Солнце, Ёж и Сиалия (Раб 038)

– Жизнь под запретом, смерть под запретом~   Заунывная песня несётся по пустым коридорам. Или не заунывная? Если она монотонная и повторяется уже в двадцать первый раз, музыка раздаётся будто фоном (часть клавиш не работает, часть вырвана, все остальные выдают вместе с нотой премерзкий скрип), крышка пианино от каждого нажатия чуть трясётся и поднимает фейерверки пыли, слушают её лишь клопы, тараканы и дохлые сверчки, ничто иное не тревожит гробовую тишину – можно ли назвать такую песню заунывной, если поющий её веселится и улыбается, шустро перебирая пальцами по омертвевшему инструменту в темпе анимато?   – Я бесполезен, я не нужен, но коли меня не станет, кто сделает блины?   А пальцы-то, пальцы в каком состоянии. Ни единого ровного ногтя, а грязь под ними цвета плесени. Или не под ними. Иногда засохшие корки покрывали голое мясо. Иногда палец невозможно было согнуть, ибо сразу фаланга наливалась синяком, как выросшая из ниоткуда слива. Иногда было так больно, что не хотелось дышать.   – Но каждый знает, ох, он знает, что за мои страдания не ответишь ты!   Он замечал, что с каждым повтором обстановка вокруг всё хуже и мрачнее. Начинал он петь в чудесном месте: вдалеке виднелись крыши Бельведера, изысканного здания, в какое он мечтал попасть; вдруг заросли зелёные да бурые покрыли всё, разрослись до самых небес, и подхватила песню морская чернеть; раз – и море кругом, а над ним прямохвостые качурки, несущие бурю на своих хвостах как занавес. Мир преображался, и он преображался вместе с ним. Крохотные младенческие ручки с круглыми пальчиками вытягиваются, к седьмой песне на них уже первые мозоли, к десятой – пластыри и ссадины на костяшках. Ветер треплет волосы, то свободные, короткие как первые скромные травинки, то длинные, стянутые неумело в тугой забавный хвост. Но он счастлив, он так счастлив этому росту! Задирает голову вверх, поёт так, как будто кричит от радости, и ищет отклик в каждом лёгком шорохе!   В четырнадцатый раз первые трещины идут через весь его мир и сознание. Всё закрыто. Он как в картонной коробке, закрыт в четырёх стенах, до боли похожих на родной дом. Пустые бутылки лежат там, где ещё нет осколков от таких же бутылок. Женского белья особо много на диване. Так хотелось забыть про грёбаного опекуна. Холодно. Громко. Тошнит. Глаза слезятся, а ярость плещет через край. Вперемешку с омерзением. Обручи стёртой кожи окольцовывают запястья и лодыжки. Отрываются первые клавиши, пальцы жмут на голое дерево. Он кричит, захлёбываясь, собственная песня стоит в ушах как безликий элемент окружающей агонии. Красные пятна. Повсюду. Пузыри, что назревают на стенах, лопаются, а под ними – ещё стены, ещё и ещё, дальше и дальше, из коробки в другую. Он больше не растёт, лишь слегка вытянулся, и то скорее визуально. Дышать нечем, ран всё больше, дико больно, сознание рушится, грязные ругательства сыпятся с языка, засохшая кровь покрывает его как багрово-чёрная разодранная одежда.   К восемнадцатой песне, семнадцатой – да кто следит? – всё стихает. Тишина. Святой музыкальный инструмент теперь при каждом взгляде вызывает лишь вопрос: «Как оно не рухнуло?». Светлых волос цвета слегка нагретого теста уже не увидишь среди седых. Его глаза, некогда озорные крылья синей ласточки, совсем разучились блестеть – ни слёзы, ни злоба, ни радость в них не светятся. Он никуда не смотрит, просто улыбается. Мёртвой, равнодушной, насмехающейся над всем живым, ровной улыбкой. Ничего больше не меняется. Одна комната похожа на другую. Только травм всё больше, а желание расхохотаться в голос перекликается с порывом полить весь свет рвотной бранью. Ничего из этого он не делает. Улыбается. Жмёт на клавиши. Поёт. О том, как бесполезен и живёт по чужой указке, ибо сам лишился воли и не знает, можно ли хоть что-то сделать самому.   – Жизнь под запретом, смерть под запретом, а смысла всё равно не вижу, сколько не смотрю. Жизнь под запретом, смерть под запретом, и я хотел бы сказать, что мир вертел на-а-а-а, но под запретом, всё под запретом; я бесполезен, но вы умудряетесь сорваться на меня.   Левая ступня так опухла, что каждое нажатие на педаль пронизывало тело страшной, сладкой, живительной болью. Это всё, что у него осталось. Испытывать боль – это всё, на что у него есть право.   С последними нотами инструмент рассыпается на мелкие щепки, будто совсем не существовал. Бесполезный третьесортный раб, проданный своим опекуном за очередную бутыль алкоголя, сидит посреди пустой пыльной комнаты, где трещин в стенах больше, чем камня или дерева – или из какого они сделаны дерьма? – а делать нечего, кроме как пугать жуков застывшей улыбкой из-под свалявшихся седых косм.   Роберт Беккер открыл глаза. Ему показалось, что за два часа пустой дремоты (а дольше спать он теперь не умел) перед ним пронеслась вся жизнь. Все двадцать один год.