кислота

      Экко замирает — он сейчас не Коротышка, не мальчик-спаситель, он ей не друг и не враг, он — цветные мелки, сумасшедший огонь в глазах и готовность поддержать любую ее идею, в тот момент — абсолютно точно любую.       Лишь бы она не шагнула в пропасть вновь.       Губы — у него губы мягкие? Она видела, так делают, и Вай так делала, все так делали — ну, целовались, и это, наверное, тепло и нежно, ее вело изнутри щекоткой, когда она смотрела так на других.       Смотрела и думала — когда-нибудь она тоже вот так кого-то поцелует?       Кого-то, кто вызывает в ней… чувства.       Белая краска пошла трещиной у морщинки на лбу, но Экко ничего не делает, Экко не шевелится, словно в этот раз время во власти у нее, и она, Джинкс, его остановила.       Звезды тоже замерли, притихли, молчат, и Джинкс — Джинкс тоже молчит, не зная, что говорить, как говорить, понимает только — вот это, этот момент сохранить, как в янтаре.       Она бы его нарисовала.       Экко.       Мягкую улыбку мягких — наверное? — губ, эту самую морщинку, взгляд — бензиновый.       Экко ничего не говорит, и тишина в этот раз не радует, она слишком громкая и звенящая, плотная, ее хочется разбить, разбить на сотни тысяч осколков, она стеклянная — стекло разъедает кислотой? Джинкс хмурится, дергается, себя — за плечи, как в объятье, Экко дал ей плащ, это чтобы не обнимать?       — Я… я зря это, да? Я не знаю, не знаю, как правильно! Я просто хотела… я хотела — чтобы знал. Чтобы ты знал, что мне это важно, и ты важен — не друг и не враг, ты… я, — внутренности скручивает, ранку будто кто-то ковыряет, вот эту образовавшуюся корочку поддевает ногтем, и ранка эта — та дыра в груди, которая никак не заживала, а сейчас Джинкс думала, что зажила, но вот ее кто-то ковыряет — убери руки! — она сама, сама, да?       Она делает шаг от пропасти, ведь ее пропасть — повсюду, и звезды отмирают, звезды снова целятся, она ежится и морщится, сдувается, как ее дирижабль, маленькая и мятая, неспособная взлететь.       У нее каждое действие — возможный шаг в пустоту, и этот — этот был мимо?       Звезды отмирают, и Экко отмирает тоже, сам весь как будто тоже дергается, за ней, будто привязанный, тянется. Джинкс — в сторону, Экко — за ней.       — Джинкс… или не Джинкс, ты ведь еще не придумала, я… Объясни, пожалуйста, словами, что это было?       Джинкс ненавидит разговоры, Джинкс — маленькая и мятая, но у Экко взгляд мягкий, как его улыбка, и он вдруг делает в ее сторону еще один шаг, вдруг — теплой шероховатой ладонью к ее предплечью, и вот уже она — за его спиной, пусть звезды сколько угодно целятся, у нее есть щит.       — Я хочу убедиться, что правильно тебя понял, — спокойным тихим голосом добавляет он — ее щит, и ей вдруг становится спокойнее и тише, нет ни голосов, ни звезд, ни воспоминаний, только она — за его спиной — или грудью? или это все неважно, потому что у Экко взгляд бензиновый, и Джинкс ненавидит разговоры, ненавидит говорить о чувствах, но в последнее время только и делает, что о них говорит, потому что повсюду — пропасть, и любой неверный шаг — он в пустоту, мимо.       — Я… — все же стрелять в кого-то куда как проще. Ни слов, ни эмоций — чувство превосходства и едкое облако пороха, еще не успевшее осесть на землю, а вот так, словами — тяжело. Но необходимо, Джинкс не идиотка, понимает. — Я знаю, что так делают, когда кто-то, ну… нравится? — вызывает чувства, странные, щекочущие изнутри, это и больно, и приятно, хочется, чтобы это закончилось и одновременно никогда не прекращалось.       Джинкс опускает взгляд, неловко ковыряет какую-то царапину на локте, думает — вот сейчас она смешная, как в детстве — смешная.       Майло ей говорил постоянно — смешная, хвостики растрепанные в разные стороны, ссадины на коленках, и вы с Мелким — двое голубков, да? И она задирала нос повыше, едко хмыкала, хмурилась и — шла жаловаться Вай.       Но чаще, конечно, сама — чтобы сестра могла ей гордиться, чтобы Коротышка и дальше смотрел с восхищением, чтобы… сейчас, сейчас он смотрит с восхищением? Или она — смешная.       Джинкс осторожно поднимает взгляд, пугаясь того, что Экко оказался совсем близко, она и не заметила, точнее, намеренно проигнорировала и звук шагов, и шелест воздуха, она — с ума сходит. Вот в этот самый момент.       — Я тебе нравлюсь? — пересечение взглядов, у Экко он бензиновый, и Джинкс горит, Джинкс — снова в пол, он металлический и чуть проржавелый, сюда бы дерево, как в кабинете у Силко. — Дж… — Коротышка осекается, и Джинкс уже жалеет, что теперь без имени, но она не проклятие, она ведь прервала этот цикл, закончила, ее больше нет, не существует и — она не проклятие. — Я, возможно, идиот, раз уж продолжаю задавать вопросы, но я хочу, чтобы все было правильно, чтобы ты… чтобы ты и дальше хотела тут остаться. Я спрашиваю тебя об этом, потому что… — и все же нудятину Джинкс не любит больше разговоров, она вздыхает, поднимает взгляд, намеренно сталкиваясь с чужим — страшнее любой перестрелки.       — Если ты хочешь сказать, что я тебе нравлюсь, Коротышка, то мог бы уже просто поцеловать, я же сказала, что!..       Все у них хрупко и ломко, все странно, вкривь и вкось, Джинкс сама — вкривь и вкось, а у Экко губы, и правда, мягкие, теплые, и это не так, как она видела и слышала, это — лучше.       Щекоткой под кожей, где-то внутри, и ранку никто не ковыряет, она почти зажила, Джинкс — почти зажила, и вот она как облако среди звезд, искры и свет заряженных частиц, и все — она в объятиях Экко, без всякого плаща, но с щемящей нежностью по венам вперемешку с кровью и мерцанием.       Джинкс — липкая карамель, выторгованная на пристани, ржаво-янтарный свет фонарей вечернего Зауна, мерцание, монстрики из бумаги, она — расколотый и снова собранный витраж, кислота, разъедающая все на своем пути.       Джинкс — почти зажила.       И Джинкс — могла бы остаться? Тут, с Экко. На этой самой верхушке огромного дуба под прицелом звезд.       Он был прав, можно не склеить, а переплавить во что-то новое, и у нее это — пуленепробиваемое стекло, между слоями которого смола — янтарь, и в нем, в янтаре, она сохранит всех и каждого, кто был рядом, кто был важен, кого больше нет и совсем не случится.       Ей нравится эта идея — стекла, которое не берет ни одна пуля, не разъедает никакая кислота, а даже если вдруг — у Экко взгляд бензиновый, но в нем пенится, искрится и шипит щелочь, и внутри нее — тоже она, нейтрализуя кислоту, и вот она уже не Проклятие, она Безымянная, она — соль и вода, оставшиеся в результате реакции.       Пуленепробиваемое стекло. Цельтесь, звезды!       Я смогу сама себя защитить.

* * *

      Силко еще не спит, когда она возвращается в комнату, сидит снова на стуле, механический и металлический, но почему-то такой живой и настоящий.       Джинкс — лопатками пришпиленная к металлической двери, как бабочка, нанизанная на спицы, и не удается согнать эту дурацкую сумасшедшую улыбку, потому что внутренности бензином жжет, потому что где-то там, в одной из таких же металлических клеток Экко, который вот только-только ее целовал, потому что она ему нравится, потому что он хочет правильно, потому что она может остаться. Тут. В этом чужом — не ее и не для нее — доме.       — Пап, — хрипит она. Янтарный свет фонаря, стащенного с улицы, растекается по металлической клетке. — Что бы ты делал, если бы я захотела остаться насовсем?       Силко отрывает взгляд от книги — пронзительно и насквозь, но Джинкс не страшно, она расправляет плечи, ведь у нее есть цель — и не одна.       — Ничего, — наконец роняет он. — Хотел бы, конечно, надавить на чувство вины и уговорить отправиться со мной в Билджвотер, но ты уже взрослая и самостоятельная. И можешь сама о себе позаботиться.       Джинкс может сама себя защитить.       Она расцветает бензиновой радугой улыбки — Силко это понимает, ее понимает!       И Джинкс решается — решается вспомнить о том, что приходило в голову еще тогда, над пропастью на лопасти пропеллера, когда плечом к плечу с Экко, растворенная в миражах других вселенных.       И внутри зарождается случайная мысль, прорастает это отвратительное чувство — надежда.       Быть может, и Иша…       Тела нигде не было.       Каков шанс, что ее малышку разорвало до самых кварков?       Каков шанс, что ее малышка все-таки жива и сейчас тусуется в каком-то космо-пространстве или другой реальности?       Если ее там обижают, Джинкс их всех разорвет. Перестреляет нахрен.       И с Экко рядом у нее есть шанс это осуществить, ну или хотя бы проверить, убедиться, рассчитать вероятность этого призрачного шанса — Джинкс ненавидит статистику и это отвратительное чувство.       Но в последнее время ее надежды склонны сбываться и поэтому она говорит:       — Пап, я не знаю, что будет потом, но… у меня есть дело. Я говорила тебе про нее, про Ишу. Я хочу проверить, возможно ли такое, что… вдруг она…       Джинкс надеется, что звучит убедительно, ведь Силко смотрит внимательно, он янтарный в этом янтарном фонарном свете, его — воспоминанием — тоже хочется сохранить. И она сохранит — всех и каждого.       Но все же Силко знает ее слишком хорошо:       — И после того, как ты закончишь с этим делом, ты не планируешь тут оставаться, ведь это единственное, что тебя здесь держит — так?       Пронзительно и насквозь, но это тот человек, чьи руки ее баюкали, утопленные по локоть в крови, но для нее, с ней — всегда ласковые, и поэтому Джинкс смотрит в ответ, и ее тьму окрашивает в синий.       Она осторожно качает головой.       — Я не уверена в том, что будет потом, но… не единственное. Силко, мы никогда не говорили о таком, да и никогда я не…       Силко видит, как она вновь путается и теряется в словах, и как и в детстве, подает руку, опускается на колени, чтобы быть с ней на одном уровне — встает со скрипучего стула, подходит к ней, пришпиленной к двери, и доверительно сообщает, опуская ладони на острые ломкие плечи:       — Если этот мальчишка только подумает тебя обидеть, я оторву ему голову, и он знает об этом.       И Джинкс падает в его объятия, как в пропасть, шаг не в пустоту — к надежной опоре, к тому, кто был и — неожиданно — снова есть рядом.       — Спасибо, пап, — за все. За разрешение, обещание и поддержку.       И утром, когда Джинкс просыпается, Силко уже нет — он уже отправился к пилтошкам, к Севике, говорил же, точно! Об этом напоминает встреченный Экко, он торопится куда-то, говорит — срочно что-то где-то надо чинить, и потом к тому же Совету лететь, финансирование приюта и еще что-то… Джинкс успевает только моргнуть.       Перед ней — весь этот дуб, огромный, и никого знакомого рядом, она вновь остается одна, одинокая… нет.       В этот раз ее никто не бросал.       Джинкс поджимает губы, стараясь вспомнить, откуда Никки вез тачку с банками красок и кистями.       В этот раз она одна, но — не одинокая.       Джинкс обещала себе, что спросит, что выпросит себе хотя бы клочок, небольшой участок на этом мемориале скорби для себя, для своих призраков и монстриков из бумаги, для всех, о ком она говорила своей безопасной тишине — Ише, и вот теперь — для нее тоже, ведь даже если надежда и статистика ее подведут, сохранит их всех, каждого — в своей памяти, рисунками на муралах, в янтаре, если не удастся —       — в живых.       И пусть все эти букашки поджигатели смотрят, пусть ненавидят, пусть бьют шепотом в спину «убийца», Экко считает, что она может остаться тут, а Силко — что она может делать все, что ей самой угодно, поэтому — цельтесь, цельтесь, как звезды!       Джинкс — пуленепробиваемое стекло, многослойное, между ними — янтарь.       Джинкс может сама себя защитить.