Охапка прикосновений

Следующим утром Дима поднимается с постели с Наполеоновскими планами. Он хочет затащить Тамару в ЗАГС. И плевать, что заявление не подано, плевать, что нет подходящих костюмов и они не обсудили ещё кучу моментов супружеской жизни. Он согласится на всё, как согласилась она. Вот только планы рушатся, когда Дима не находит в постели будущую жену и, выходя из ванной, застаёт ее у кухонного стола с увесистой книжкой. Он знает, что это. Узнает эту трёхтомную карточку будучи даже слепым. Она нашла его мед карту. И Диме конец. — Могу ещё сказать «Доброе утро, Тамарочка»? Или ты уже долистала до моего гастрита? — Дюжев, как всегда, старается разбавить вспыльчивый и жаркий грузинский характер своей лёгкой и остроумной шуткой. — Дим, присядь, пожалуйста, — голос у Тамары звучит подавленно, а актер и предположить не может почему. Впервые с момента их встречи. Дюжев молчит. Маска понурого настроения сама ложится на лицо, и он обречённо шагает к стулу напротив певицы. Их ждёт долгий разговор. — Тамарочка, королева моя, — Дима волнуется не на шутку, потому что певица взгляда не поднимает, лишь упорно глядит в открытую мед карту, будто пытаясь прожечь в ней дыру в надежде, что тогда его болезни исчезнут. — Помнится, мы договаривались: никаких тайн. — Грузинка тревожно сжимает край обложки правой рукой и старается не заплакать. И в глубине души даже не знает почему так обидно. У всех же есть какие-то недосказанности. — Родная моя, у меня и нет никаких тайн, — Дима моментально вскакивает со стула и садится перед ней на корточки, аккуратно кладя ладонь на её бедро. — Болячки они у всех есть, я по врачам хожу, за здоровьем слежу. Вчера просто закрутился, забыл. Пустяк! — Дюжев волнительно всматривается в глаза будущей супруги, надеясь хоть так уловить её настроение. Но кажется, она только приходит в бешенство от его формулировки. — Пустяк? — Гвердцители поднимается со стула вслед за ним и скидывает Димину руку со своего бедра, прикрывая обнаженную кожу махровым халатом. — Ты хоть на толику представляешь, как я переживала? Как испугалась, когда ты пришел бледнее листа бумаги? — Тамара остановиться теперь не может. И считает, что совершенно точно права. А для небывалой грозности не хватает в руке только сковородки. — Я не знала, что и думать, как тебе помочь, что сделать! Ты просто оставил меня один на один с твоей болезнью, понимаешь? Ты уснул, а я только и делала, что молила Бога, чтобы найти твой треклятый суматриптан! — Тамара замечает, что уже рыдает, только когда слёзы катятся по щекам гурьбой и мешают ей явно видеть Димино виноватое лицо. — Со мной такое в первый раз, понимаешь? Я в неведении, не знаю, когда тебе станет легче, и станет ли вообще! Я жутко перенервничала! И просто хочу тебя прибить! — Певица сдаётся, заканчивает свой яростный монолог и закрывает заплаканное лицо маленькими дрожащими ладошками. Порывается присесть обратно на стул, но Дима не даёт. В одно мгновение оказывается рядом, даря спокойствие своими объятиями. По старой, доброй и маленькой традиции. Тамара знает, что он всё объяснит, знает, что он не специально, и сейчас боялся не меньше её. Ей просто нужно было, чтобы он понял: она дорожит им. — Родная моя, прости, — Дима прижимает её сильнее к себе, ласково поглаживая по волосам, и то, как она доверчиво прижимается к нему, разбивает сердце актеру. — Я должен был всё рассказать, и если бы что-то случилось с твоим здоровьем, я бы искал шестой угол. Я безумно виноват перед тобой, моё солнце. Мы сейчас успокоимся, всё друг другу расскажем, а если всё ещё хочешь прибить меня, то ты здесь хозяйка, выбирай любой способ. — Дима осторожно посмеивается, замечая, что Тамара успокоилась и тоже усмехнулась его предложению. — Я тебя бесконечно люблю и обожаю, и сделаю всё, чтобы ты не переживала больше, договорились? — Дима отстраняется первым, оставляя ладони на лопатках будущей жены, и вглядывается в кристальные зелёные глаза, в которых уже не сверкают молнии. — Договорились, — Гвердцители облегчённо выдыхает. Она готова слушать и слышать. Буря внутри утихла.

***

К концу их разговора выясняется, что Дима всё это время скрывал от Тамары поверхностный гастрит и остеохондроз шейного и поясничного отделов позвоночника. Гвердцители не знает, утаил ли он ещё чего от неё, потому что трёхтомник записи его здоровья оказался неполным. Однако Дюжев довольно логично убедил актрису в том, что остеохондроз есть у каждого встречного-поперечного, а свой желудок он хранит в покое и стороне от всей вредной пищи. — У меня получится выпросить тебя в качестве личного повара, учитывая мой диагноз? — Дюжев улыбается подобно сытому коту, озорно щекоча Тамару за бок. Она лишь заливисто хохочет, уворачиваясь от проворных пальцев будущего мужа. — Смотря, как хорошо будешь просить, — певица в ответ игриво приподнимает брови и прикусывает губу, зная, что распалить Диму ей ничего не стоит. — Стараясь изо всех сил так, что ты не сможешь сказать «нет», — актёр заводится моментально, поднимаясь со стула и усаживая Тамару на край стола. Жадно распахивает полы ее халата и сбрасывает прочь с поверхности стола причину их утренней ссоры. — Но сегодня нарушу пресную диету, — Дима хищно улыбается и набрасывается первым поцелуем на манкую шею будущей жены под её заразительный смех.

***

— Дим, ну, мы опоздаем! — Тамара в который раз за последние пятнадцать минут капризно стучит каблучком по паркету, потому что ждать собирающегося будущего супруга оказывается первым пунктом в её списке пыток. — Сколько можно капаться? — Гвердцители уже готова вспыхнуть, который раз за день, но вдруг тревожная мысль закрадывается в голову: «Вдруг ему снова нехорошо? Вдруг таблетка не помогла? Вдруг из-за допущенного приступа всё ухудшится в разы?» — Дим, Дима-а-а! — Тамара моментально скидывает шубу на пол, напрочь забывает, что испачкает чистые полы уличной обувью, но ей нужно убедиться, что с ним всё в порядке. — Дим, ну, не молчи, пожалуйста! — Она сталкивается с ним на повороте в гардеробную, когда он тонет в тщетных попытках завязать галстук. — Прости, Тамарочка, ты что-то говорила? — Он и замечает её не сразу, вздрагивает, только когда она берется за концы галстука и едва подавляет в себе желание задушить его собственным галстуком. — Я просто жутко волнуюсь. — Актёр старается не раскрывать туза в рукаве и упорно молчит, куда ведёт её на этот раз. — Ты молчал чёртову вечность, Дюжев! Рискуешь быть прибитым к концу дня! — Грузинка коварно улыбается и затягивает узел чуть больше нужного, грозя указательным пальцем актеру. Диме жутко хочется пошутить что-то вроде «Тогда ты станешь вдовой быстрее всех», но он упорно молчит, когда и Тамара предлагает свою идею для поездки. — Я хочу с тобой сходить к неврологу! — Фраза звучит так непринужденно, будто это не актриса потом выпотрошит из доктора все Димины патологии и болезни. Также непринужденно оказывается и надета шубка, взята сумка и впялен взгляд зорких глаз в мужчину напротив. — У тебя тоже есть проблемы с головой? — Дима только сейчас понимает, как нелепо звучит эта фраза, но вернуть её уже не может, только прикрывается руками, ожидая удара сумкой или чем похлеще, но его не поступает. Только смешок и язвительная шутка в ответ. — Конечно, согласилась бы я иначе стать твоей женой. — Гвердцители шутливо показывает ему язык и почти выбегает из квартиры, захлопывая входную дверь прямо у него перед носом. Диме начинает казаться, что она умеет читать мысли.

***

Он не перестает волноваться ни на секунду. Ни когда в сотый раз отвечает молчанием на вопрос Тамары: «Куда и когда мы уже приедем?», ни когда повязывает ей атласную повязку на глаза и аккуратно выводит из машины. Кажется, ещё секунда и чувство дежавю ударит под дых, заставляя вспомнить побег певицы с собственного Дня Рождения и её первый немой отказ. — Дим, всё в порядке? — Тамара ориентируется лишь на ощупь и цепляется за предплечье будущего супруга, чувствуя в воздухе его напряжение. — Ты волнуешься! — Терпеливо ждёт дальнейших действий и в глубине души надеется, что он сейчас поднимет её на руки и унесет хоть на край света, только бы был вместе с ней. — Конечно волнуюсь, — «Мы же не в магазин за продуктами приехали.» — Добавляется где-то в голове актера, и он аккуратно кладет руки на Тамарину талию, подталкивая её вперёд. — Вот так значит, — грузинка обиженно усмехается, понимая, что идти придется самой. — Прошел конфетно-букетный период и будущую жену мы больше на руках не носим. — Она бы рада сейчас стянуть повязку, топнуть каблучками и проявить горячий нрав во всей красе, но это Димин сюрприз и она просто не может так поступить. — Тамарочка, прости, я действительно безумно волнуюсь. У меня сейчас сердце из груди выскочит. — Диме кажется, будто ещё секунда и голова взорвется от напряжения, потому что в ней только одна мысль: «А что если всё повторится? Что если она снова сбежит?» — Так дело не пойдёт, Дим, — Тамара поворачивается к нему лицом, снимая повязку, щурится от яркого отлива кристально чистого снега и, прикрывая ладошкой глаза, смотрит на будущего супруга. — Что тебя тревожит? И что там у меня за спиной? — Гвердцители округу не узнает, да и времени нет оглядываться, потому что животный страх в Диминых глазах заставляет затаить дыхание. — ЗАГС. — Дима съедает четыре буквы на выдохе и с плеч спадает целый Эверест. Ему остаётся только ждать вердикта от судьи напротив. Удивится она и порадуется или разозлится и сбежит. — ЗАГС, ясно. — Теперь наступает черёд Тамары впадать в ступор. — Мы пришли сюда жениться? — Вопрос так, скорее риторический, чтобы дать себе время понять: они действительно поженятся. Она действительно станет ему женой, а он ей мужем. — Подавать заявление. И я волнуюсь, что ты сбежишь. Как тогда. — Дима грустно усмехается, вспоминая черноволосую макушку у входа в театр. — Родной… — Актриса наспех снимает перчатки, прислоняя чуть прохладные ладошки к лицу Дюжева, едва весомо поглаживает холодную левую щеку. — Я твоя и бегать больше не стану. И не устану тебе твердить: я благодарна судьбе и Богу за встречу с тобой, благодарна и тебе, что мы смогли так полюбить друг друга, Дим, всё это только благодаря тебе. Я бесконечно тебя люблю, мой родной! И хочу только одного — стать твоей законно и любить тебя, пока на это есть время и земля ещё вертится. — Глаза у Тамары слезятся, и они оба знают, что это не от отражения Солнца в снегу. Это от проявленных эмоций, когда она первой начала говорить ему о своих чувствах, когда, пожалуй, впервые сказала, что всё это из-за него и благодаря ему. — И я тебя люблю до бесконечности и обратно, моя долгожданная королева! — Дима сдержаться в ответ не может и сгребает Тамару в охапку объятий. Щеки морозит от холодного ветра, но Тамарины ладошки, едва обхватывающие его с боков, подавляют все капризы погоды. И Дима знает только одну вещь: эта женщину он готов обнимать вечность напролёт. Переживания рассыпаются вдребезги, оставляя будущих супругов стоять на пустынной территории возле ЗАГСа.

***

Беспокойство Диму больше не терзает, и он даже посмеивается на шутливое Тамарино высказывание о забытом паспорте. Благо пропажа сразу находится в кармане его пиджака, а у грузинки больше нет провокационных подколов над будущем мужем. Однако волнения не скрыть, когда в кабинете перед ними оказывается один на двоих листок бумаги, а Дима как заядлый троечник всё подглядывает, что же там напишет Тамара. Он ищет только одну конкретную строчку, но спросить вслух не решается. Мучительные минуты ожидания перерастают в часы, по скромному мнению актера, и он от напряжения начинает постукивать ручкой по столу, что жутко нервирует Гвердцители. — Дим, ну ты чего распереживался? — Певица забавно хихикает и кладёт ладонь на правое бедро Дюжева, говоря шепотом и стараясь не отвлекать сотрудницу ЗАГСа от проверки личных данных. — А чего она так долго? За это время можно было уже тысячу заявлений принять! — Дима нервно отбрасывает ручку, оставляя её, наконец, в покое и принимается считать количество хрусталиков в люстре на потолке. — Последнее формальное уточнение, — девушка бегает глазами от листка бумаги к будущим молодожёнам и надеется, что это не шутка: великая певица решила взять фамилию мужа. — Правильно ли я понимаю, что в прошении указано присвоение фамилии «Дюжева» для вас, Тамара Михайловна? — Гвердцители лишь поджимает губы, чтобы Дима не видел её радостной улыбки от его шока, и коротко, но уверенно кивает головой. — Да! — Однако отказать себе в подтверждении этого вслух она не может. Она будет носить его фамилию. — Так, подождите, — идиллию прерывает сам Дюжев, ошарашенно смотря то на Тамару, то на лист. — Дайте нам минутку, пожалуйста, — женщина понимающе покидает кабинет, тихо закрывая двери, и Дима серьезно смотрит на певицу. — Тамарочка, ты хочешь сменить фамилию? — У Димы в голове это не уложится никогда. Её фамилия. Её достоинство. Её все знают под ней. — Хочу твою, — и Тамара так по-женски улыбается, поправляет ему лацкан пиджака и часто-часто моргает. — Я очень давно об этом думала. В предыдущих браках я не решалась на такой шаг, но ты мне дал понять, что с тобой я проведу всю жизнь и все последующие, если они существуют. И хочу всё сделать так, как положено. Хочу, чтобы мы стали настоящей семьёй, пусть даже это и будет начато с формальности. Но выступать я продолжу под своей, а в паспорте хочу быть твоей. — Дима не знает специально ли она пропустила предлог, но знать уже не хочет. Хочет только прижать эту женщину посильнее к себе, заласкать, залюбить. Он уже даже не знает, что ещё. — Родной, ну, ты чего? — Тамара подскакивает со стула моментально, завидя, как актер опускает голову вниз и скрывает лицо за руками. Ему точно нужна вечность на осознание. Тамара Гвердцители будет его женой. И будет носить его фамилию. — Прости, — Дима извиняется за проявленную слабость и носовым платком стирает дорожку слёз. — Для меня это было очень важно, но я не рискнул тебе предлагать такое. — Дюжев не выдерживает, убирает носовой платок в карман брюк и прижимает Тамару ближе к себе. Как всегда. Утыкается лицом ей в животик и чувствует такие нужные Тамарины прикосновения на спине. Не выдерживает и Тамара. Его нежности, его трепетности, его любви к ней. Осторожно целует в темень и стирает катящуюся слезу, пока Дима не видит. Она бы никогда не подумала, что за такой невыносимо короткий срок этот мужчина станет ей дороже всего на свете. — Только чур документами занимаюсь я! — Тамара снова улыбается, привнося в ясный февральский день ещё больше тепла. — Хочу видеть, как мне будут выдавать каждый с твоей фамилией, — она смеётся, смотря, как довольно актёр расплывается в улыбке, прижимая её ещё сильнее. Кажется, пытается испытать на прочность её ребра. — Всё, зову сотрудницу, пока ты не передумал! — Она шутливо щёлкает его по носу, выбираясь из нежной хватки. Но Дима никогда в жизни не передумает.

***

— Дим, осталось катастрофически мало времени! — Актёр только успевает закрыть дверь кабинета, как тут же слышатся переживания Тамары. — До росписи осталось чуть больше трёх недель. Мы ничего не успеем! — Дюжев лишь прячет улыбку от её поведения за поднятым лацканом пиджака. И неужели она не знает, что он решит все проблемы и никогда не заставит её переживать о чём-либо. Тем более, об их росписи. — Королева моя, ты забыла, что я решу все проблемы? — Он заботливо усмехается и помогает ей надеть шубу. — Даже с теми гипотетическими проблемами, которые возникнут в твоей гениальной головке, я с радостью разберусь! — Дима надевает пальто следом и уже придерживает дверь выхода Тамаре. Она лишь смущённо и довольно улыбается, опуская вниз глаза. — И как это мне достался такой потрясающий мужчина? — Тамара поворачивается к нему лицом, как только за Димой закрываются двери ЗАГСа, и кокетливо поддевает лацкан пальто, притягивая актёра к себе. — Я тебя обожаю, я говорила? — Она смеётся, отклоняясь всё дальше назад, и наблюдая, как терпеливо Дима склоняется ниже, желая, наконец, сорвать поцелуй с губ будущей супруги. — Королеве по статусу только король, — Дима смеётся баритоном и обхватывает руками её за талию, притягивая ближе к себе, и как в лучшем любовном фильме целует на весу, жадно ловя её горячее дыхание и смущенную полуулыбку в поцелуе. — А про обожание что-то не припомню, можешь повторить ещё раз? — Он прыскает от смеха и помогает Тамаре подняться ровно, одергивая её шубу в шестой раз. — Ну, Димка, что ты делаешь… — Тамара перехватывает сумку в другую руку и поднимает глаза к небу, потому что те начинают жутко слезиться, а в носу пощипывает то ли от морозного воздуха, то ли от слёз. — Ты же знаешь, как я люблю твой этот жест. — Эмоции у Гвердцители хлещут через край, и она уже не может сдержать катящиеся струйки солёной жидкости от его действий. Тамаре думается, что он идеален. — Ну, чего моя королева расплакалась? — Дима расстёгивает пальто и достает из кармана брюк носовой платок, аккуратно вытирая солёные дорожки. — Я как хороший почти муж ухаживаю за самой лучшей, красивой, любимой, желанной, восхитительной и непревзойденной женой во всей вселенной. — Он коротко целует её в щеку и передает ключ от машины. — У меня шнурок развязался, не мёрзни, иди в машину. — Дима не дожидается ответа, только опускается на корточки, намереваясь зашнуровать ботинок. — Я сказала, что обожаю тебя! — Крик Гвердцители слышится на всю парковку, и Дима только собирается поднять взгляд и произнести что-то вроде «Вот чертовка!», как ему в плечо прилетает снежный ком. — Я скоро стану женой Дмитрия Дюжева! — Крик вновь раздается по всей округе, а следом и смех, и Тамара наслажденно выдыхает, понимая, что она поступила правильно. Они поступили правильно. — Ах, ты проказница! — Дюжев рывком поднимается с корточек, даже не думая кинуть снежок в народную артистку двух стран. Но она же ему почти жена. Так или нет? — Думаешь, я не кину в ответ? — Он опасно приближается, подобно хищнику, высматривающему добычу, смотря, как по-детски Тамара мечется между двумя вариантами: закрыться в машине или встретить бой в неравной схватке. — Думаю, что нет, — Тамара дышит часто и поверхностно от перевозбуждения и опирается спиной о дверцу автомобиля. Бежать больше некуда. — Ты слишком хорошо воспитан и в этом твоя проблема. — Она подмигивает ему и терпеливо ждёт, пока Дима подойдёт почти вплотную. А следом сыплет за шиворот припрятанный в ладошке комок снега, прикрывая рукой обнаженный в смехе ряд белоснежных зубов. — Чёрт, Тамара! — Дима вздрагивает от пробирающего до костей холода и цепляется рукой за шиворот пальто, вытряхивая снег. Кожу неприятно холодят стекающие струйки воды, и он почти грозно смотрит на женщину напротив. — Прости, я просто хотела побаловаться, — она притворно виновато опускает глаза вниз и надеется, что ей всё сойдёт с рук. Но Дима оказывается не настолько хорошо воспитан. — Сейчас я как побалуюсь! — Он всего за пару мгновений оказывается возле неё, подхватывая по старой привычке за бёдра, и кладет себе на плечо, шутливо шлёпая по ягодице, скрытой мехом норки. — Уроню тебя в сугроб! — Дима разрождается хохотом в ответ на протесты певицы и почти вприпрыжку следует к ближайшему сугробу под грузинские проклятья будущей жены. — Ну, всё, всё, — Дюжев сдаётся, больше не в силах сдерживать порывы восточного гнева. — Я пошутил, пошутил, — Дима наклоняется, опуская Тамару на притоптанный снег, и второй раз за день одергивает ей шубу. Поднимает руки в капитулирующем жесте и отходит на шаг назад, снова корчась от неприятных ощущений в районе шеи. — Прости, я переборщила, — и Дима сдается этому взгляду из-под опущенных ресниц и совершенно безобидному выражению лица. — Поехали домой, я тебя согрею! — И эта фраза, произнесенная так легко, заставляет Диму забыть о мокрой спине и подойти ближе, чтобы сгрести в охапку объятий будущую супругу в пятый раз за день.

***

К вечеру Дима, наконец, осознаёт, как действует на Тамару обнаженным торсом. Вспоминает, как пару раз после душа, когда она готовит ужин, замечал её сверкающий огоньками взгляд. Несколько раз, одеваясь на репетиции и накидывая на голое тело рубашку, припоминал её двигающиеся бедра в отражении зеркала. И предостаточно количество раз с наслаждением наблюдал за тем, как она прикусывает нижнюю губу и шумно выдыхает. Дима понимает, что возбуждает её этим. И хочет воспользоваться, хочет подразнить, хочет припомнить её баловство. Он выходит из ванной, повязывая на бедрах чёрное полотенце, взъерошивает влажные волосы и собирается держаться до тех пор, пока она сама не набросится на него. Тамара уже сидит на постели спиной к нему и расчесывает волосы. — Тамарочка, у тебя есть знакомый массажист? — Дима знает, что звучит глупо, знает, что с лёгкостью может решить эту проблему одним звонком, но по-другому начать разговор не знает как. — У тебя болит спина? Я говорила, что не нужно так часто меня носить на руках! — Грузинка возмущается его упертости и кладет расчёску на тумбочку. Встаёт с кровати, поправляя спавшую лямку шелковой ночнушки, и замирает. Дьявол. Он провоцирует. — Нет, просто мышцы забились. А тебя мне носить на руках только в удовольствие, — он почти мурлыкает и подходит ближе, обходя кровать с левой стороны. Певице отступить будет некуда. — Поможешь расслабиться? — Он хитро улыбается, зная, что она не сдержится, зная, что спустится руками вниз по груди, по торсу и почти застонет от ощущения твердых мышц под пальчиками. Он знает, что она сходит с ума от этого. — Конечно, — Тамара хитро улыбается ему в ответ и обходит, прося сесть на кровать и подождать. — Я только с ванной принесу масло, — артистка моментально покидает спальню и идёт в ванную. Чертов Дюжев. Почему всегда соблазняет её в овуляцию? А его так хочется, что трясутся руки, так, что подкашиваются ноги и стягивает низ живота полуовалом. Когда Тамара возвращается, волосы у Димы подсыхают и он стучит по кровати рукой, приглашая её. Певица ни за что не позволит ему победить. Она ведь знает, как он реагирует на неё и будет пользоваться этим сегодня во всю силу. Кидает бутылёк на кровать и поправляет волосы, откидывая их назад. Дима напрягается мгновенно. Она знает его эту реакцию. Он хочет её зацеловать. Подходит к краю кровати и, приподнимая, полы ночнушки выше колен, забирается на неё. Актёр напрягается сильнее, понимая, что зря затеял это. Он сдастся быстрее. Она наклоняется ниже, вытягивая руку за маслом, выгибается в пояснице и смотрит, как моментально Дима отводит взгляд, только завидев открытое декольте. Он проиграет. Уже сделал это, потому что чувствует возбуждение, что само едва не развязывает полотенце. — Я принесла лавандовое, оно успокаивает… — Тамара устраивается за его спиной на коленках и открывает бутылёк, шепчет на ухо, замечая, как Дима сжимает челюсти. Она старается скрыть улыбку, но не получается. Фраза звучит издевательски, потому что будущего супруга уже ничего не сможет успокоить. Только обладание ею этой ночью. И всеми последующими. — Спасибо, — Дима касается правой рукой задней поверхности шеи и разминает. Тамара понимает мгновенно, но ей слишком мало указанного места. Слишком мало пространства, чтобы касаться его. — Вообще-то это должен делать профессионал! — Грузинка протестует едва слышно и разогревает ладошки друг об друга. — Вот сейчас тебе шею заклинит и что мы будем делать? — Она осторожно касается его правого плеча и начинает массировать. На самом деле боясь причинить ему вред. — У меня заклинит шею, только если я буду постоянно поворачиваться в твою сторону и любоваться тобой! — Дима смеётся и прикрывает глаза. Она потрясающая. — Поэтому всегда будь передо мной! — Гвердцители знает, что это его своеобразное признание в любви, и заикнуться о своем непрофессионализме больше не рискует. Лишь жадно прикусывает губу, когда руки через пару минут массирования шеи, непроизвольно спускаются на его грудь. Она наклоняется ближе, прижимаясь своим бюстом чуть выше его лопаток. Улыбается, надеясь, что он не сделает замечание, не съехидничает, жарко дышит в районе его уха и видит, как у него кожа покрывается мурашками. — Тамарочка, это уже не шея, — Дима смеётся и тут же прикусывает язык, мысленно даёт себе по лбу за то, что остановил её. Он знает, чувствует, что Тамара дуется в шутку, опирается на его плечи и садится на коленки, массируя теперь только указанный участок. Дюжев жалеет моментально, кожа горит огнём от прикосновений будущей супруги и так хочется их снова, хочется чувствовать теплые ладони на торсе, медленно спускающиеся ниже. — Прости, я не хотел обидеть! — Дима поворачивается медленно, давай понять, чтобы Тамара прекратила, но ему не хочется. Блаженство и оковы сна сцепляются в неравном бою с желанием и пошлостью. Её хочется. Всегда. — А вот тогда массажистам и указывай, где шея, а где все остальные части тела! — Грузинка вызывающе вскидывает подбородок и дует губы в притворном недовольстве. Сейчас бы закрыть рот Дюжеву, повалить на кровать, сесть сверху и касаться бесконечно долго. И откуда в ней эти желания она даже представить не может. — Не хочу никого! Только, чтобы ты одна касалась! Всегда! — Дима сидит вполоборота, довольно улыбаясь и восхищённо глядя на такую Тамару. Она смущается и опускает глаза вниз, рассматривая поблескивающие от масла руки. — Я знаю, что тебе нравится смотреть и касаться, мне просто хотелось подразнить! Прости! — Дима прикусывает щеку изнутри, чтобы не засмеяться в голос, когда Тамара поднимает на него возмущенный взгляд и вспыхивает моментально. — Мне нужно вымыть руки, — певица довольно ухмыляется, замечая на лице актёра непонимание. Он не мог так себя переоценить. Он знает. Но она собирается привстать с колен и уйти в ванную, однако актёр не даёт: берет ситуацию под свой контроль и не может позволить ей обидеться по-настоящему. — Мы найдем им применение, — Дима хватает её за предплечья и тянет на себя, Гвердцители только вскрикивает, едва не теряя равновесие на постели. — Хочу снова видеть твой взгляд, как тогда, хочу снова слышать шумные выдохи, хочу наблюдать за тем, как ты нетерпеливо двигаешь бедрами. Хочу чувствовать твои руки на себе и видеть, как тебя возбуждают прикосновения ко мне! — Дима шепчет на ухо, усаживает Тамару на свои бедра и поражается тому, как плотно завязано оказывается полотенце. — Ты — искуситель! — Она смеётся и кусает его за мочку уха, а Дима только дышит чаще и чувствует, как жарко становится от Тамариных бедер, как жарко становится от её касаний, от её движений и стонов, которые вырываются, когда она проводит ладонями сверху вниз, чуть царапая короткими ноготочками его кожу. — Не убирай руки, прошу, — Дима прижимается теснее, насколько позволяют её ладони, запускает правую руку в её волосы, чуть оттягивая и улыбается открывшемуся виду. От сдвинутых рук ложбинка между грудью становится только больше и Дима не может держаться. Хочет сорвать эту ночнушку, спустить лямки и впиться жадными поцелуями, укусами, касаниями. — Мы потом не отмоемся, — певица подмечает это как всегда в шуточном протесте. Просто, чтобы подразнить, чтобы знать: Диме плевать на любые последствия. Потому что всё, чего он хочет сейчас, — перед ним. — Плевать, — Дюжев прихватывает зубами нежную кожу шеи, оставляя первую отметку собственничества и позволяя ей вести их собственный танец страсти. — Хочу твоих касаний! Хочу, чтобы ты не сдерживалась, как делала это последнее время. — Он скрывает хищную улыбку, склоняясь к лямке чёрной шёлковой ночнушки, и, чуть только поддевает зубами, как та спадает с плеча, оголяя Тамарину грудь. И Дима уже не знает, сможет ли спокойно выдержать градус прелюдии. Грузинка не отвечает, только опускает глаза и прячет смущение за пунцовыми щеками. Двигается ближе, прижимается бёдрами теснее, проклиная треклятое полотенце, и жадно дышит Диме на ухо, чувствуя, как он дёргается в нестерпимом порыве завоевать её. — У тебя нет права трогать меня, пока я не разрешу… — Коварный и блаженный шёпот разносится по тишине комнаты, заставляя Диму вздрогнуть. Это его самый большой страх. — Ух, какая ты шалунья оказывается, — Дима ненасытно сверкает глазами и оголяет ряд зубов в полутьме прикроватного торшера. — Я буду стараться изо всех сил, — он покорно заводит руки за голову, опираясь ими на изголовье и увлеченно ловит каждое Тамарино движение. Она собирается свести его с ума. — Я ещё удивлю, — она загадочно улыбается и наклоняется к нему ближе, останавливаясь в опасных миллиметрах от его губ. Целовать так и не собирается, лишь обдаёт горячим дыханием его подбородок и спускается ниже. Руки не слушаются, волнительно подрагивая и желая одного — спуститься ниже и развязать узел полотенца. — Обещаю, — волнительный шепот на ухо вынуждает Диму дернуться вперёд. Хочется уже сжать её в немыслимой близости, покусать, зацеловать и заполнить, даря всю бездну эмоций. — М-м, — Тамара отрицательно качает головой и довольно улыбается. Это оказывается слишком просто. — Ещё не время, — хитрая улыбка пропадает с поля зрения Димы и он ощущает её первый поцелуй в районе шеи, её руки беспардонно скользят по его торсу в запредельной близости от изнеможденного паха. Певица лишь придвигается ближе, касаясь голой грудью его груди и оставляет череду укусов у ключицы, спускается губами к грудине, оставляя череду засосов и, наконец, пускает в ход похолодевшие кончики пальцев, опасно кружащие возле края полотенца, так и не решающиеся сдернуть его. — В прошлой жизни ты точно была мучителем, — Диме уже преступно жарко, в горле пересохло и больше вкуса воды ему хочется почувствовать только вкус губ Тамары на своих. Вкус любых её губ. — А я и в этой жизни твой персональный пыточник, — Гвердцители лишь злобно посмеивается, прикусывая ему мочку уха и с удовольствием наблюдая, как бёдра у Димы дёргаются в жадной попытке почувствовать её, а руки так и наровят коснуться где угодно, не смотря на запрет. — Что будет, если я без разрешения коснусь? — Дюжев больше не в силах сдерживаться. И его хвалёная выдержка сыпется прахом, тает словно сахарная вата в воде, при виде обнажённой Тамары, снимающей с себя ночнушку. — Не нравится просто смотреть? — Она его провоцирует, хочет знать ту грань, когда будущий муж больше не может держать себя в руках, больше не может контролировать разум и сдаётся в плен животным потребностям. Но Дюжев будет держаться из последних сил, пока не узнает ответ. Пожирать её глазами, наблюдая, как руки певицы касаются груди, сжимая мягкие соски, и сползают вниз к линии чёрных бесшовных слипов. — Что будет? — Он настаивает на своём, ощущая, что глотать становится почти физически больно. Хочется утолить жажду одним из известных ему способов. — Узнаешь, когда нарушишь запрет. — И эта почти дьявольская манкая улыбка становится последней каплей в чаше его терпения. И оно льётся через край. И Дима не намерен больше сдерживаться. — Ты та ещё проказница, Дюжева, — он и сам вздрагивает, когда впервые называет её своей фамилией. И этот момент их единения выходит на неизведанный ранее уровень ментальной близости. — Ещё три недели между прочим, — Тамара не успевает договорить и окончание фразы тает в дерзком поцелуе, Дима ненасытно вдыхает и терзает её губы, сминая до мгновенного покраснения, на которое им обоим плевать. Дышит в сумасшедшем темпе, будто ещё секунда и весь воздух в комнате закончится, и ему хочется, чтобы последний вздох был полон запаха Тамары. Сводящего с ума желания, её возбуждения и её потребности в нём. Всего секунда на передышку и новый раунд: больше ненасытных касаний, голодных поцелуев, укусов, засосов и движений. Ещё секунда и Тамара, наконец, развязывает узел полотенца, задевая Димину эрогенную зону прохладными шаловливыми пальчиками. Ещё секунда, и Дима валит её на кровать, оказываясь сверху, и с необъяснимым трепетом стягивает последний элемент белья, наслаждаясь раскрепощённой позой будущей супруги. — Не всё же тебе быть сверху, — он довольно улыбается, накрывая её своим телом и плавно входя, чувствуя, как гладко плоть скользит по плоти, как Тамаре жарко, влажно и желанно принять его в себя. — Мгм-м-м, — протяжный стон раздается среди хлопающих звуков движения их тел, и Дима понимает — ему всегда будет мало: мало её, мало её касаний, её поцелуев, её звуков, мало их близости. Он двигается всё быстрее, набирая амплитуду и склоняясь к манящей груди в непреодолимом желании оставить с сотню отметок о своей собственности. — Всех слов мира не хватит, чтобы сказать, как я тебя люблю, моя королева, — Дюжев вдруг становится серьезным, но продолжает совершать толчкообразные движения и зацеловывать грудь певицы. Ему просто нужно, чтобы она знала это сейчас. — Стараешься загладить вину от нарушенного запрета? — Она посмеивается, но обхватывает ногами его бедра и ощущает, как он останавливается на пару мгновений, заполняя её целиком и отрывается от укуса эдак двадцатого на её шее и груди. Тамаре хочется недовольно застонать, но она знает, что сейчас не время, что он признаётся ей в серьезности своих намерений и чувств, поэтому касается влажными ладошками его лица и нетерпеливо дышит, стараясь наполнить лёгкие воздухом в момент небольшой передышки. — И я тебя безумно люблю, родной! — В пылу безумной страсти и непреодолимого желания обладать друг другом этот поцелуй кажется глотком свежей воды и порывом прохладного ветра в знойный полдень. Но и раскалённой до лавы близости им хочется не меньше. — Я тебя обожаю, — она зарывается пальчиками в взмокревшие волосы Димы и тянет, когда чувствует очередной отпечаток зубов на сосках, протяжно стонет, когда очередные скручивающие движения его пальцев заставляют её приблизиться к грани потери сознания от удовольствия. И когда Тамара почти теряет своё, вдруг понимает, чего хочет Дима. Он хочет довести её до оргазма. Но она накажет. Она не даст. — Ты спрашивал, что будет, если ослушаешься, — она приподнимается на локтях и чувствует, как волосы прилипают к спине и к покрывшейся испариной шее, чувствует, как ненасытно клитор хочет резких касаний. Его касаний. Но она проучит. — Я сама буду себя касаться, — она притягивает его левой рукой за шею, даря отвлекающий поцелуй, и падает на кровать, Дима наваливается сверху, обескураженный таким заявлением, но двигаться в ней не прекращает, ощущая, как нетерпеливо сжимаются стенки её влагалища. — Ты можешь только смотреть, — певица говорит из последних сил, часто дыша ртом и желая уже почувствовать зарождающуюся негу от оргазма, от наслаждения, когда Дима будет смотреть на неё, пока она будет ласкать себя сама. — Ты — проказница, — он будет краток, он промолчит, не выказывая недовольства. Прекрасно знает, что через пятиминутную передышку после первого оргазма она позволит ему всё, что угодно. — Самая возбуждающая, самая потрясающая, самая любимая, — и Дюжев улыбается. Улыбается, когда правая рука Тамары тянется к клитору, сначала зажимая его между двумя пальцами, а затем — чуть надавливая средним. Улыбается, когда она прикусывает нижнюю губу и смотрит прямо на него своими невыносимыми глазами с широченными зрачками. Улыбается, когда она касается левой рукой груди, скручивая сосок. Улыбается, когда она едва успевает вдохнуть раскалившийся между ними воздух и протяжно низко простонать его имя, приподнимаясь над кроватью и ощущая прошибающий насквозь пучок импульсов от оргазма. Улыбается, и когда она обессиленно опускается на кровать, даря и ему экстаз сжавшимися мышцами влагалища. Дима только сжимает челюсти и гортанно стонет, изливаясь в неё, и опускается рядом на постели. Тамара только поворачивает голову, ожидая его слов: — Смотреть на тебя в таком ракурсе было волшебно, но я, пожалуй, выберу свой любимый, — он хитро улыбается, целуя её в раскрасневшиеся губы, и спускается вниз, оставляя влажную полосу языком. Они оба знают, что он собирается делать — утолять жажду одним из известных ему способов.