из Красного замка в свою лачугу где-нибудь на окраине Королевской гавани.       Он потянулся, и простынь соскользнула, отлипнув от живота, открывая его покрытое следами прошлой ночи тело и готовый под утро член. В комнате стоял терпкий запах пойла, семени и пота. Как обычно.       Вдруг послышались шаги. Неужели матушка поднаторела в постоянных попытках найти его с утра пораньше? Тяжелая дверь открылась, и в комнату кто-то вошел… Не Алисента, не Коль, и даже не его дед — Отто, который порой выходил из себя, пытаясь направить внука на правильный, по его мнению, путь. Вместо них всех комнату заполнил аромат цветов, специй, и… дракона.       Слабо соображая, Эйгон попытался распознать гостя… гостью? Серебристые волосы заплетенные в косы, царственно расправленные плечи, пояс от костюма драконьей всадницы, огибающий слегка увеличившийся живот… и фиалковые яркие глаза, что он помнил из далекого детства. Глаза, что когда-то смотрели на него едва ли не внимательнее, чем глаза собственной матери, и уж точно — отца.       Его наполовину-сестра.       Рейнира.       Когда-то — Отрада королевства.       Он совсем забыл, что та должна была вернуться в Королевскую гавань прошлым вечером. Весь двор гудел и перешептывался, во всех подробностях обгладывая и обсасывая сплетни о притязаниях Веймонда Велариона на Плавниковый трон. Он слышал весть о том, что сестрица явится на слушание со всеми своими бастардами и новым выводком от Деймона — их общего дяди, Порочного принца.       — Мои извинения, брат, — послышался ее голос. Почти такой же, как он помнил. — Я искала своих сыновей.       Ее взгляд скользнул по телу Эйгона: распластанному на мешках, потному, покрытому белыми разводами высохшего семени и Боги знают чем еще. Сброшенная им минутами ранее простынь ничего не скрывала. Эйгон успел заметить, что ее взгляд… пожалуй, не был осуждающим. Не был раздраженным, разочарованным, как извечно был взгляд карих глаз матери. Взгляд Рейниры был… никаким он не был. Скользнул и исчез, был унесен в ту секунду, как она, величественно расправив плечи, развернулась, пропадая во мраке коридоров, оставив его со странным ощущением, поселившимся под кожей и с удивительно быстро въевшимся в воздух ароматов цветов и драконьего тепла.       Эйгон резко вскинул голову, от ее голоса сердце забилось в груди. Дерьмо. Его сестра. Его соперница — так неустанно твердили мать и дед. Последний человек, который должен был увидеть его таким — голым, пьяным и воняющим сексом. Эйгон быстро натянул простыню на свое обнаженное тело, пытаясь прикрыться.       — Рейн… Я не знал, что ты вернулась, — сумел сказать он хриплым от ночи пьянства и разврата голосом, но было уже поздно. Он наблюдал, как она повернулась, чтобы уйти, ее царственная фигура исчезла в дверном проеме. Странное послевкусие ее взгляда задержалось в его разуме, заставляя чувствовать себя неуютно.       Седьмое пекло. Это было плохо.       Мать убеждала, что Рейнира ненавидит его, обвиняет в плохом здоровье их отца и в разладе между ними. Жаждет отобрать его трон. Но ведь он и так был ее, разве нет? Эйгон никогда не удалял особого внимания политическим играм деда, предпочитая оставаться в стороне. Предпочитая духоту Блошиного конца духоте зала собраний малого совета. По крайней мере, трактирщики и шлюхи всегда были ему рады, и никогда — никогда! — не бросали разочарованные взгляды. Они не ждали отваги, мудрости или преданности — лишь блестящей золотой монеты, коих у Эйгона было в избытке. А сестрица… Рейнира… Эйгон никогда не видел ненависти в ее глазах, как бы ни уверяла матушка в обратном. Он почти помнил, как сестра смотрела на него, уча поизносить свое имя.       Он почти помнил, как с его детских губ слетало:       Рей — ни — ра.       Ни — ра.       Нира…       А теперь она увидела его в худшем виде — жалкое, пьяное месиво, барахтающееся в собственной грязи.       Эйгон плюхнулся обратно на кровать, испустив протяжный вздох. Он потянулся за кубком, сделав еще один глоток кислого вина. Это не помогло смыть привкус стыда на его языке, невесть откуда взявшийся.       «Блять, идеально», — пробормотал он себе под нос, проводя рукой по своим сальным волосам. Как раз то, что ему было нужно — еще одна причина для Рейниры презирать его, если верить словам дела. Как будто ей нужны были еще какие-то поводы кроме факта самого его существования, если верить матери.       Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от воспоминаний о ее взгляде. Должно быть, он не разглядел? В нем должно было быть отвращение. Обязано. Так все семейство смотрело на него. Эйгон потряс тяжелой головой, но это было бесполезно. Ее взгляд запечатался в его сознании, неустанно напоминая о том, как низко, должно быть, он пал в ее глазах. Если раньше она и не презирала его, то теперь уж наверняка станет.       Эйгон горько рассмеялся, и звук эхом отразился от каменных стен его покоев. Он был полным неудачником, и он это знал, дополнительные напоминания были вовсе ни к чему. Но теперь он ничего не мог сделать, чтобы это изменить.       Он просто молился, чтобы Рейнира сохранила эту маленькую встречу при себе. Последнее, что ему было нужно, так это то, чтобы весь двор узнал, каким жалким подобием принца он предстал перед своей внезапно возвратившийся сестрой.       Перед величественной, достойной всего того, чего он сам достоин никогда не был… перед Нирой.