Пушки и розы.

Пыльная дорога простирается здесь в сотни ближайших километров. Знойный Техас, ослепляющий своими песчаными и сухими просторами, выжигающий своим ярким солнцем на тебе клеймо прибывших в место скачет, схвата и ядрёной страсти, оседшей на дне стаканов в бурде, что тут зовут выпивкой. Желание постичь что-то необычное, неизведанное, дотронуться до таких холмов (не только земляных)), что свет не видовал. О да, это заставляет кровь бежать по венам с бо́льшим желанием! Драйв, скачок, звон пули — вот она жизнь, вот оно удовольствие. – Ии-е-ей! В яблочко, ха-ха-ха! — Гром среди искусственного неба, которое и вправду кажется таким, настолько тут жарко, что ещё немного и небеса затекут ему за шиворот. Смех режет воздух, словно пули, летящие в то, что у народа принято называть "яблочко". А ведь повод для радости есть, на кон поставлена сотня баксов и теперь чьи-то руки обогатели ровно на сто купюр по штуке. — Тц, радуйся, пока можешь. Завтра я тебя пристрелю. — Удивительно не загорелая рука копошится во внутреннем кармане своей накидки, звеня и оповещая соседские уши о наличие дохода своего компаньона. Заветная купюра с рожей какого-то хрена в парике выброшена на воздух и бывшего владельца уже не колышет, что в судьбе этой бумажки, больше их ничто не связывает. Слышится шелест, увы, но победитель не только выиграл, так ещё и поймал свой выигрыш, а жаль. Ещё одно цоконье раздаётся где-то рядом, пока намозоленные пальцы пихают купюру в задний карман брюк. — Чё богатый больно? Деньгами разбрасываешься, как сынок какого-нибудь жирного папани с баблищем. — Напиханный карман даёт о себе знать дискомфортом сзади, неприятно давящем на копчик. Меж пальцев переминается упряжка от коня, пока авантюрист пытается усесться поудобнее. — А ты побольше в копилку себе пихай, дойдёшь до размеров штатских депутатов. — Язвительный ответ не просил приглашения, он сам волен был вылезти из рта скачущего рядом. Развивающаяся сзади накидка приятно обдувала менее душным воздухом, от чего мастер колких ответов чувствовал себя явно гораздо лучше, чем жадный игрок, извивающийся в поисках удобного положения. — Я тебе блять ещё одну дырку сделаю в ухе щас. — Рыкнул на него сосед, сильнее сжимая упряжку и забивая жирный хуй на давящее ощущение внизу спины. На кону теперь не сотня, а честь и уважение товарища! Который видать почувствовал себя главным, раз так разогнался в речи. — Малыш Макси забыл, каков металл на вкус? — Опыт позволял отпустить руку и оставить лошадь без особо управления, пока её хозяин тянулся к пистолету у себя на поясе. — Щас ты у меня на пару кг похудеешь. — Момента не надо, чтобы он наставил на мишень оружие, кажись, в самом деле намереваясь стрелять. — Ой, иди в зад, а. Угрожать он мне ещё будет. — В словах чётко слышалась насмешка, он даже не старался скрыть её. Просто хотелось упасть на песок, обжечься об эту землю, но чёрт его, как хотелось в горло рассмеяться! Но на шутку это больше не тянуло. Жутко напрягало молчание, а страшно не когда громко, а когда тихо. А от того, кто делал шумно — вдвойне страшно. Пригнувшись и примкнув к животине ближе, играющий роль мишени ударил сапогом по креплению, призывая животное ускориться и спасти его от участи стать решето. — Я не промахиваюсь. И ты это знаешь. — Звук копыт, шелест и скрежет песка теряется для этих двоих. Серьёзно настроенный стрелок не смеет делать лишнего вдоха, который может сбить его настрой и конец пистолета, направленного в голову, чуть ниже, в район уха скачущей цели. Да, разозливший своего товарища знал о удивительном таланте, не позволяющий промахнуться. И, возможно, он его не убьёт (а он знал, что тот его не убьёт), но скакать по Техасу с дыркой в ухе, сделанной таким херовым мастером, перспектива не такая сексуальная, чтобы соблазнить азартного игрока, решившего поиграть с бочкой пороха, едущей рядом. Руки вцепились не просто в уздечку, пальцы спутались даже с гривой лошади. Настолько была реальна и опасна игра, что играющий стал хвататься, пока оно возможно, за живое всеми способами. Тишина со стороны своего укротителя, загнавшего его в такое положение нагнетала, топот копыт будто отбивал количество секунд до выстрела. Солнце мучило не меньше, жгло по макушке, нагревало накидку и воздух уже вокруг не казался таким приятным. Жгло ноздри, ощущалась каждая песчинка, сердце бешено билось. И вот он, момент наказания, правосудие! Грохот, ржание лошади, резко натянувшаясь уздечка, лязганье метала, падение тела. — Ладно-ладно, сдаюсь! — Резко он выпрямляется на живом транспорте, вздымает руки вверх, жест слабости, в котором он продемонстрирует своё поражение. Только вот проигравшие обычно не смеются. — Артемида, чертова ослиха, что за выходки?! — Разъярённый голос доносящийся где-то снизу выражает всё недоумение владельца лошади, а его лицо, вызывающе смех сверху, опишет ситуацию ещё лучше. Бедная Артемида затормозила, как только на пути у неё встретилась железная дорога и ограждение. Ей ничего кроме как подняться на задние копыта и не осталось, а вот держится ли её хозяин на ней — не её области забота. Гордая лошадь топнула пару раз по песку, засыпая тем самым немного упавшего с неё человека, а вдобавок прошлась хвостом по его груди, кажись и по лицу тоже. — Не любит он тебя, да, малышка? — В свете солнца блестят кольца, пальцы так и увешаны ими. Они тянутся к голове животного, погладить, показать, мол смотри Артемида, какой я хороший в отличии от твоего хозяина. Увы, подачки этой лошади не нужны, она отмахивается и фырчит, не давая даже и коснутся своей белой гривы. — Ха, моя школа, красавица! - Хлопок по заду животного раздаётся в тихом перекатывании песчинок от слабого ветра. И он не остаётся проигнорированным. Лошадка выдыхает недовольно через нос, ржёт и задними ногами закапывает хозяина песком. — Блять, Артемида! Хватит, кобыла, на мясо пущу! — До боли странная парочка. Как она его ещё не затоптала, а он не сожрал в качестве деликатеса среди ящериц и падальщиков в этом пустынном мире. Оставив разбираться это дуо, оставшиеся без внимания развернулись к железной дороге, которая преградила всем путь. Впереди расположился скромный, на удивление, в таких то не выгодных местах, но кажись процветающий город. Вот и церковь виднеется со своими, твою мать, даже тут, золотыми верхушками. Деревянные дома, не сожжённые даже, а в таких условиях, как сухость и палящее солнце, любители выпивки в стекле и поджогов, должно быть хотя бы пару угольков. Везёт же некоторым, ха! Даже колодец, сволочи, поимели, ребятня то и дело кидает туда камни. Вокруг ходят люди, одетые до невозможности неправдоподобно для этих краев богато и жутко реально по бедному. Дамы с зонтами, мужчины с взмокшими лбами, собаки с сухими языками, ищущие какую-нибудь лужицу, дабы обмочить пасть хоть немного, и только кошки довольны этому солнцу, ведь они греются под этими лучами на и адски горячих железных вагонах. Кошки вообще не от мира сего. — Приехали, - улыбнулся парень, поглядев вниз на до сих пор валяющегося "лидера" их дуэта, - ну или приползли. Город то не не плохой, блага тут видимо есть. — Взгляд снова падает на дам богато одетых, на золотые верха церкви, свидетельствующие, что золото тут водиться. Улыбка сама просится на это зрелище, а пальцы чешут драгоценности на себе; к богатству, примета такая где-то была. — А значит и поживиться есть где. — Кровь бурлит во всём теле, когда первые жительницы города шепчутся, увидев новоприбывших. — Воу, и не только в мужском кармане побывает моя рука, как я вижу. — Как же ему льстят эти взгляды, каким же неотразимым он себя считает. — Решил всё же расширить сферу своих услуг и давать мужикам в жопу? Жадный же ты до денег, Макси. — Усмехается наконец-то запрыгнувший вновь на лошадь неудачник, так легко опрокинутый. Ну ничего, он уже успел пригрозить своей пони, что хвост ей скрутит, сделай она что-то такое ещё раз. И до него всё не дойдёт, что она его спасла! Надо было всё же под поезд скинуть много о себе думающего, а там и дело с концом. Нашла бы она жеребца себе, ускакала с ним и счастье бы её само нашло. Вот бы это, а не катать на себе неблагодарное мясо с акцентом. — Да хватит меня так называть. Фанатка моя что ли? Тебя трахнуть в жопу могу, хочешь? — Лязганье ремня, а точнее бляшки специально для неугомонного хера рядом. И эта бляшка тоже усыпана какими-то камнями, которые подшучивающий никогда не поймёт. Для него существуют только два вида камней — уличные и те, что в почках бывают. Короче хуйня это всё, у него не друг, а баба с цацками. — Моё предложение сделать тебе ещё дырку в ухе пока в силе. Член достанешь — я и там тебе серёжку повешу. — Понизил свой голос он, уставившись перед собой на пидорка, пока рука остановилась всего лишь над оружием, но ему не составит труда достать его и превратить человека перед ним в сито. Молчание повисло над ними всего на пару секунд, пока привычное цоконье не прозвучало, символизируя, что настроя серьезного ни у кого тут нет. А значит они могли обойти железную дорогу в положенном месте, чтобы лошади не зацепились меж рельс и они проникли в город. Здешняя картина нравилась обоим. Кто-то заприметил себе бордель, полный доступных и явно жаждущих мужчин с акцентом не сдешним и острыми зубами, готовыми вцепиться в чью-нибудь сочную грудь, а потом залить все каким-нибудь пойлом, справив ночь под открытым небом вместе с Артемидой в конюшне, прикрыв лицо шляпой. Кому-то же симпатичными казались юбки, усыпанные маленькими, но среди сучек дорогими камнями. И ручки, о-о, женские ручки. И талии, да, талии! Так и охото было свести старым приёмом сдешнюю красавицу, довести её до обморока. Пощекотать одну, лишить другую первого поцелуя, свести с ума нецелованную. И всё это ему, всё это внимание. Он будет известен и в этом городе, о нём будут плестись сладкие сплетни из уст девушек и гнусные проклятия их отцов, когда дочь затребует встречи с таинственным парнем на коне, в придачу плача о пропавшем колечке или бусиках. А он будет распивать своё удовольствие где-то в дряхлой таверне, перекатывая меж своих пальц составляющее тех самых бусиков и целуя каждую детальку. О нет, не в знак уважения к той, чьё украшение он, мягко говоря, утащил, а это будет неким автографом на новой безделушке, по которой он пустит воздух из своих лёгких. Пьяный, едкий и жгучий запах покроет бусины, а он захохочет и впишет в свою походную книжку имя ещё одной одурманенной красавицы. А пока это остаётся лишь мечтами, возможно уже и планами на этот город, но парни направляются шастать по улицам. Им бы найти место, где перекачивать, напоить лошадей и дать им отдохнуть. А все страсти и желания на втором плане. Окружающие не сильно им удивлялись, всех больше заботило выжигающее солнце и душный воздух, от которого мало что спасало. Наблюдать за туго и тепло одетыми дамами было жутковато, удивляешься, как эти дьяволицы не помирали тут от жары. Но колышило пока только наличее или отсутствие в этом месте выпивки и места, где её приобрести. Кинутый какому-то мужику вопрос быстро приобрёл ответ и они уже направились к популярному в этом богом забытом уголке баре. — «Дерущие глотки»? Не хилое такое название! Это они в честь кого так? Неужели тут животня какая воет по ночам? — Непонятно кому заданные вопросы и не ждали ответа, скорее так, необходимый диалог с самим собой, чтобы убедиться в способности здраво мыслить в такую жару. — В честь тебя, бля. Горлопанишь как гиена, завидевшая дохлую зебру. — Неохотно отзывается товарищ, который уже сбрасывал свою худощавую тушку на землю, цепляя лошадь за уздечку к хилому забору. Боязни, что она сбежит у него вообще не было, мог бы даже не привязывать, но чего-то захотелось. Поправив свой дорогущий, явно дорогущий, с таким-то количеством безделушек ремень, была поправлена и накидка, чуть взмокшая у шеи. — Нарываешься на пулю, ой нарываешься... — Шипит ему в ответ острый на язык и зуб, похлопывая Артемиду по шеи, прося не уходить с места. Экий выебон, что его лошадка даже в привязи не нуждается, всё она понимает. Он спрыгивает на землю, звеня всем телом. На нём не меньше всяких побрякушек, но они дело другое! Он вообще дело другое, не то что этот павлин техасский. — Филин, как ты его терпишь? Я бы на твоём месте откусил все его позолоченные пальцы, ха-ха! — Конь, к которому обратились, фыркнул, кажется, то ли согласившись, что его хозяин ведёт себя напущенно, то ли пытаясь отвязаться от его надоедливого друга. Филина мало что беспокоило, возможно, только его подружка Артемида. Да и его компании она не желала, она вообще никого из этих троих не желала рядом с собой наблюдать. — Я всегда знал, что у тебя мозгов не больше, чем у коня. — Посмеялся с этого владелец менее строптивого коня, на что получил пинок по зад острым сапогом, чувствуя, как диски зацепились за ткань и оставили там засечки. — Утихни, молютка Макс. — Спокойно проговорил пинающий, отводя рукой деревянные низкие ворота, играющие роль входной двери в таверну. Скудненькое помещение в коричневых тонах. Где-то виделись гобелены не первой свежести, на полу затёртый ковёр, в углу бильярд, роль шаров в котором исполняли уже какие-то посторонние предметы с формой шара. Столы были заняты на половину. Пьющие старушки, которые мусолят меж своих сухих губ обжигающий дешёвый виски, больше похожий на мочу, чем на алкоголь. Пару мужиков, играющие на деньги в покер, шумными комментариями сопровождая свою игру. Какая-то мелюзга, посасывающая через трубочки коровье молоко, пока что всё, что они могут тут выпить. Взгляд заманивает только блондиночка в коротких шортиках, таких, что торчат карманы. Её грудь обтянута розовой какой-то тряпкой, волосы вьются, в целом она выглядит горячо. Её личико чуть помято, видно, дерьма она повидала не мало здесь. Так и хочется подойти, прижать к своему боку и пройтись носом по шеи, учуять смесь взмокшей кожи, выпивки этого вонючего места и притворную сладость, в которой она себя купает, дабы запах перебить. — Эй, милашка, сколько мне стоит купить коктейлей, чтобы ты прокатилась верхом со мной? — Не стесняясь, опытный и жаждущий женского тела ковбой прокрикивает свой вопрос стоящей у барной стойки красотки, выпячивающий аппетитный зад. Его лицо заиграло новыми эмоциями, потрескавшиеся, довольно пухлые для парня губы самодовольно ухмыляются. — Прокати на своём члене рядом стоящую шлюху, мудак! — Прорезавшийся женский голосок полон яда и злости. Блондинка разворачивается к нему, лишь чтобы послать и показать жестом, что её внимания он не дождётся. Её бёдра увиливают в сторону лестницы на второй этаж, остаётся лишь наблюдать потрясывающиеся ягодицы, чётко отражавшие её злость. — Тц, вот шалава! Язык длинный, давно рот ей не чистили доброй компанией члена. — Раздражение прошло по всему телу, зубы издали противный скрежет, а чуть отросшие ногти впились во внутреннюю сторону ладони. Ему отказывали, это даже нормально (нет), но кем возомнила себя эта сучка? Женой его? Только любимая ему может отказать, а такая как она будут вжаты в кровать и выебаны как грешницы. — Хах, дерзкая девка. Смотри не лопни от злости. — Усмехнулась стоящая рядом "шлюха", старательно проигнорировав то, как его обозвали. — С такой реакцией тебе только монашек трахать с их покорностью, они то не откажут. Хотя тебе они и не дадут. И не только из-за клятвы Божьей. — В конце уже смех сдержать ну просто невозможно, поэтому шурша, к обилию звуков, хриплым и пьяным голосам добавляется громкий смех, больше похожий на крик какой-то дикой птицы. Такая шутка злит отшитого пикапера ещё больше. Он хватает идущего впереди за его излюбленную накидку и придавливает. Его счастье, что они уже дошли до барной стойки и с грохотом на неё обрушилось тело уже не смеющегося посетителя. На мгновение голоса в таверне заглохли, присутствующие клиенты обернулись на сцену, открывшуюся возле бара, но спустя несколько секунд внимание было потеряно так же быстро, как и приобретено. — Чё, пташка, ссышь чирикать, когда из тебя жаркое сделать хотят? — Никто так и не может сказать, когда он успел достать пистолет и прислонить к виску товарища. Любит же он потыкать в него своей пушкой. — Слышь, — он обращается к бармену, который протирал стаканы удивительно белой тряпкой. Он был узок в разрезе глаз, как-то неровно обстрижен, а из под белого фартука выглядывал верх с высоким воротом и длинными рукавами. На вид херня теплая, так что мысленно ковбой отнёс этого бармена к этим сумасшедшим дамам, носящим столько слоёв одежды в такую погоду. Лицо ц него было худым, глаза хер увидишь, настолько хитрым казался его взгляд, будто спит, слово можно дать, будто спит! Чуть желтоватые пятна под этими непонятными глазами, а рожа так и есть — ноль эмоций. Только машинальное протирание стаканов, — ты че, из этих, как их... Блять, напомни, Макси, — он дернул парня под собой за накидку, после чего послышалось лязганье какие-то там штук на чье-то одежде, — сука-а-а, ну эти... О бля, китайцы! Ты че от Дзянь Дзянь Пиня приехал? Ты че тут забыл, рисовый? У вас там платить перестали за размножение? Ха-ха-ха! — И опять никто не оценил столь тонкую шутку. Вокруг него одни идиоты и малыш Макси. — Да харе блять, бесишь, кривозубый! — Дёргается из под хохочущего доминанта в этой ситуации "Макси", нервно дыша через нос и звеня всем ассортиментом своего тела. Он скалится, хватая своего приятеля за косынку, который повизал её на шеи и тянет на себя. Сапогом упирается в стул, делая нехилую опору, чтобы в случае чего не упасть. — Я тебе ряд то прочищу, шут гороховый. В ломбарде столько не найдёшь на замену, сколько я тебе их выбью! — С долей усмешки прозвучало это в лицо напротив, брови которого всё сильней и сильней ползли к переносице. — Эй, Макси... Сперма в голову ударила? Малолеток своих уламывать будешь, а меня не тронь. — Рука уже привычно двинулась в пистолету в чехле, по родному давящему на низ живота. — Ещё одно слово, — через тонкую майку хорошо чувствовался холодный метал, который никак не чувствовал всю уличную жару и оставался приятной температуры, радуя бок своего хозяина и устрашая морозом грудь полоумного, — и я тебе такой пиф-паф сделаю, мамаша не узнает. Усёк? — Тихий щёлчок сигнализировал о серьёзности готовившегося стрельнуть. В его темно-карих глазах не было видно абсолютно ничего, больше верилось, что они черные. И где-то внутри командовал сам дьявол, приказывал стрелять в обнаглевшего, пока владельца пистолета не задушили ссаным платком. — Стрелять у себя на родине будешь. — Подал наконец бармен голос, проявляя хоть какую-то реакцию на происходящее. — Парни, угомонитесь, а. Она щас опять припрётся и верещать начнёт, мне это вообще не надо. — Отствив стакан, натёртый, кажется, чуть ли не до дыр, чувак за барной стойкой устало потер переносицу и пару раз моргнул своими узкими глазами (ахуеть, что он вообще умеет моргать). Его худые руки взялись за тряпку, мокрую и оставлящую молочные следы после себя, но ему, видимо, было вообще плевать. Да и в целом выглядел он потрёпано, явно не желая тут находиться. — Слышишь, что люди говорят? — Обратился пичканный драгоценностями к своему приятелю, хватку на платке при этом слабее делать не собираясь. — Куда не иди, а ты людям говна с молоком мешаешь, выдавая за какао. Как тебя земля носит? — Процеженные слова меж зубов проигнорированы не были. Палец ловко протиснулся сквозь это малое пространство, оставленное между этими двумя. Изгиб его фаланги стал больше, глубже от постоянного воздействия курком на это место. Механизм по родному чувствовал на пальце, что делало владельца оружия ещё более уверенным в своих действиях. Одна только его прихоть и стоящий перед ним корчится от боли, харкаясь кровью и жалобно стеная. — С превеликим удовольствием, — понизив тон, произнёс переполненный злом стоящий напротив, — тебе такое не светит, голубка. Ещё вопросы? — Всё, сейчас выстрелит, а сухой ветке за барной стойкой отмывать кровь и выгонять пугало, отпугивающее клиентов. — Егор! — Резкий удар маленьких ворот об проход двери застал врасплох двух сцепившихся парней, а народ, чем точнее был напичкан бар, улюлюкал прибытию контролирующего в юбке. — Я же попросила не пускать отбитых чужеродцев! Так сложно одному справиться с детской задачей? — Причитая, вглубь вошла невысокого роста девушка, довольно странно, как показалось элтим двум, одета, но солнце, проникающее через её силуэт не давало полностью рассмотреть много позволяющую себе говорить особу. Обернувшимся на молодой и недовольный голос предстал довольно интересный образ: невысокая, с нахмуренными бровями девчонка. Её короткие волосы цвета подгоревшей соломы были захвачены сверху чепчиком белого цвета, превращая это дерзкое личико в какую-то доярку. Но дояркой не назвать, одета она была до боли странно. Одежды чёрные, юбка до колена и шла будто гармошкой, а поверх всего белый фартук, не совсем чистый, испачканный то ли красной краской, то ли кровью. Ноги она прятала в обычных женских сапожках, но выглядели они такими убитыми и потертыми, что больше на мужской башмак смахивали. Рукава она закатила, пока шла к барной стойки. По её лбу тёк редкий пот, а плоская (по меркам одного из "чужеродцев") грудь вздымалась от нарушенного дыхания. Хер знает, куда она так торопилась, но одно понять точно можно — взбучку устроить собиралась. — Чё уставились, недоделанные? — Буркнула в адрес не здешних людей девчонка, поправляя рукава и чепчик на голове, обращая свой взгляд к бару. — А ты, — она схватила мокрую тряпку, вовсе не покривившись от наличия там молока, воды, грязи и Бог пойми чего, — ты придурок! Хочешь потом лясы точить с шерифом из-за таких как они? — Пару капель попало на "вот таких", когда она замахнулась тряпкой. — Я не за то тебе плачу, посол китайский. — И всё же как чётко была подобрана шутка изначально зубастым. Даже эта, хуй знает кто, так говорит! Лицо бара скривилось от одного только звука хлопающих ворот. Ему сценарий этого скандала был знаком не первый раз, от чего хотелось лечь под стойку и проигнорировать всё сказанное. Увы, она бы ещё и зашла к нему, отпинала, он уверен. Ему оставалось только стоять, лишённый тряпки и полностью беспомощный, выслушивая этот словесный понос, который она выливала на него. — Чё я то сразу? — Буркнул ей он в ответ, от чего сложилось впечатление, что она чему-то его да научила, пусть это и недовольное хлебало и язвительный тон. — Наверное нашей дорогой Элин стоит поменьше отлынивать от работы, чтобы её таверну не разнесли два чёрта дальних. — Прыскал ядом он на неё не меньше, даже наваливался на стол и упирался в него кулаками. Виновники разразившейся перепалки между подозреваемой хозяйкой и персоналом стояли как два истукана. Никто встревать в этот бранный разговор не хотел. Ни зубастый ковбой, ни богатый павлин, ни весь сброд бара от мала до велика. — Да я горбачусь больше твоего, узкоглазый. — Шипит она, вставая коленом на стул у стойки и облокачивается так же, злобно выжигая в прорезе его хитрых глаз дырку. — Я тебя травану твоим же пойлом, а потом всю палитру красок на лице изображу, до смерти забью. — Его криво остриженная голова упёрлась в её мокрый лоб. Всем своим видом он демонстрировал, что никакое из этих оскорблений его не задело, а ни один упрёк его не ебёт. Посетители живы после того, что он набодяжил? Живы. Че она ещё требует от него? — Травить не устанешь, делегация ходячая? — Фыркнула она, ударяя не сильно его своего головой. Отбитых ей кругом хватает, нельзя, чтобы ещё и этот пострадал. Жалко будет, рожа может ей его и не нравится, но он какой-то... Родной уже. Родная сухая икебана (это она от него услышала). — Разберись с ними, — женский пальчик устремился в суть общей проблемы, — тогда может не вычту с зарплаты твои проколы этого месяца. Фору тебе двадцать минут. И где вообще София? — Резко переключившись на другую особу, покинувшую бар временем ранее, девчонка по имени Элин отпрянула от сухого лба, обернувшись по сторонам, успев ответить на пару вопросов своих клиентов. — Свалила она, — цокнул парень, схватившись за и так чистые стаканы, начиная всю работу заново и непонятно зачем, — её этот дёрнул, она и раскричалась. Небось в тишине сейчас сидит... — С долей зависти практически про себя были произнесены последние слова. Он уже собрался возмутиться на ещё какой-нибудь счёт (например, из-за денег), но обнаружить рядом молодую хозяйку не смог. Она стояла уже у лестницы, переговаривая с каким-то из мужиков, который прикатил бочки с вином и спрашивал, когда деньги, куда ставить, кто хозяйка. Рабочие вопросы превыше всего, поэтому на какое-то время Элин и не думала обратить внимание на своего собеседника до мужика. — Ты меня слушаешь вообще? — Возмутился худой парень, руки которого дрожащими от злости движениями тёрли стакан. Злости в нём прибавило ещё больше, когда из-за угла лестницы высунулась та, к которой он обращался. Она растянула кожу у краев, пародируя узкий разрез глаз своего бармена и корчила ему рожу, приговаривая на каком-то непонятном языке "тинь-тинь, вайшо хуа-хуа, китаиса, китаиса". А потом смылась с гогочущей радостью в душе, вырывающейся наружу громкии смехом, стоило услышать недовольный возглас узкоглазого. — Ха, смотри как она его. — Наконец-то подал голос один из провинившихся. Они уже даже расцепились, приняв обычное положение, а пистолет ловко был спрятан в чехол. — Какая властная у тебя жена, ха-ха! — Засмеялась постоянная и излюбленная мишень парня рядом. — Ты видел? Видел? — Края глаз были оттянуты в том же месте, что и показали минутой ранее. — Тио-тио, китаиса, кита-а-а-и-иса. Ха-ха-ха-ха! Бар заполнился разрывным, прерывистым, громким и каким-то лошадиным смехом. Игравший совсем недавно жертву схватился за плечо своего потенциального убийцы, наклоняясь от съёживаясь от боли в боку от смеха. А этот смех чёрт как пробивал все затекшие мышцы. Пародист так вообще оттанцовывал чечётку своей ладонью по и так не крепкой поверхности стола у бара. Впервые бармену удалось чуть лучше понять, почему партнёр назвал этого короткостриженного кривозубым. Ржание подхватило всё месиво в таверне, похихикивая и не стесняясь отпускать в адрес виночерпия (тут его никто так не звал) шутки о принадлежности его к какой-то определённой нации. Времена не смешные стоят, надо же хоть над чем-то хохотать. — Вам чё надо в нашем городе? — Решив не реагировать на эту комедию со своим неким участием, Егор сжал в руках пару вилок, корябая ими стол. Мимо ушей он пропустил всё, кроме самой ублюдской догадки этого дуэта. — Элин? Вам, парни, солнце мозги выжгло, раз вы подумали, что мы с ней женаты. Катайся по ночам, петух. — Раздражённо произнёс бармен, всей своей натурой не переваривая допущенность мысли, что он и эта странная девка могли бы быть в браке. Гогот в помещение давил на и так не целые нервы измученного персонала, от чего он схватился за пустую бутылку из под молока и швырнул в стенку, к пустому бильярду. Долго ждать не пришлось, стекло разбросало по сторонам, попало на ковёр, осыпалось на игральный стол. Долго не пришлось ждать и разъярённого "Егор!" сверху, означающее, что хозяйка таверны всё прекрасно слышит и битье посуды будет вычтено из его грошей. Плевать, народ зато успокоился и не смел прервать больше диалог оставшегося за главного и новоприбывших. — Ты кого петухом назвал? — Затих и выпрямился гремящий своим птичьим смехом клиент, руку заводя уже за спину, нащупывая какой-нибудь нож или будет лучше, если пистолет. — Ну, Макси, — обратился к нему главный, похлопывая по плечу и облокачиваясь на стойку, — тихо, зачем ты сразу за ружье хватаешься? С такими людьми надо диалог вести. — Улыбнулся всем рядом своих зубов самый красноречивый из них, поправляя шляпу и глядя в недовольное рыло перед собой. — Звиняй, разливайка, устали с дороги, повздорили, пошутили, — протянул он, прищуриваясь и стараясь уловить взгляд парня перед собой меж этих практически слипшихся век, — мы же не в ссоре, да? — Пинок под столом просигнализировал компаньону загладить вину перед этим господином. На стол упало пару золотых монет, сверкнувших блеском в чуть приоткрывшихся глазах, привлекая внимание не только обсуждающего, но и глазеющих на это. Ходячий банк же кредиты всем желающим не раздавал, поэтому проигнорировал чью-то просьбу оплатить выпивку, раз бабло водится, а устало упал на высокий стул, отстёгивая ещё монету за что-нибудь сносное и смачивающее горло. — Ну так и...? — Протянул уже менее терпеливо зубастый, начиная нервно стучать сапогом по скрипучим полам. В переговорах он любил быстроту и краткость, а дальше уже слова за пулями. Тишина пробыла недолго меж ними. Стройные пальцы соскребли с поверхности золотые медальки, роняя куда-то во внутренний карман, мысленно пересчитывая отваленную сумму и сколько хороших слов будет слышно от Элин, что редкость. Жест согласия вести разговор дальше был принят странниками, поэтому запрыгнул на стул и второй, по-хозяйски закидывая ноги на стол, прозвенев цепочками на ботинках. Такое поведение Егора устраивало, не разносили бар — уже спасибо. Его дело было налить второму какую-то дорогую бурду, сам которую пить бы не стал. Клиентов он не травит, но и не уважает как мать родную. — Что вам интересно? — Продвигает стакан с коричневой жидкостью он к тому, чей язык явно короче и предпочитает компанию алкоголя, а не участие в разведочом диалоге. В прочем, у самого желания много говорить нет, так что такая сдержанность ему в радость. Протирание стаканов, к которому он опять вернулся, поприятнее будет, чем болтовня с уродцами других земель. — Малость, братец, малость. — Усмехается главарь этой "банды", откапывая где-то среди кривых вилок и ложек зубочистку и начиная ковыряться ею в своём заборе белых кусачек. — Где тут переночевать можно? И лошадей в загон пустить. — Начинает он с малого, кусая мелкую деревянную палочку, разгрызая её и посасывая собственный слюни с привкусом древесины и дерьма, из чего там вообще сделана эта ковырялка. — Лошадей в конюшне примут, золотую дайте им и ночь животным обеспечена. — Нехотя сообщал о услугах этих мест "разливайка", параллельно делая какую-то бурду для сидящих старух в углу. — Ночевать идите в хостел, он возле железной дороги, приезжие там спят. Хотя и приезжих то тут с сиськи Элин... — Под нос комментирует свой ответ парень, сравнивая малое наличие гостей с плоской и мелкой грудью своей начальницы. Признаться самому, но такие груди ему нравятся. А чего не нравится? Плоская, красивая (грудь, Элин красивой он не считал), не шатается при ходьбе, руки не устанут такую держать. Да и как-то приятнее держать что-то упругое, а не свисающее до колен мясо. Что-что, а женская грудь важна в той, с кем ты потом жить будешь. Ну это потом, до лет так двадцати пяти ебать можно без сожаления и обязательств. Егор вообще считал, что серьёзные отношения наступают ну потом, не вот сейчас, потом. Уйдя в какие-то своими мысли об отношениях, о сиськах Элин, о жизни, он не сильно беспокоился о том, что сидящие перед ним задавали ещё вопросы и требовали на них ответы. — М-м? — Незаинтересованностью так и пёрло от слов. — Церковь у вас рабочая? — Подал голос пьющий свой напиток банк, пока главнокомандующий ковырялся в своей пасти и забил даже не то, что ему не отвечали на пару других вопросов. — Рабочая. — Пробубнили за стойкой, кажись вообще не придавая ценности, что ему как бы заплатили за информацию, а он даже так не хочет отвечать. — Точняк! — Встревает в еле завязывающийся диалог ковбой. — Че это за название у вас такое? Реально что ли животные глотки по ночам дерут? — Заинтересовано начал расспросы грызущий палочку, на половину, кстати, уже сожрав её. — Бля, кому не похуй? — Отозвался другой, не радуясь, что когда настало его время говорить, это время отнимают. В целом, не больно хотелось. Сверкнувшие недовольством глаза быстро заставили пару других закатиться и погрузиться в жижу в стакане. — В честь церковичек наших, — выдумал на ходу парень слово, как можно по другому обозвать монахинь, — отсюда хорошо слышно, когда они пост совершают и молятся. Вот и таверна в честь их названа, глотки задрали драть, работать невозможно. Бог уже давно хуй на нас забил. — Цокнул бармен, игнорируя причитания какой-то старухи, услышавшей его резкое высказывания на тему религии, Бога и бла-бла-бла. — Ха! Даже в таком дряхлом месте люди понимают, что Боженьки то нет. — Ряд зубов играет в новой ухмылке, а руки сами закидываются за голову, помогая телу удобнее расположиться на барной стойке. — Я знал, что вся эта вера и прочая хрень чепуха собачья. — Довольно отозвался победитель споров в своей же голове, закрывая лицо шляпой и кажется собираясь каким-то чудным образом поспать в этом месте. Бару было крайне плевать, чего его гость так радуется пояснению названия таверны, ибо лязганье цепочек, безделушек, металлических деталей одежды и ересь из его рта прошла опять мимо его ушей. — Сам-то небось молить начнёшь, когда смерть за яйца схватит. — Не начну. – Строго ответили ему из пол шляпы. — Начнёшь-начнёшь, — хихикнул парень, опрокидывая содержимое бокала в себя и забивая на булькающего рядом соседа, — ещё матушку вспомнишь. Так о чём это я, — возвращает он взгляд на подавающего напитки, — говоришь работает, да? Они это... — Замялся язык, формулируя как бы побрутальнее озвучить следующий вопрос. — Благословить могут? На удачу там, на жизнь. — Тебе к цыганке надо, а не к святоше. — Приподняв бровь, ответил ему бар. — Я сам разберусь, без советов, ага? — Фыркнул спрашивающий, смотря на уставшее и безразличное лицо. Жадное до денег безразличное лицо. В фартук упала ещё одна монета. — Больше не жди. — Предупредил он. Приятная тяжесть образовывалась в переднем кармане фартука, а звон при ходьбе ещё больше скрашивал ожидание конца смены. Удачно, когда есть те, кто готов заплатить за самые крупицы информации. — Могут, да хоть на плодовитость благословят. — Ответил ему главный источник всей наводящей информации в этом месте, попутно думая, как убрать копыта кабана, развалившегося у него на стойке. — Только попроси нормально. И деньжат отсыпь. — Довольно хмыкнул продавец, налив воды зашедшей в таверну женщине. — Хм, — Не менее довольным остался и вопрошающий, облокачиваясь на деревянную спинку стула и покачиваясь, при этом потирая, снимая и вновь одевая обилие своих колец на пальцах, — здешние красавицы имеются? Видел парочку, только они поди замужем пару годков. Есть где... Пообщаться с милыми барышными? — Сформулировал вопрос охотник за женскими сердцами, воображая уже, как ночью пройдётся по самым популярным местам у милашек этих краев. — Есть, — сухо ответил парень, обдавая горячим дыханием опусташенный клиентом бокал, начиная протирать и его, забив, что стоило бы сначала сполоснуть, — они все прилежные, некоторые даже богатые. Сами на тебя накинуться, — остановился в своих словах он, окинув взглядом ещё раз своего собеседника, — будто не знаешь. — Хмыкнул он под конец, поставив бокал в сторону к такой же "чистой" посуде, беря в руки вилку и ткнув ею в кожу чужих сапог на столе, приложил не мало сил, чтобы спихнуть их на пол. — Время вышло, проваливайте. — Безэмоционально завершил свою услуги бар, сыграв роль и доносчика, и разливайки. Лишь бы они быстрее убрались, слышно, как Элин спускается вниз. — Эй, ты че творишь, мудила?! — Рявкнул на него ковбой, еле удерживаясь на ветхом стуле и звеня своими сапогами. — Да они больше твоей помойной головы стоят, Йегор! — Впервые решив обратиться к парню по имени, и то, исковерков его. — Егор он. — Поправил его тихо сосед, особо не желая встревать в это. — Да посрать мне! — Повернулся быстро к нему тот, вновь вернув всё внимание безразличному таблу за барной стойкой. — Вы ещё тут?! — Образовавшийся вновь шум опять играл противную песню в голове Егора, заставив поморщиться от голоса спустившийся девушки. — Ты меня, че, не понял? — Начала опять хозяйка, направляясь к стойке, нахлобучить непутёвого сотрудника и вышвырнуть две занозы в жопе её бизнеса. — Да что я опять то? Они уже уходят. — Старался держаться парень, обернувшись к подходящей мелочи, а потом вновь к клиентам, что, кажись, так и не додумывались убираться отсюда. Тупость их на нервы ещё больше действовала. — Да вы издеваетесь... — Над ухом причитала Элин, с другой стороны орал этот зубастый, в помещении опять шум, а у раздачика монет просто ебальник дебильный, достали! — Проваливайте отсюда! – Рявкнул на них парень, чьи глаза по смешному выглянули из-за век, наверное, впервые так сильно открывшись. Его грудь быстро заходила, злость закипала в нём, пришедшая начальница тресла за руку и требовала к себе внимания, проблема всё не собиралась действовать и он уже машинально схватился за какую-то бутылку пива в стекле. — Атас, — шикнул более молчаливый из этого дуэта, хватая своего приятеля за край кожаной куртки, — валим, валим, валим! — Начинает подгонять он, когда в руке бармена появляется бутылка. — Сильнее сжимая материал одежды и уже беря идиота под руку. — Ноги, ноги, ноги, красотка моя! — Либо очень смелый, либо очень тупой, но как ни по смотри, этот парень не мог обойтись без своих тупых шуток даже тогда, когда в них хотят швырнуть бутылкой (вот бы вас ещё и поджечь, неблагодарных). — Чё?! — Дернулся наглец, постаравшись обернуться на тащившего его, но шляпа загородила весь обзор и видно лишь было темноту, что-то смутное и ощущались песчинки на коже лица. Его ноги проехались по полу, зацепили за собой стул и с грохотом он упал за ним, каблуком сапога при этом ломая слабую спинку и дощечка со стуком отвалилась от основной конструкции. При всём этом верный товарищ тащил до маленьких ворот, отмечая, что сюда они больше не сунуться. — Сволочь зубастая, кто мне эти стулья будет чинить?! — Выхватив бутылку из рук удивленного таким пронзительным возгласом подружки, она замахнулась со всей злостью в парней, комично смывающихся из её таверны. — Да чтоб вас по песку с дерьмом растаскали, ублюдки! — Прокричала хозяйка, когда эти двое уже пропали за грацией входа, потерянные из её поля зрения, съеденные лучами солнца. Народ в таверне затих, явно ещё час обсуждать собирался этих двух чужеземцев, вышедших из себя сотрудников, уже две разбитые бутылки и жутко знойный день. По стенке разлилось пиво из разбитой бутылки, запачкав окна и попав волшебным образом на ковёр. Вся эта грязь, осколки и остальные неприятности надо было бы убрать. — София, сучка проклятая, спускайся! – Егор впервые видел начальство в таком состоянии. Взмокший лоб, прилипшие пряди, стекающий по шеи пот, прячуйся в глубину разреза на форме. Готов поклясться, он мог почувствовать запах злости, исходящий от девушки. Её слегка трясло, она старалась восстановить дыхание, прикрыв глаза и собирая мысли в кучу. Наверное думает, как бы сжечь это место со всеми и самой сухой из воды выйти, желательно с деньгами. Его отчасти удивляло и завораживало то, что он видел. Сам то он редко впадает в такое состояние, людей, приходящих в таком а то и меньше любит. Но почему-то злость, которую ему показала Элин, то, что скопилось в ней за всё это время нашло отдушину в этой бутылке пива, разбросанной по всему заведению. Эта злость... Он понимал её, был даже рад, что не один испытывает это. — София! — Раздалось возле уха ещё раз, от чего он поморщился и принял вновь своё раздражённое и уставшее лицо. Нет, не понимал он её. Какая же она громкая. И бесит. Но выручкой он поделится, возможно даже набодяжит ей холодного чая, чтобы она угомонилась. Нет, не из знака доброй воли, в чтоб не трогала. Да, лишь бы не доставала его. Это будет потом, а сейчас он вернётся к протиранию стаканов и рутине своего алкогольного мирка. Вывалившиеся на крыльцо «Дерущих глоток» не особо торопились собирать свои конечности, кажись смекнув, что хозяйка уже занята другими делами и за ними не пойдёт. А значит можно было разложиться на горячих от солнца досках и вогнать в тело пару заноз, пока валяешься и осмысливаешь происходящее. Бедные две дамы, случайно проходящие мимо этого места для сброда города. Бедняжки прижались друг к другу, схватив подружаню за ручки в белых перчатках. Любопытство брало над ними верх, они всё же смотрели на этот комок из двух ковбоев на первый взгляд, спутанных меж друг другом. – Эй-ей, — обратил на них внимание спасающий всю эту ситуацию, поиграв слегка мышцами на своём лице и добавив в голос завлекающей сладости, — хотите помочь бедным парням, а, крошки? — Улыбнулся он, щелкув языком в игривом жесте и подпер подбородок рукой, старательно игнорируя копошение в районе своего зада. Вздрогнув, не причастые к этому делу, парочка стеснительных особ сбежала под ручку друг с другом, быстро перебегая дорогу и прячась в лавке с каким-то барахлом, оставив кавалера валяться на полу. — Да кому ты сдался блять, — проворчал второй потенциальный "кавалер", ворочаясь и пытаясь вылезти из этой идиотской ловушки в виде своих и чужих конечностей, — от твоего зада бабой пахнет больше, чем от самой намытой девки. Ты че с маслами какими-то моешься? – Хохоча спросил пёс, поправляя на с8ебе шляпу и наконец-то имея возможность хотя бы видеть, как ему извернуться, чтобы выбраться. — А ты че мою жопу нюхал? Фу, отвали от меня, псина, — отвращению было место в голосе, но большая часть там была занята раздражением, — сам не моешься, вот и не знаешь, как люди нормальные пахнут. — Дав едкий комментарий по поводу гигиены своего друга, парень относительно хорошо постарался, чтобы крехтя, вертясь и стеная вылезти из под этого куска железа и кожи. —Да моюсь я! Получше некоторых; да хоть взять этого Йегара, ты вообще чуял, как от него смердит пойлом? А сам святого из себя строит, ни капли на работе в рот не взял! — Нюх у него правда был чуткий, хорошо различал запахи, а это можно и за свою способность счесть, что в целом он и делал. — Да Егор он, — поправил в очередной раз тупого, рядом с собой валяющегося, несчастный, хватаясь руками за лицо и оттягивая кожу вниз, — прости Бог, за что ты меня так мучаешь с ним. — Тяжелый вздох раздался в душном воздухе, пока бедняга ложился обратно на доски, прячасть от солнца в отросших прядях своей черной головы. — В церковь схожу, попрошу, чтобы тебе рот зашили, в моём благо. Все деньги отдам, лишь бы помогли, ей Богу. — Причитал себе и планировал под нос лежащий, прикрывая глаза и переводя дыхание от случившегося. — Ага, не забудь попросить, чтобы тебя кастрировали, ловелас хуев. — Прозвучало где-то над развалившимся, пока виноватый (не полностью, конечно, конечно не полностью) поправлял свою кожаную куртку, удобнее устраивал на побритой голове шляпу и стряхивал с брюк песок. — Вставай давай, — лежащий не бьют, но пинать то можно, — отведём лошадей и сходишь ты в свою коморку святую. — С отвращением произнёс аист, а, бля, атеист. Да он сам не знал, кто он и как таких зовут как он. Саднящая боль расползлась по боку, острый нос сапога врезался под ребра, сбивая слегка дыхания и заставляя прочистить горло. Услышав сзади цоконье, главный удостоверился, что его услышали и команда будет исполнена. Поэтому мог пройти к Артемиде, потрепав по гриве и на секунду проявить к ней всё уважение и любовь. Бережно оставив её в тени домов, он был даже награждён её более-менее довольным фырчанием, позволив хозяин посюсюкаться с ней немного и запрыгнуть ей на спину. Вскоре и Филин почувствовал тяжесть на своём горбу, пусть и не такую весомую. Всё же его владелец был худее, каким-то жилистым и можно сказать, что привлекательным больше для огромных птиц, нежели дам разных город и мест. Что ж, сидящий на коне никогда и не задумывалась, умеет ли его животное размышлять и что думает на счёт жизни хозяина. В целом, это его не интересовало даже во снах, мысли были забиты вещами иными, приятными или просто другими. Путешествующие отправились к конюшне, старательно разбираясь в улицах город, потому что разливайка удосужился только поверхностно объяснить, где приобрести ночлег, а координаты пристанища для транспорта не было обговорены. Поэтому пришлось посвятить своими отличающимися от всей толпы образами, помотаться по городу и всё же найти место, где можно будет оставить лошадей. Отдав два золотых (зубастый пообещал, что выбьет китаецу зубы за пиздеж насчёт цены, вскользь услышанную через дремоту), они отправились в сторону церкви. Ясное дело одному из них это нахер не сдалось, он так, за компанию и в поисках чего-то более интересного по пути. Молиться и просить благословения — удел слабаков, за что призирался им товарищ. Если правда пораскинуть мозгами, в чём смысл молитв и всяких этих просьб к небу? Вот народ правда думает, что там наверху сидит мужик и управляет всеми? Да хер с два ковбой поверит в этот бред. Настоящая жизнь — это эмоции, действия, независимость от суеверий и всякой навязанной старьем хуйни. Только ты, твоя жалкая жизнь и режущий щёки горячий ветер. Бога нет, мир — земной ад, а ты — ничего не значащая песчинка. Но от этого появляются возможности, желание доказать, что ты и есть создатель своей судьбы. И хуй какой Бог заставит его поменять своё мнение, жизнь и принципы, по которым он живёт. — Ну и чем займёмся после твоего бубнящего бреда? — Поправляя платок на своей шеи, вопрошающий ни капли не стеснялся оскорблять веру и спокойно допускал такие слова, когда тема касалась желания друга помолиться за собственное благополучие. На улице было душно, солнце неумолимо палило ему на шляпу, нагревая бритую тыкву ещё больше. Это раздражало, приходилось оттягивать платок от шеи, пытаясь убедить себя, что так становилось чуть прохладнее, а это вообще не так. — Поищем тебе бабу, чтобы ты объебался и наконец-то заткнулся. — Заулыбался парень, представляя, как после святой части своего похода утонет в любимой составляющей каждого путешествия. И лишь бы этот не докучал, а вгрызся в горлышко бутылки с алкоголем или какой-то проститутки. До церкви, судя по увеличивающимся золотым верхам, оставалось не так много. Перед глазами мелькали уже не такие богатые люди и ситуация с зданиями была похуже, намекая, что святыня находится не в таком уж благоприятном районе, а ведь обычно подобные места пихают в самый центр города и фанатики стекаются в главной точке города. — Ну хоть что-то толковое сказал, — довольное хмыканье раздалось позади верующего, — я тут точно что-нибудь да повалю. Святого из себя строить же не собираешься? — Усмехнулся он, хватая приятеля за плечо и прижимая к себе, заставив слегка сгорбиться. — Тебе лишь бы за юбкой погнаться. Небось страницы уже кончаются в дневнике, да? Реально как баба, даже дневник ведёшь! — Кряхтение в перемешку со смехом полилось в раздражающееся постепенно лицо — А ты там случаем не пишешь, как влюбился в мужика и папуля тебя замуж выдаст за какой-то другого хера? — Его ну прям пробило на шутки, которые для него, конечно же, были смешными. — А может быть ты вообще в меня влюбился? — Смех прекращается сразу же, как доходит смысл сказанных собою слов. — Фу, блять, я не пидор! — Даже отпрянул от любимого братского плеча. — О да-а, — жутко протянул тот, над кем только что провели сеанс наитупейших шуток, — я ж только о тебе и мечтаю. Знаешь, когда ты засыпаешь, я... — Подкравшись ближе, он обходит шутника, из-за спины суёт ему руки подмышки и хватается увешенными пальцами за его грудь. — Люблю потрогать тебя за сиськи. Ничего так, не думал пойти подработать? У тебя бы хорошо получилось! — Карканье над ухом раздаётся такое, будто тебя глушат бомбой. — Сгинь, чёрт ебливый! — Дёргается парень, изворачиваюсь под чужими руками, ощущая, как ткань намокла и что он здраво вспотел в дороге, раз от такого легкого прикосновения двух поверхностей одежда чуть промокла. Зуд от трения плотной рубахи о кожу вызывал раздражение, а мысль, что его лапает мужик делала ситуацию ещё более противной! — Я тебя в дом удовольствий сдам, сосать не пересосать тебе там, — хватает он игривого за накидку, пытаясь потянуть и закручивая себя с ним в опять же какой-то непонятный комок из конечностей, — ты меня услышал?! Брань так бы и лилась из его рта, не попади в его ушную раковину какой-то противный женский голос. Пришлось остановиться, чтобы обернуться и увидеть сухую рожу какой-то кошёлки, которая возражала насчёт поведения этих двух. Возле бока ещё копошился приятель, пытающийся освободить и, наверное, уже думающий, что стоило бы ему менять накидку на что-то другое, раз этот индюк прочухал, что можно использовать это как слабое место. — Чё такое? — Недовольно фыркнул он, смотря на морщинистое существо ради которого опустил голову, больно ниже она была. — Что-что, Бог, Бог тебе судья! Такое говоришь, свят-свят, рядом с чистилищем нашим, с местом Божьим. Чёрт, чёрт в тебе! — Завизжала старуха, как кастрюля по дороге, мучая своим голосом уши парней. В своеобразной драке доковыляли они до церкви, ну или часовни, разбирался в этом только один из них. Высокая такая постройка, с виду даже богатая, беленькая, святая короче. Видно, как народ стекался потихоньку в это небольшое здание, в осном это какие-то старики да мамаши, уверенные, что кто-то сверху спасёт их дитя от всех бед. — Бонжур, бабуль, — осёкся он, когда непонимающий взгляд товарища был пойман в его зоне видимости, — ой, бля, как там? — Риторический вопрос вроде, но помощи искал он всё равно в глазах соседних. — Экскьюзимуа короче. — Усмехаясь, добавил ещё и виноватый жест в виде поднятия шляпы над головой и лёгкого поклона. Будучи в этот раз уже полностью уверенным в том, что сказал. Старуха в недоумении осталась стоять. Мало кто ей говорил на французском. На ломаном французском. — Ты чё придурок? — Покосившись на, как оказывается, "настоящего француза", единственный верующий из них поправлял свою одежду, чтобы вид у него был не как у бездомного, что тут было вокруг часовни не мало. — Когда это французский стал твоим вторым чесательский? Они наконец-то отлепились друг от друга, уже втиснулись в толпу и направлялись внутрь святыни. — Француженку ебал как-то, — самодовольно произнёс он, хотел бы уже продолжить, но помедлил, стоило какой-то женщине на него недовольно покоситься и отвести своего мелкого отпрыска подальше от этих двух, — кхм, было короче у меня как-то с ней. Так я не шпрехаю на их языке. Она мне чет мурлыкала там, ну я и запомнил пару словечек. Скромная была, постоянно "простите-извините", заба-а-ава. — Протягивает он, плетясь неохотно рядом, вспоминая эту девушку. Конечно ни лица, ни кто она такая он не помнил, но смутно ощущения всё же сохранились от их совместного времяпровождения. — И такие вещи ты озвучиваешь тут. — Смеётся его слушатель, смотря, где можно было бы занять место среди жителей городка, чтобы вместе прочесть молитву и потом уж подойти к какому-нибудь служителю часовни, монету на нужды места отдать и получить желанное благословение. — Ладно, я пошёл. Потерпи уж, только тусуйся где-нибудь в углу, чтобы нас и отсюда не выперли. — Место среди всех присутствующих нашлось, довольно близко к центру, куда видимо направляющий и встанет, чтобы начать читать мольбу. — Обязательно, тьфу. — Недовольно отвечает ему отрицающий весь этот процесс всем своим нутром. Он не первый раз наблюдает за этим, и не первый раз считает всё это просто сборищем фанатиков. Поэтому по сторонам ищет какой-нибудь угол, где обопрется об стену и постарается закрыть доступ к своим ушам, чтобы поток дерьма ему не лили в голову. Устроившись между каким-то мужиком и ребёнком, пришедшим сюда видать по прихоти родителей, ибо по лицу его можно сразу понять, что весь этот процесс ему не нравится. Понаблюдав секунд пятнадцать за рожей недовольного мальца, пришедший осмотрел помещение. Обычное место, реально ничем не выбивающееся из тех, в которых он бывает во время путешествий. Скамейку бы только им поставить, ноги жутко затекают во время молитв, тогда вообще конфетка. Стены белые, света мало, расписаны две выступающие из стены колоны, на стёклах выложен портрет Бога, а на небольшом столике в центре сам сборник молитв. Пахнет воском, ладаном и чем-то кислым, видать от одежды посетителей, которые навещают это место между работой. Дожидаясь начала и не желая слушать шёпот присутствующих, охотник решил искать среди них чем он займётся, прибывая в этом городе. Лучше всех он знал, что в такие места ходят дочурки разных людей, послушно молясь о благополучии своей семьи и прося Бога свести её с суженным. А в таких местах, как этот потерянное от других глаз поселение, подобных суеверных девиц ещё больше. Замечая пока только лица уже явно замужних и не шибко красивых дам, слишком молодых девочек и сброд рабочих мужиков, ему всё же удаётся найти что-то изысканное, истинно чудное среди всех людей тут. Повернутая к нему спиной, её волосы покрыты золотого цвета платком, прячущим их по порядкам церкви, но ткань играет в свете свечей желтыми бликами, аккуратно лежала на её плечах, прикрывая лопатки. Пару прядей всё же можно было заметить, они были закручены в среднего объёма кудри, но видать от ходьбы уже постепенно приобретали прямой и расслабленный вид. Он мог видеть её стройную фигуру, ведь это хорошо подчеркнул черный корсет её платья. Невольно задумался, жарко ли ей, ведь тут так тепло, столько надышали и воздух греют свечи, а ведь за стенами этого места ни на градус не холоднее. Плечи у неё голые, рукава спущены, на руках кажись перчатки, только не разглядеть какого цвета. Длинное платье, касается подолом грязного здешнего пола и наверное не мало пыли повидало на себе. Простенькое, только бант сзади, а меж локтей у неё какая лента, для образа. Со спины вся такая аккуратная, простая. Явно хороша будет. Не высокая, хотя стоит, наверное, на каблучках, как любят одеваться подобные ей. Пришла на обязательную молитву, для таких, как она. Он знал, что она такая, как все, как "подобные ей". А значит стараться особо не придётся. Конечно, теряется вкус от такого, но и чего-то изысконного ему не хотелось. В голове уже рисовалось, как подойдёт, узнает имя и впишет в свою книжку. После беседы, конечно же. В середину выходят три девушки, точнее, как он понимает, их главная (какая-то женщина, явно не первый год служившая здесь), и её помощницы и ученицы. Одеты одинаково, видно только руки и лица, на которых смиренное и благосклонное выражение лица, кроме главной, она кажись чем-то недовольно, хотя его это не волнует. Встают, кланяются и с этого процесс начинается. Направляет всех самая взрослая из троицы, читает тоже она, а молоденькие повторяют, смотрят, учатся. Некий образовательный, не только священный процесс был произведён за этот получас. А дальше началось помилование, личные просьбы, где можно подойти и попросить Божьего благословения, чтобы кто-то из здешних последовательниц связного господина дал благ небесных. В толпе, вытекающей из часовни и направляющейся ближе к сёстрам, ловкий похититель женских сердец теряет эту златовласую красавицу, у которой планировал украсть то самое сердце. Хоть в этой текучке можно было бы разглядеть её по наряду, но народу, как оказалось, куда больше. А голосов будто вообще в два раза больше, что заставляет невольно прислушиваться и в какой раз ошибаться, ведясь на звонкий, но слишком молодой голос. Решив оставить поиск на потом, слегка расстроенный такой потерей, он идёт вперёд, за благословением. А за ним надо было отстоять не хилую очередь. — "Конец света видать скоро, раз вы все сюда попёрлись". — Комментирует парень про себя группу людей, стоявшую перед ним и дожидающуюся своих минут. Наконец куча рассасывается и перед ним виднеется образ монахини. Первым в глаза бросается её не малая грудь. Попросив мысленно прощение у Бога, можно рассматривать дальше. Одежда привычная для такого рода работы — чёрный апостольник, такого же цвета и ряса. Лицо у неё чуть пухлое, глаза тёмные, волосы цвета неизвестного, хорошо спрятаны за тканью. Взгляд только какой-то уже не такой, как до процесса. Всё такой же смиренный, добрый, сострадательный. И печальный. Выглядит она правда печально, с какой-то жалостью смотрит на него, но губы и всё остальное ничего не выражают. Лицо у нее грустное, это всё. — Прошу, сестра, — начал он, прикладывая руку к груди, заметно позвинивая всем своим барахлом, — благословите меня, моё путешествие. Мне только Бог защитник в одинокой дороге. — В словах он искренен. Понимание, что гарантировать полную безопасность себе ни он, ни его друг, прячущихся в этом тесном месте, не могут. — Он вас не оставит, — прозвучал её удивительно громкий, живой голос, — вы только молитесь. Молитесь и исполняйте свой долг, верьте в Спасителя нашего. И вы милы ему станете, спасёт он вас. — Говорит она, накрывая кончиками пальцев крест, висящий на груди. Благословение длилось не долго. Сестра читала молитву, наставляла, местами странно замолкала и продолжала. Ему надо было задавать вопрос, ей же отвечать, иногда посматривая на свою наставницу. А позже поблагодарить, выполнить клятву и со спокойной душой возвращаться в пучину этих булькающих людей. Оставив позже ей поклон, благословлённый разворачивается на пятках, что как бы не следовало делать в таком месте, но уже поздно, идёт обратно, попутно ища знакомую шляпу, по которой можно будет ударить, чтоб владелец зеньки свои открыл. Протискиваясь между людскими волнами, старательно игнорирующие его попытки пройти против течения, он задевает своей излюбленной накидкой что-то острое, а за ним следует глухой звук чего-то упавшего. — Ой-ой, извиняюсь, — виновато улыбается столкнувшийся, опускаясь и ища рукой предмет, при это голова у него задрана вверх, где можно рассмотреть расписанный потолок святыни и перила балкона второго этажа, — я вас не заметил, шёл и... — Наконец-то взгляд фокусируется на женском личике. Немного раздражённом , удивлённом, но кажись не заинтересованном в происходящем. — И это видимо судьба, раз я имею честь лично с вами познакомиться. — Рука нашла упавший элемент, явно принадлежавшей девушке перед ним, но как-то необычно при этом имея большой размер для ожидаемой сумочки или молитвенника. — Я вас уже видел. — Слегка улыбнулся он, сжимая находку в руке и выравниваясь перед молчащей особой. Пригубленный свет не дал хорошо разглядеть её лица и наряда. Можно было только заметить, что у неё блестел лоб, намекая, что всё же ей жарко в этом помещении. А руки она сложила, оставив покоиться на своей в меру пышкой юбке. — Вы за мной следили? — Голос у неё был уверенный, практически не стеснительный. Слышно было, что она имеет уважение к своему собеседнику, но играть в притворство не намерена перед незнакомец. И всё же она стеснялась, пряча свой взгляд в его чёрных, как показывало освещение, волосах. — А вам хотелось бы? — Улыбнувшись уже шире, спросил, считай, инициатор знакомства. — Я могу начать. — Смеялся он в голосе, как бы стараясь разбавить обстановку, расслабить милочку перед ним. — Не надо, — склонила она голову, дав поглядеть на свою макушку с секунду, покрытую платком, но можно было заметить очертания какой-то маленькой цепочки, — я ведь могу тоже начать терзать вас своим постоянным присутствием. Готов поклясться, её взгляд не говорил о тех вещах, что дамы чаще хотели сказать молодому человеку. В свете свечей, что как-то играли пятнами на волосах этой девицы, поражённый видел странный блеск янтаря. Можно смело предположить, что глаза у неё карие, играющие чем-то непонятным, приобретшем золотистые блики. Будто сам Дьявол, да в таком-то святом месте, играл с ним через эти глаза. Взгляд томный, веки она прикрыла, играет с ним. Головку то подняла, чуть склонила набок и хитро так улыбнулась, совсем невидимо, но так качественно произвела впечатление. Ручки в кулак свела, более уверенно она себя почувствовала. О прежней стеснительности и речи идти не могло. — Вы украли мой зонтик. Вы вор? — Разорвала она эту тишину своим звонким голосом, который так и подшучивал над всей этой ситуацией. — Или вы просто любите зонтики? — Ещё более насмешливо произнесла она, глаза вовсе сузив и чем-то напоминая тонкий разрез глаз как у того бармена. Только она другая. — Зонтики?.. — В непонимании произнес введённый в ступор, уже позже ощутив вновь тяжесть в руке и глянув туда, увидел, что острый конец, за который он зацепился оказался окончанием зонта. — Вор? — Пришлось быстро вернуться в реальность, снова беря контроль над своим телом. — Как вы можете так говорить? Я и был бы вором? Разве что... — протягивает зонт, чуть пригнувшись и посмотрел на девушку исподлобья, — похититель девичьих сердец. Чуть ли не мурлыкнув такое самоуверенное замечание про себя, похититель обратил внимание, что стоящая перед ним не расплылась, не покраснела. Только в глазах у неё блеснул интерес, как показалось. Но зонт она приняла из его рук, взялась за ручку, опустила вниз носиком, уткнув в грязный пол постепенно опустошающейся часовни. — Похитьте моё. Или вы похититель низких юбок?— В туском свете её глаза игриво блестели. Там черти пляшут, а она о Господе молила здесь. Самоназваный похититель поморщился от такого подкалывания. Да он искусник в флирте! А она опускает его до уровня пошлых шуток и щекотки боков. Это задевает его самолюбие, но пробуждает старое, приятное чувство азарта. За столь долгие скитания ему достаётся кто-то необыкновенный, выбивающийся из прошедших и завороженных через него дев. — Смелое заявление, — в море этих слов таится капля неприязни из-за её слов, — моя дорогая знакомая. — Людей практически кругом не осталось. Девица напротив коварно смотрит, всё ещё будто в мыслях играет с его тряпичной куклой. Она удивляется его "дорогая", уже вот и из рук выскальзывать начала ручка зонтика, но вовремя спохватилась, сжав посильнее и изменившись с игривости в лице на скуку. — Не начинайте. Уберите своё "дорогая моя", наскучило. — Лицо её удивительно быстро приняло апатичный вид, глаза весь блеск потеряли, а голова выпрямилась, приопустилась вниз, уронив кудри вперёд на ключицы. Руками она нащупывала кнопочку, заранее, чтоб потом открыть зонтик и закрыться от своего неинтересного, как выяснилось, собеседника. А собеседник и не знал, что ему делать. Сколько раз она сыграла уже с его чувствами? То ей интересно, то ей смешно, а теперь и вовсе скучно! Невероятная особа. — Ну... А как мне вас называть? Хотите, давайте мы дадим друг другу прозвища, — на этих словах её глаза взглянули на него, но и пары секунд не были задержаны, — точнее, э-эм, мы могли бы познакомиться ближе. Что скажите? — В голове какая-то каша. У него появилось ощущение, что он только начал свой путь в мир романтичных слов и кокетства, раз слова еле сплетаются в что-то такое. Даже ладони вспотели от волнения. Или тут слишком жарко от свечей? Особа выпрямилась, поправила на плече рукав в то время как он разговаривал, потом снова на него глянула и опустила взгляд в свою юбку. Всем видом уже показывала, что это предложение её не интересует, как и он сам теперь. Она молчала, остатки людей что-то тихо говорили, стоял тихий гомон. А умелец слов не находил своего оружия, тоже замолчал и в своей манере цокнув, отвёл взгляд. Так они и стояли посреди часовни, молча уткнувшись каждый в свой предмет и не находя слов. Точнее быть, он то их не находил, а она кажись просто молчала, будто издевалась. И он мог бы уже развернуться, махнуть на неё рукой, сказать в мыслях, что таких полно, но нет, нет таких, как она, хотя б беря эту округу. Любопытство и что-то непонятное не давало ему уйти отсюда. Замявшуюся пару расстряс своим присутствием самостоятельно нашедшийся товарищ провалившегося в флирте умельца, как было заявлено им самим. Этот то церемониться не собирался. — Ну ты блять даёшь, Макси, — крепкая рука хлопает по плечу, — я уже подрыхнуть успел. Решил все свои грехи замолить за раз? — Хрипко усмехнулся пришедший, прочищая после горло от остатков сна и мокроты. — А, — остановился он, наблюдая по правую сторону от себя даму, обратившую свой темно-золотой взор на встрявшего в этот молчаливый диалог, — ещё один просто наиметь хочешь? — Улыбка тронула его лицо, уже обернувшись к этой милочке и забыв о том, что нёс секунду назад постепенно ещё больше позорящемуся прихожанину, так как на них начали обращать внимание оставшиеся, а с ними и сестры. — Вы ему не верьте. Он уже на уши вам какой-то херни навешал, да? — Вопрос, на который ответа он не ждал, она молча, не дернувшись ни в одной мышце, смотрела на незнакомца. — Ну не суть, — скомковано ляпнул он, набирая в свои легкие больше воздуха и готовя тем самым слушателей к тому, что сейчас польётся из зубастого рта, — но он всё равно херь несёт, старые у него приколы, таким никого уже не удивишь. Вот знаете, я считаю, я считаю, — зачем-то повторяется он, жестикулируя этой особе, а между этими тремя всё так же молчание, не считая его словесное цунами, — что такие как он, да-да, ты, — лицо у того как раз было на грани пристрела рогатого скота, барана этого, — не ровня вам. Хотя... — Оставался он, изобразив своим лицом задумчивость, прикладывая пальцы к подбородку, поднимая голову и открывая лучше обзор, козырёк шляпы поднялся тоже. Критик взглянул на свою не отвечающую собеседницу, окинул её образ и сделал какое-то заключение. — Вот вы знаете, что вас отличает от проститутки? Девушка напротив удивлённо подняла брови, потом опустила голову и прыснула смехом, её плечи задрожали от сдерживаемого смеха или от недопустимость слов в её адрес. Минуту назад разочаровавший кавалер готов был пристрелить этого болтуна, а сейчас смотрел на участников этой беседы, как баран на новые ворота. Встрявший в разговор приятель, так ещё и выставив его каким-то придурком, оскорбил и неудачно замазал всё это тупой шуткой. Что может быть хуже... Только если одна приближающаяся сестра, сдерживающая на своём белом лице спектр эмоций после услышанного, ведь стояла она в том сборе, что поглядывал на эту компанию уже некоторое время. Но как не старалась, было видно, что его слова не входят в перечень допустимого в этом месте. — "Прости, Господь, но вырви ты ему язык, пока это не сделал я." — Подумав про себя, он уже собирался схватить нахала и смыться вместе с ним из этого места, а потом вообще из города, но подоспевшая девушка была быстрее. — Я вас прошу, выйдите отсюда. Вы оскрерняете это место своими гнусными речами, — она встала рядом с этой группой, сложив руки ладонь на ладонь на своём животе, — Господь простит вам ваши грехи, если вы попросите прощения, он никого не оставляет. Но допустить такое поведение в этом священном месте — уже моя вина. — Её лицо освещает тот же желтый свет свечей, глаза у неё, как оказалось, тоже карие, но не сравнимы с дамой в золотом платье. Раздавшийся новый голос смог привлечь внимание грубияна, если даму задевали его слова, то да, грубияном его можно назвать. А её, как казалось, слова вообще не задевали. Наконец чужеземец поворачивается к пришедшей сестре, окидывает её взглядом недоумевающим (он не понял ни слова про замаливание грехов), раздражённым, ведь она прервала нить размышлений, что так старательно велась для собеседницы. — Сестра Мария, прощу прощения, — вдруг подала голос до этого молчащая дама, от чего все взгляды этой малой компании были переведены на неё, — моя вина. Я говорила с этим человеком, — ловко косится на зачинщика всей этой большой встречи, — а этот, — взгляд стал чуть серьёзнее, "этому" даже показалось, что она его презирает, — его приятель. Они не наших земель, Господских прав не каждый из них знает, — и вновь эта сука смотрит на да угадайте сами на кого, а потом на сестру, — не вините их. Я лично прошу прощения за них двоих перед вами, перед Господом нашим. — Совершила поклон, выровнялась и опять смотрит на всё с вернувшимся интересом к происходящему. Двух странников удивило, как эта девушка поменялась. Одного, потому что совсем недавно она выразила скучающий облик при беседе, а другого, потому что не видел обязанности отчитываться перед служителями подобных мест. — О как, — отозвался наконец-то тот, к кому вообще было обращение, — значит вы Ма... Мари? Сестричка Мари. — Имя было распространённым, ничего сложного в его запоминании не было, но почему-то он решил обрезать часть. — Сеструха, — верующая часть странствующего дуэта то бледнела, то краснела с каждым новым словечком этого беса, — я всё понимаю, у вас тут так не принято и всё такое. Уважаю прям не могу, — усмехнулся он, разворачиваясь уже полностью к ней так, что двое остальных могли только спину его наблюдать, — но правила мне диктовать никто не будет. — Твёрдо произносит он, смотря в темные глаза служительницы. Странно, ему не свойственно, но он замечает, что глаза у них похожи. Темные, глубокие, не от мира сего ему кажущиеся. И всё же первым он заценил её большие сиськи. Сам не знает, как сдержался, чтобы не прокомментировать в своей манере. Сестра подняла голову, встретилась с этими темными, чёрными, бездонными, по-дьявольски пустыми глазами. Она выдохнула от этого уверенного, пропитанного ни одним спором (выигранным спором) и твердого взгляда. За столько времени принятия людей этот чужак заслонил все те сотни пар глаз, что приходили к ней, светящиеся от радости, горечи, злобы, отчаяния. Это были не глаза, а всепоглощающая дыра. — Вам... — Она осеклась, собирая мысли вновь, больно сильное впечатление произвёл этот зрительный контакт. — Надо уйти. Покиньте это место, вы ведёте себя неподобающе. — Уже более требовательно заявила она, но тут же добавила: — Я позабочусь о вас, помолюсь за вас. Наблюдавшая пара не встревала в этот разговор. Парень вообще уже внаглую разглядывал те черты в образе своей соседки, что трудно было различить до этого. Её же интересовала только сцена, развернувшаясь впереди. Ковбой выпрямился, положил руки на бока и немного наклонился вперёд, закрывая поступающий свет полями шляпы, создавая даже в какой-то степени интимную зону между ними двумя. Оба могли наблюдать, как блестят их темные глаза, и, если одному было плевать на правила этого места, хоть и говорил, что уважает их, то другой стоило вспомнить, что такая близость просто не позволительна. Их дыхание: её чуть шумное, его неровное и возмутительное, оба они смешались и обдавали лица друг другу. — Они...? — Протянул удивлённо оставшийся позади товарищ сейчас вытесняющего отношения ковбоя. Он покосился на рядом стоящую, которая, что странно, выражала то же удивление, но в эту смесь замешена была и радость. От чего этот человек был вообще не понимал, как теперь реагировать на то, что происходило перед ними. — Неужто и вправду. — С каким-то придыханием произнесла младая, смотря взглядом воодушевлённым и счастливым. Устремив голову к потолку, что-то прошептала и усмехнувшись своим словам, наблюдала опять. — Господь призывает нас любить, — ответила на немой вопрос неумелого флиртующего, посмотрев на него смеющимися и сверкающими глазами, — от чего же им друг друга не любить? Эти слова он вообще не понял, а она, заметив, что суть произнесённого до него не донести, закатила глаза и повернулась вновь на тех двух. Он цокнул, но смотреть продолжил. — Не выразить как, тьфу, благодарен, — хмыкнул парень, приближаясь чрезвычайно близко, недопустимо, — но сестрица Мари, не лезьте к тем, кто в вашу шарманку не верит и мозг кому засрать не получается. — В этом полумраке всё равно ему можно заметить, как карие глаза напротив задрожали. — От меня никто требовать не смеет. Ни шерифы, ни простые люди, ни твой ебучий Бог. — Переходит на шёпот, уже практически прислонившись своим лбом к её. — Ну всё, я труп. — Обречённо произнёс посетитель часовни, из которой, скорее всего, его сейчас попрут. — Я ещё за вами вернусь, — обратился несчастный к своего новой знакомой, которая обратила на него свой взгляд после первых слов, — а сейчас, позвольте, буду спасаться. — Он завлекающе улыбнулся ей на последок, заправив назад свои волосы и послал небрежный воздушный поцелуй. Уже было слышно шептание прихожан, которые покрывали этого ковбоя прозвищем нечестивого и проклятого. В этот раз спасать их выпало менее богохульному (можно поспорить) из них. Вытянув руку, жертва чужого длинновгго языка хватает стоящего за кожанную куртку, грозясь этим оторвать что-нибудь с неё, но зато эффективно привлекая внимание. — Валим, чёрт ты проклятый. — За ними уже направились две старшие сестры, чтобы прочитать лекцию о поведении в этом месте и, скорее всего, запретить вход. Не сказать, что это прям сильно им испортит жизнь, но это порядком надоедает, когда вас вышвыривают из какой-то там по счету святыни. Поудобнее схватившись за руку виновника, он сжал её, чтобы тот во всей красе ощутил, что требует внимания к своей персоне. — Чё? — Вякнул тот в ответ, выпрямляясь и, как оказалось, в помещении не так темно, как под шляпой возле лица служительницы. — Ой, — замолк он, по одному выражению лица понимая, что надо съебывать, — бля-ять, протянув с недовольством это довольно громко, усугубляя ситуацию, нарушитель порядка святынь поправил шляпу и взглянул на сестру, стоящую с каким-то странным взглядом, — ну, чао, Мэри сочные дойки. — Расмеялся он непозволительно громко для такого места, от чего смех раздался эхом и отражался от стен. Получив оплеуху от товарища, что-то буркнул ему и махнув этой сестричке пальцами, побежал вместе с ним в сторону выхода из святыни, пока их не успели схватить и отчитать. Молча стоявшие девушки смотрели на двери в помещение, на оставшихся людей. Некоторые причитали, другие крестились и просили у Господа уберечь от бесов, что поселились в этих людях. Две сестры, стоявшие в углу, сурово смотрели на свою сослужительницу, не выказывая ей своего одобрения на сложившуюся ситуацию. — Вот это да-а-а, — протянула смеющимся голосом девушка, подходя к сестре, — такой нахал! Так в святыни выражаться, да ещё и вплотную к вам подходить. Истинный наглец, да, Мари? — Улыбнувшись, она легонько толкнула плечо рядом стоящей. Та в свою очередь только очнулась от произошедшего, с непонимаем взглянула на веселящуюся с всего этого и щёки её слегка поалели. Только Богу известно, от стыда или от смущения. — Что вы такое говорите! — Прошептала сестра, отвернув голову и сложив ладони вместе. — Прости, Господи, прости нечистую... — Залепетала она шёпотом, выравнивая своё дыхание. — Бесы, ей богу, бесы кругом... Закатив глаза, дама вздохнула. Она захватила свой зонтик, убедилась в наличии молитвенника и ещё раз оглядела помещение. Распрощавшись мысленно с Господом, отдав свой поклон перед ним, её карие глаза вернулись к собеседнице. — А мне всё видно, — начала та, — зря ты так. Кому как не подруге знать, что с тобой творится. — Улыбнувшись, леди развернулась, уходя куда-то вглубь часовни, зная, что за ней последуют. — По-моему тут всё ясно. — Её хитрые глаза сузились, а сама она хихикала. Следовавшая рядом старалась выровнять дыхание, нарушившиеся без причины, по крайней мере, без серьёзной причины. Слова дамы вводили её в краску, пока они шли к выходу на задний двор часовни. В это место захаживали все, кому нужно уединиться, разобраться в себе и обратиться за советом к Богу. Сейчас тут было всего пару человек, разбродшихся по разным уголкам. Золотоволосая девица же села на свободную скамейку, к которой вела дорожка. Она сняла с себя платок, волосы её были чудными, завитыми в кудри, которые уверенно держались впереди, о чём не скажешь о задних. Отливали рыжеватым, русым, переливались всеми оттенками золота. Мария села рядом с ней, складывая руки на коленях и ощущая жару, стоявшую в этот день. Испытание Господа для всех этой жгучей температурой, которое она вынесет, стерпит. — Да что тут ясного? Нахал, каких белый свет не видел. — Проговорила она, наблюдая за посетителями заднего двора. — Он оскорбил самого Господа! А взгляд... — Посмотрев на подругу, сестра опустила взгляд в пол. — В жизни таких тёмных глаз не видела. Бездна, никак иначе. — Но тебе же понравилось? — Улыбка и игривость сочилась прямо через голос. — Вот как не могла оторваться. Мы то с тем парнем даже подумали, что вы целуетесь. — Засмеявшись, игривость всё же чуть у неё поубавилось, столо ей заметить, что она даже имён не знает, кому оказала честь говорить. — Элизабет! — Хлопнула себя слегка по ноге Мария, развернувшись к подруге туловищем и пряча от чужих глаз свои покрасневшие щёки. — Постыдилась бы, клевечешь же. Давай не будем об этом. — Чуть замявшись, произнесла она, перебирая в своих руках собственные пальцы. — Что "Элизабет"? — Возмутилась та, пусть и в шутку. — Я дело говорю, а не клевету распространяю. Божьей милостью мы любить можем, он нас к этому чувству призывает. А ты противишься, — хмыкнула она, расправляя зонт и пряча себя и соседку под тенью от палящего солнца, — чего я не понимаю. Ни обета ты не давала, ни вдовой не была. Ты такая молодая, а подалась в сёстры! — Причитания хоть и были, но с какой-то досадой, заботой. — А сейчас, когда хоть что-то интересное появилось в округе, как-то повзаимодействовало с тобой — ты прячешься и греховной себя зовёшь. — Сидящая перед не опустила голову, смотря на каменную дорожку. Подруга коснулась её плеча, обращая на себя внимание. — Мари, — чуть тише произнесла она, — я хочу счастья для нас. Я свободна, у меня нет таких запретов, как у тебя. А ты вот заложница этих стен и веры. Я уважаю нашего Бога и чрезмерно люблю, но не когда он лишает своих последовательниц этой самой любви. Речь звучала воодушевлённо, она наполняла Мари каким-то иным чувством. Сердечной любовью к этой девушке перед ней, к самой близкой и великолепной подруге, принявшей её выбор, поддерживающей и волнующееся не только за личное счатье. Слегка расстроенная, она взяла руки своей воодушевительницы в свои, прижимая их сердцу. Оно билось чуть быстрее, выражаяся за владелецу. Зонтик упал за скамейку, но никто из них не повел и бровью, чтобы поднять. — О Элизабет... — Прошептала та, на глаза наворачивались пары слезинок. — Да пошлёт Бог тебе долгой жизни и вечного счатья за твою заботу. Я так благодарна тебе за эти слова, ты всегда рядом со мной. — Улыбнувшись, Мария пару раз моргнула, смахивая слезы. — Я всё прекрасно понимаю, — улыбнувшись, её глаза сузились, а губы приобрели улыбку более ехидную, — но с этим ковбоем счастье не построишь. Он даже моё имя не в состоянии править произнести. — И они обе смеются, тихо, между собой, чтобы никто не услышал. — А ты ведь не пробовала. — Продолжает Элизабет. — И после смерти не собираюсь. — Поставив в этом вопросе точку, подруга отпускает её руки на свои колени, иногда поглаживая. — Ты бы о себе лучше беспокоилась. Вроде у тебя ковбоями выходит куда лучше, чем у меня, не так ли? — Улыбаясь, вопросительно изогнула та бровь. Поняв, о ком заводит речь приятельница, Элизабет выпрямилась, но опустила голову. Её кудри спали с плеч, напоминая ветви ивы, которую можно было рассмотреть в научных энциклопедиях, которые она же на досуге и просматривала. На её волосах, на макушке была тоненькая, увешанная белыми бусинами, цепочка, прикрепленная к волосам. — Чего прячешься? — Подшучивая, улыбалась сестра, придерживая руки милочки, понимая, что правильную тему для разговора завела. — Бог любовь поощряет. Твой разумнее, приходил ко мне, благословить просил. — Вспомнила тут же и как он приходил, и что просил. — Мари, не мой он, — усмехнувшись, подняла голову та, — а просто какой-то чужестранец. Пытался завлечь какими-то однотипными разговорами,, прозвища просил дать, назвал себя похитителем женских сердец. Сумасшедший. — Заключила девица, мысленно всё же так не считая. — Сумасшедших любовь излечит, а горбатых только могила исправит, — тоненько намекнула на второго парня из странствующего дуэта, пока в обсуждении находился наиболее вежливый из них, — так что пусть будет он. Он конечно сквернослов, раз смеет говорить о краже любви, но порой мне кажется, что любая любовь должна гореть страстным пламенем. — Остановив свои мысли, девушка взглянула в небо. — Пока Господ позволяет. — Чуть тише произнесла она. — Вечно ты говоришь с отсылками на него, — закатывает глаза вверх, указывая на небо, — так жить невозможно. Ох, где же моя Мари, с которой я могла делить любые секреты без утайки, не боясь, что Богу известно станет. — Вздохнув с огорчением, Элизабет помолчала некоторое время вместе с собеседницей. Но думать ей не было о чём, от того вновь и заговорила. — И даже так, не встретимся мы с ним больше. Похитители на одном месте долго не сидят, а он и вовсе. Привяжется к какой-нибудь простушке и с ней ворковать начнёт. Хм! — Гордо задрав голову и отведя её чуть в сторону, милочка всё же опустила её спустя пару секунду и погрузилась в раздумья вместе со своей подругой. Они обе молчали, погруженные в свою думу. Легкий ветер ласкал их, шурша редкими кустами и перекатывая зонт с одного бока на другой. Повисла тишина, комфортная, но кажущаяся неуместной. В такие встречи они обсуждали и высказывались друг другу, месту размышлениям тут не было. Для этого судьба разлучила их, послав одну из в часовню, дав двоим волю думать во время разлуки.

***

— Законно вообще работать в церкви и иметь такие большие сиськи? — Вновь непонятно кому задал вопрос зубастый, потирая свою шею, стоя в каком-то узком месте между деревянными заборами. Далеко же они забрели, побыстрее сматываясь от церквушки. — Блять, а законно Бога чёртом обозвать ебливым? Да меня скоро такими темпами ни в одну часовню не пустят, слухи поползут, что я вместе с грубияном шастаю, а значит такой же. Да меня проклянут из-за тебя! — Выкрикнул парень, отбрасывая свою накидку, но вновь она приняла свою обычное положение. Он не злился, скорее его просто достало, что его друг не умеет держать язык за зубами. Оскорбенный такими словами в свой адрес, обруганный развернулся к приятелю и, жестикулируя руками, выражал своё недовольство, только в более, более грубой форме. — А мне чё, ноги целовать надо было этой сестрёнке? Или резко поверить во всю вашу хуйню и побежать прощения какого-то там блять просить? — Не на шутку разозлившись, он махал руками, указывая в сторону святыни. Он звенел как связка ключей, трясущаяся от бега державшего. — Мог бы и потерпеть чуть больше, а не встревать в мой разговор. — Выпалил единственный из них двоих приверженец веры, складывая руки на грудь. Такой разговор никуда не шёл. Ковбоя начало по-настоящему раздражать поведение своего друга. И всё из какой-то церквушки и юбки! — Знаешь что, Макси, — лидер решил показать, кем он является, — я из-за твоего желания ещё одну бабёнку склеить от принципов отказываться не буду. Это сестра сама начала, а я ей ответил! — Вроде как хотел показать главенство в этой ситуации, а получилось, что оправдывает своё поведение. — Мне никто из вас не указ! Особенно ты, мелочный женолюбец. — Фыркая на последок, его взгляд устремился в лицо брюнета. — Да иди ты к чёрту, — ядовито произнёс ниже рангом в их партнёрстве, — со своими принципами. Ты в жизни стольких женщин не ублажишь, скольких я за один год. — Резко начал меряться своими достижениями в общении с дамами. И всё из-за слов, касаемых хоть как-то ту девицу в платке, посмеяювающуюся с них двоих. — Так не заикайся о моём таланте, раз такого не имеешь. — Талант? — Удивленно произнёс собеседник, трогая на поясе свой пистолет. — А про мой талант ты случаем не забыл? — Ловкое движение рук вытаскивают оружие из своего укрытия. — Пристрелю, — рыкнул разъярённый главарь, — и будет плакать вся твоя бабская библиотека, как узнают, что их Макси подох от пуль собственного же друга. Напряжение между ними нарастало. Вновь сцепившись как кошки, парни выясняли своим отношения. И опять же по пустяку, как казалось всегда одному из них. — А чё ты сразу стреляться? — Задиристо произнёс играющий в очередной раз роль главной мишени. — Где же твоя дипломатия? Разговоры там всякие. — Открыто уже насмехаясь, мишень начала двигаться из стороны в сторону, нервируя тем самым стреляющего его больше. — Да ты ни на что больше не годишься. — Смешок раздаётся так же быстро, как и пуля, пролетевшая рядом с ногой и прошедшая через ветхенький забор. Говорящий замолк. — Ублюдок, — прошипел атакующий, пряча пистолет обратно в челох, — пошёл прочь. — Взглянув на удивлённого парня, который уже, конечно, должен был привыкнуть к таким выходкам, но не каждый может принять тот факт, что по нему в любой момент пострелять захотят, разозлённый ещё больше взбесился. — Съеби к чертям я сказал! Видеть тебя не хочу. — Развернувшись, стрелок постоял пару секунд, сплюнул вязкую слюну на землю и встряхнувшись, пошёл прочь от самоназванного любовника всех девушек планеты. Такая реакция приятеля была в новинку. Впервые он наблюдает, как его друг злится по причине недовольства поведения первого. А кто будет всю жизнь терпеть это? Этот идиот опозорил его перед сестрами, перед людьми и той девушкой! Кажется, Макси волновало только то, как теперь о нём думает та девушка. — Т-с... — Начал бы уже он, но осёкся, собирая мысли в кучи и переваривая случившиеся. — Ну и вали, баран, — процедил оставшийся странник, разворачиваясь на пятках и собираясь уходить в другую сторону, — сдался мне такой невежа в друзьях. Уродец кривозубый... — Уходить пришлось с малоконтролируемым желанием оскорбить покидающего его товарища, от чего раздалось привычное, недовольное цоконье языком. Они разбрелись каждый по своей части города, мысленно матеря другого и считая, что из них двоих правым остаётся он сам. Такие распри дело обыденное меж друзьями, вот только если кому-то хватит из них хватит силы духа уступить и ссора сойдёт на нет. А пока никто из них делать это не собирался. Поэтому остаток дня, неумолимо стремящейся закончится и смениться на ночь, оба проведут в одиночестве, скорее в более приятной компанией. Осуществлят и так запланированные вещи, но уже с осадком на душе, что придётся вернуться в хостел поодиночке и с меньшем желанием быть в одной комнате. Спасибо, что хоть кровати им достались раздельные. Ворчащий себе под нос странник бродил по улицам, вспоминая, как обычно заводит игру с милочками, куда лучше подойти и как разговор начать. Им уже были замечены пары чьих-то дочек, какая-то высокая мадам с большим бюстом и, конечно же, прислуживающие, везде рядом ходящие служанки у этих особ. Вроде есть над чем разгуляться, а желание нет. Жестоко, Господь, очень жестоко. Пиная мелкие камни, местами изнывая от жары и чувствуя, как пот тёк по шеи и затекал ему за шиворот, похититель сердец всё размышлял, как ему себя развлечь до вечера. Впервые он не чувствовал тяги к девушкам кругом, а были они хорошенькими. Всё будто резко поменялось, стало не как всегда. Кризубый взбесился, жарища такая, будто конец света, та девушка. Та девушка не покидала его мысли. Игривость и насмешки в голосе, чарующие карие глаза, отливающие при свете свечей янтарём. Стройный силуэт, обличие нежности, невинности, а в глазах она хранит что-то до такой степени неизведанное, что уже не страшно, а любопытно. Она всецело завоевала внимание его мыслей. — "Боже, да за что мне это всё... — Присаживаясь на корточки, хватая себя за чёрные, смоляные волосы, длинной до самых глазах, пусть и старательно убранные фиолетового цвета повязкой с узорами. — Ну подскажи тогда уж, что мне делать? — Обратившись к небу, его голова задралась, глаза больно обожгло солнечным светом, от чего Богу стало видно только его макушку. — И с каких пор я так уверовал?" — Смеясь с самого себя, моргал он, сбрасывая с длинных ресниц капли слёз. Господь либо шутил над ним, либо искренне хотел помочь. Мимо него, на другой стороне улицы проходила интересовавшая его особа. Её зонтик хорошо запомнился, а длинная в пол юбка желтого цвета запомнилась ещё лучше. Она неспешно шла в присутствии служанки, молодой и на вид тихой девчонки в чепчике и простецком платье. В прочеч, кроме волос цвета молочного шоколада в ней ничего такого не было. Шла опустив голову, совсем не умела себя презентовать. — "Ну спасибо, — поблагодарил про себя Бога, вставая на ноги и отряхивая от чего-то накидку, что снимать не планировал видать сегодня, — мне так ещё никто не намекал." — Усмехнувшись, разбойник и любовник, как его называли в разных местах, с увереность шагнул на дорогу, направляясь к девушке. Воодушевленный встречей, направляющийся к даме не с первого раза заметил, что на дороге есть и лошади, и повозки, поэтому оказался настоящим везунчиком и любимчиком небес, раз избежал быть затоптанным копытами и заезженным колёсами. Сердце колотилось, ноги уверенно шагали, хотя их было трудно ощутить, вся голова была заполнена мыслями о том, чтоб он не обознался и в этом городе такой зонт единственный. Вот расстояние между ними становится короче, дотянуться до неё — расплюнуть. Но этот зонт не только свёл их, но и помешал воссоединению. — Дорогая моя знакомая! — Улыбаясь, окликнул он её, обращая внимание на себя не только от желанной девушки перед собой, но и её прислуживающей, вскрикнувшей от удивления. В голову ударил жар, сердце колотилось, дыхание сбилось. Богу молился, что это окажется она. Девица перед ним останавливается, молчит, пару секунд не двигается, а позже с опаской разворачивается. Перед ним открываются золотые кудри, всё те же хитрые глаза и приоткрый от удивления рот. Она сжимает ручку зонтика в своих ручках, скрытых белыми перчатками. — Сама судьба. — Отвечает чужестранец на немой вопрос, как он нашёл её вновь. — Это судьба. — С придыханием повторяет, смотря ей в глаза. Дыхание у Элизабет остановилось. Перед ней опять этот искусник слова, каким он себя называет. Её глаза бегают по его лицу, изучают бледную кожу, впитывают черный цвет волос, анализируют узоры на фиолетовой повязке и погружаются в небесную среду его глаз. Голубые, светлые, полностью ей противоположные небесные камни. Ей кажется, что смотри дольше, задержись в этом небе ещё хоть секунду — она неминуемо разбилась бы. — О... — Ей было способно издать только вздох. — Это вы, — одна рука крепче сжала вал зонта, удобнее устраивая его на плече, — похититель женских сердец, верно? — И вновь глаза хитрят, а голос наполняется насмехающимся тоном. Возможно, делает она это не специально, но отказаться от возможности подшутить не может. — Сколько вы уже украли? Ваш друг, кажется, помешал вам украсть моё. Пришли наверстать упущенное? На мгновение он пожалел, что заскучал по этим шуткам. — Вы меня недооцениваете, — улыбнулся новый знакомый, поправив пряди чёлки, резко выдохнув на них, — и давайте уже перейдём на ты. Мы, вроде, достаточно знакомы, чтобы общаться более интимно. — Вброс в виде такой шутки был совершён для раскрепощения миледи, а лучше, если вгонит её в краску и засмущает. Пусть и на глазах прохожих. Её брови слегка вздёрнулись, но сразу же опустились. Рукой махнув, отогнала служанку, указав идти домой и что доберётся самостоятельно. Всё внимание переключилось на собеседника. — У нас разное понятие интимности. — Она хихикнула. — И как же нам общаться проще? Я даже имени твоего не знаю. — Демонстративно развернувшись, ей ничего не стоило задеть его зонтом, но умелец увернулся, встав рядом и начиная путь вместе с ней. — Разное или нет, но мы можем слить его во что-то единое, м? — В голосе нарастал родной тон, который использовался для заигрываний им уже пару лет. — Ну раз вам так угодно, — специально возвращает уважительное обращение, — то прошу любить, жаловать, заботиться и призирать, — он обошёл её немного, вставая перед ней и заправляя рукой волосы назад, — ваш вор и ублажитель — Максимилиан. — Одному Богу известно, действительно ли его так зовут. — А я Элизабет, — как-то слишком быстро прозвучало её имя в ответ, — будет тогда знакомы, Макси. — Сщурившись, шепнула ехидно она. Реакция оправдала ожидания, он удивился, потом чуть скривился и вздохнул. Видно было, как это прозвище ему надоело. — И ты туда же, — пробубнил Максимилиан, вставая обратно рядом с ней и продолжая путь, — не называй меня так больше. Идею мои с прозвищами не поддержала, а сама его и используешь. Нечестно как-то, Эли. — Решив подразнить её так же, на ходу выдуманное прозвище было озвучено с усмешкой на губах. А её это наоборот веселило. — Ну раз не угодно зваться Макси, будут называть Максэль. Будто нас слили в одного человека. — Глаза у неё смеются, а на губах играет довольная улыбка. И всё же она смышлёнее. — Тебе нравится, Максэль? Прости Господи, что же она с ним творит. Его взгляд метнулся в сторону, это прозвище не оскорбляло. Как-то... Будоражило душу. — А, мгм, — сжеванно ответил, пока лицо его приобрело чуть румяный вид на щеках, — бесподно. Ты прям стихоплёт, — так обычно говорит зубастый, — буду теперь всегда так называть себя. — Не льсти так, интерес отбивает. — Хмыкнув, её голова отвернулась от него, наблюдая за дорогой. Они повернули на какую-то улицу. Дома тут были приличнее, чем на прошлых местах, но видно, что особо ухаживать некому, а может денег не имеется, чтобы сохранить благой вид этих зданий. Макси задумался, не ведёт ли его новая подруга к себе в гости. — Неужто к тебе идём? — Задал неугомонник вопрос прямо в лоб, всё так же обворожительно улыбаясь милочке, пусть она и отвернулась. — Твоя радость, что домашних нет. Так бы выгнали тебя, одарив проклятиями и сослав к шерифу. — Её губы дрожали от тихого и сдерживаемого смеха. — Зайдём ко мне, развлечёмся. — Двоякие предложения нравились им обоим. — И что же это за развлечение такое будет? — Уши предпочли у него пропустить слова о возможности быть наказанным чужими людьми и загреметь за решётку. — Так тебе всё сразу и скажи. Ни капли уважения! — Резко крикнула она, захлопнув зонтик перед его лицом и рассмеялась. Больно ей нравилось смешить себя с его помощью, играться с ним. — Глупый Максэль, — хихикнув, худой образ спрятался за забором, лишь слышно, как туфельки тихо цокают, — хи-хи. Максимилиан остановился. Впервые встретив такое обращение, такую дерзость, такую игривость и такую... Оживлённую и не стесняющуюся особу. — Элизабет, постой! — Сердце заколотилось, а ноги сами понесли за нею вслед.

***

Горло обожгла новая порция выпивки, обрушившаяся на стенки и упавшая на дно желудка. Пусть его и мутило, ноги слегка заплетались и куртка была испачкана каплями алкоголя, в его состоянии ещё можно было внятно разговаривать. Владение языка им не было утеряно при любом градусе. Причём любое владение, во всех смыслах и позах. — Сукин сын, — бурчал выпивший, усиливая своё состояние ещё одним глотком, — на юбку брата променял. Мудак, ебанная сволочь! — Рыкнул парень, махнув рукой с бутылкой в сторону, не прекращая бранить товарища. Владение языком может и осталось, а ноги уже командовать так хорошо не получалось. Зацепившись за собственные украшающие сапоги побрякушки, всё тело повалилось на холодную каменную лестницу. Пьяным боль приходит не сразу, поэтому он успевает даже посмеяться со своей неуклюжости и похвалить, что не разбил бутылку, но спустя несколько секунд она валится из его рук и содержимое утекает по ступенькам. Упавшее тело кряхтит, хватая себя за бока и проклиная свет за то, что сейчас приходится ощущать. Бока ныли, а по позвоночнику болезненно бегали спазмы. Грохот привлек внимание посторонних, точнее единственной девушки, делавшей вечерний обход часовни. Раз одних судьба сводит, то над другими она откровенно смеётся. Выглянув из-за двери, сестра наблюдает в лунном свете распраставшееся тело на ступеньках, ведущих в святыню. Она быстро протискивается между массивными дверьми, спускается на несколько ступень ниже, опускается на колени и касается плеча упавшего. — Господь, что с вами? Вам плохо? — Обеспокоенно спрашивает она, осматривая тело перед собой. А тело движется, оживилось, услышав волнующийся голосок. Рука валяющегося хватает себя за голову, поправляя на ней и давая увидеть, что же за милашка так о нём беспокоится. Взгляд фокусируется на бледном лице, темных глазах, отсутствии волос. Ему уже кажется, что милый голос послышался и его спрашивал лысый мужик, но свисающий с большой груди крестик намекал, что у этого человека члена явно нет. — Опана, сестричка, — наконец-то понимая, кто перед ним, лежащий улыбается всем рядом своих зубастиков, — чего это ты тут со мной? Неужто я перепутал и божью сучку в кровать затащил? — Смеётся, а потом корчится от боли в боку, крехтя и хватаясь за колящее место. Ей хватило всего взглянуть в эти адские глаза, чтобы понять, кто перед ней лежит. Служительница отпрянула от него, убрав руки с кожаного плеча. — Молчите! Вы богохульник, никак иначе! — Запричитала сестра, чуть смущаясь, что этот человек вообще мог допустить мысль о их совместном времяпровождении. — Бля, вот только не начинай, — захныкал страдалец, пытаясь удобнее устроиться на лестнице, — башка трещит как кострище. Ты же там людям помогаешь, да? Ну так помоги мне, че уселась как жена над чехотачным мужем. — Пьяный мозг сам выдал это сравнение. — Господь учит помогать нуждающимся. Но как я могу помочь тому, кто отрицает помощь Господню? — Вряд ли он понял и часть ею сказанного. И вправду, взглянул как на дуру, свёл брови к переносице, и выдохнул обречённо. — М-да, толку то от тебя, — решил всё же остаться лежать, по принципу, что если не трогать, то само пройдёт, — сестричка. Сестрица... — С печалью произнёс он, привлекая внимание сидящей рядом. Он завел руку под голову, устремляя взгляд в небо. Сегодня было чистое, звёздное полотно. Погруженный в какие-то свои тайны и проблемы ковбой не интересовал её как сестру часовни. Он не нуждался в её помощи, в благословении и совете. Но ей хотелось остаться с ним подольше. Возле него веяло какой-то легкостью, простотой. Свободой. — Как вас зовут? — Вдруг раздался голос сверху от него. — Э, — удивлённо вякнул лежебока, взглянув на её белое лицо, — Арцем. Полное будет Арцемиас. Зови короче, терпеть не могу все эти рюшки и финтифлюшки в именах. Бред бредовый. — Ворчал назвавшийся, вновь взглянув на девушку и улыбнулся. — А ты у нас Мэри, да-э? — Он как-то слишком довольно произнёс это имя, видимо, алкоголь атаковал постепенно и язык, хотя этот поздний вечер был прохладным, в состоянии вывести его из дури. — Я Мария, — недовольство заиграло на лице, — мне это имя даровали здесь. — Утруждать себя и смотреть, куда она показывает, её собеседник не стал. — Запомните, пожалуйста. — Ага, да-да, я тебя поняла, Мэри. — Сверху раздался тяжелый вздох. — Кстати, — глаза взглянули на крестик, уже лежавший на груди, а не весящий над его лицом, — тебе вообще как, нормально с таким цицьками по святыни вашей расхаживать? Я, буду честным, уже б сорвался, благослови меня такая. — Пьяный мозг уже не фильтрует ни вопросы, ни свои мысли. Холодный воздух обжег покрасневшее щёки, Мария вздрогнула, заслонив свою грудь рукой. — Нечестивый, о чём ты только говоришь! Воля Божья, что я такой родилась. Как ты можешь такое нести, так ещё и у храма самого Спасителя? — Как-то мутно стёрлась граница между ними. — Да ладно тебя, Мэри-мягкогрудка, — после этого улицу заполнил громкий, взрывистый смех, — я конечно не знаю, правда ли такая прям мягкая, но пусть. Ниче ж такого тут нет. Твой боженька не может мне запретить наслаждаться женщинами. Там же эта, кудрявая говорила чёт пол любовь, пока мы с тобой перепихом занимались. — Лицо над ним продолжала краснеть. Ловко же он вгонял в стыд и смущение своих знакомых. — Ой, блять, чё несу, — остановился грубиян, смеясь со своих же слов, — не было ещё между нами перепихона, точняк. Короче, ну когда мы с тобой там спорили, я слышал. Так чё такого, чтоб удовольствие получать? Он, — тыкает пальцем в небо, — вроде не запрещает, не? Сестра молча выслушивала весь этот пьяный бред. Самое страшное, что говорил он это так, будто всё высказанное его устраивало. Слегка дрожащие руки теребили ткань своего одеяния, а щёки алели от каждого слова. В мыслях она карала себя, что смеет рисовать в голове то, что он ей рассказывает. — Арцемиас... — Шепнула над его головой молодая служительница. — Арцем, хватит тебе нести этот дьявольский говор. Господь призывает к чистой любви, а не грешным потехам и низким желаниям, которым придаются мужчины и женщины в местах нечистых. Ты не должен... — А че я не должен? — Вскрикнул он, обращая свои темные глаза к ней. Бедная вздрогнула, подняв голову и посмотрев на него в ответ. — Я вообще не понимаю вот этого всего. Чёто поклоняетесь какому-то непонятному мужику, лишаете себя удовольствий жизни и помираете в четырех выоских стенках. Скука, бля, с-ску-ка! — Речь без брани просто не могла существовать, как казалось по его выражениям. — Ты не понимаешь, все люди разные, они выбирают... — Начала сестра голосом каким-то виноватым, опечаленным, но вновь её перебил более живой и возмущённый. — Да хуйня это всё! Вот знаешь какая настоящая жизнь? — Спрашивал Арцем, смотря ей в глаза, а позже переводя взгляд обратно в небо. — Это скакать верхом на Артемиде по ночному, прохладному песку, смеяться с малыша Макси, получать новые раны, выяснять отношения, выпивать, наслаждаться ярким солнцем, драть красавиц и не ждать следующий день, чтобы жить на полную катушку. Вот настоящая жизнь. А сидеть и молиться в свои лучшие годы в церквушке херня полная. — Выдыхая, завершил парень, устраиваясь на руке поудобнее. — Это так рискованно... — Зато круто. Повисло молчание. Долгое, какое-то печальное. — Артемида. Кто это? — Вопрос, чтобы разбавить молчание. — Моя лошадь. Строптивая кобыла, но люблю её. Лучше нигде не найдёшь. — Улыбнулся зубастый опять во все зубы, вспоминая родную кобылку. Мария слегка улыбнулась. Даже такие люди как он любят и дорожат чем-то. — Ты свободный человек. Вольный грубиян. — Её карие глаза потупились об его кожаную куртку. Голова его повернулась к ней. Сидит перед ним на коленях, на холодных ступеньках разговаривает с пьяным чужаком, которые не признаёт её веры. Вся такая печальная и задумчивая, что даже не по себе. — Э, не хныч, сестричка, — улыбаясь, зубастый второй рукой похлопал её по бедру, что явно делать с такой особой нельзя, — я может и свободный, но знаешь, не всегда ж такой счастливый. — Он закидывает ногу на ноги, убирая и вторую руку под голову, предварительно опустив шляпу на лицу. — Будет и на твоей улицы праздник. — Помолчал какое-то время, снова похлопал по бедру Мэри. — Обещаю. — Раздалось тихое, умеренное и довольное дыхание. Служительница вздрогнула от этого нахального похлопывания, хотела бы уже встать, убежать и упав на колени перед иконами, просить прощения. Но стоило ей заглянуть в эти темные, Господи, по-настоящему черные глаза, как всё это желание пропало. Касания не казалось больше нахальным, каким-то дружеским, заботливым. Он скрыл своё лицо, оставив её наедине со своим бьющимся сердцем и мыслями. Голова разрывалась между службой, верой и правильным, а сердце колотило о свободе, простой жизни и любви, совсем иной любви. Никогда так греховно себя она не ощущала. Лицо опустило, задышала не тихо, не умеренно, но так же как и ковбой, довольно. И тут Мария поняла, что в бездну её затянуло тогда, когда она впервые взглянула в эти черные глаза.

***

Макси был готов поклясться, никогда в жизни он не видел, чтобы девушка так хорошо играла в карты. Его облапошили несколько раз подряд. Да что таить, она заставило его раздеться, он уже потерял накидку, повязку и пару колец. Ему осталось проиграть рубашку, штаны и обувь, чтобы полностью быть опозоренным. Женский хохот вновь раздался, стоило ручкам в перчатках забрать свои карты. Между ними последний ход и решится судьба проигравшего. — Ты бы хоть не смеялась так, мне обидно, — улыбаясь, глянул на свои карты Макси, а позже на игрока, — нельзя быть такой жестокой к проигравшим. — Холодный воздух вечера тянулся с открытого балкона в комнату. Элизабет демонстративно накинула на свои плечи накидку путешественника, тем самым показывая, кто из них в более выигрышном положении. Её не заботило сейчас, грязная она или нет. — Если я и проиграю тебе, то игра свеч не стоит, — обесценила возможную победу своего партнёра, — ты ничего такого не получишь. — Бросает ещё одну карту. — А у меня появится заморская одежда. Карточный неудачник внимательно следит за каждым холодом своей вечерней подруги, готовясь атаковать новой картой. Он готовит нечто удивительное. — Ну почему я ничего не поимею? — Пальцы, лишённые пары колец хватают последний ход, медленно вытягивая его. — Вдруг я захочу, ну например, — выигрышная карта падает на гору ничего уже не значащих тоненьких картонок, — жениться на тебе. — Довольный работой, ему остаётся только наблюдать за спектором эмоций соперницы. А ей было что показать. Только пришло осознание своего проигрыша, как она встала из-за стола, опустившись руками, оперевшись и набрав воздух в легкие, чтобы разыграть глупую, шутливую ссору, но в лёгких этот воздух и остался. — А!.. — Дар речи пропал, стоило услышать его требование. — Прости, что-что? — Аккуратно уселась леди обратно в кресло. Похититель сердец и чужих выигрышей подпёр рукой подбородок, облокотившись на стол и взглянув игриво на девушку. — Не хочу учиться, хочу жениться. — Усмехаясь, произнес Максимилиан. — Мы играем на раздевание, — напомнила ему игравшая, — хм. — Я помню, Эли, — улыбаясь, победитель встал из-за стола, уперевшись бедром о него, — так почему бы мне не снять с тебя твою невиновность? Я, знаешь ли, не из тех, кто тронет до свадьбы. — Постепенно казалось, что шутка выходит из под контроля. Элизабет ещё более удивлённо взглянула на стоящего, а после спряталась опять, опустила голову и собиралась с мыслями. А он, знала точно, реакцией был доволен. — О, так ты хочешь меня в жены взять? — Хитрость проникала вновь в её слова. Дама встала с кресла, обошла стол по другой стороне и подобралась к наглецу. — От чего такая смелость, Максэль? Не по зубам снять с меня что-нибудь без общественного признания? — Искусница якобы случайно уронила со своих плеч накидку, выигранную парой раундов раньше. И эта девушка молила о прощении своих грехов и спасении сегодня? Кто бы сказал парню — не поверит. В её глазах, в отливе янтаря этих свечей вновь играют дьяволы. Пальцы резко хватают тоненькую ручку, ощущая шелковую перчатку, притягивая к себе. Элизабет вздрагивает, выдыхает и расстояние между ними сокращается. — По зубам. Мне много чего по зубам. — Дыхание нарушается, холодный ветер с балкона уже не так остужает комнату. Щеки младой девы краснеют, стоит ей случайно встретиться с голубыми глазами напротив, как она заныривает туда по доброй воле. Взгляд забегал, останавливаясь на его губах и сразу падая вниз. — Правда? — Смеётся, не сопротивляясь удержанию её за руку. — А я так не думаю. Держишь меня тут как птичку в клетке. Боишься, что упархну? — Его дыхание доносится до самой шеи. Брюнет крепче сжимает руку, кольца ощутимо давят ей на кожу через перчатку. — Эли, — шепчет он, — я не боюсь. — А чего тогда держишь? Сам назвался похитителем, а теперь хватаешься за меня. Таких птиц как я ещё будет, чего же держишь меня, Максэль? — В сердце находятся силы поднять свой взгляд, вновь окунуться в эту голубизну. Сердце сейчас выпрыгнет из груди. — Не будет, Элизабет, не будет... — Этот шёпот практически не слышно. Его крепкая хватка соеденияет их тела, биение их сердец синхронизируется. Они действительно сливаются во что-то единое. Глядя друг в другу в глаза, находясь так близко, так доступно, эти двое всё ещё медлят. — Глупый Максэль... — Шепчет милая, что он ощущает это на своих губах. — Этого у меня не отнять. Я глупец, раз сейчас торможу. — Смешок был последним, что они оба почувствовали на губах друг друга до того, как слились в поцелуи. Нежный, терпящищий, отдающий стуком сердца в ушах поцелуй. Их обдувал холодный ветер, но они не чувствовали. Ощущение земли под ногами не было, Элизабет показалось, что она правда утонула в небе, слишком много позволила смотреть себе в эти глаза. Целующий ослабил хватку на руке, позволяя девушке отстраниться, если ей будет так угодно, но она не торопилась сбегать. Её пальцы слегка сжались ткань рубашки, она жмурилась, он мог ощутить это и не открывая глаза. По груди растеклось приятное ощущение, что он был первым, кто коснулся этих губ. Элизабет доверилась ему. Дама медленно отстранялась от него, ему хотелось удержать её чуть дольше, вновь попытался сжать руку, но она исчезла, оставляя между пальцев тоненькую, белую, шёлковую перчатку. В темноте её лицо казалось невинным, красным на щеках, глаза блестели, а на губах мелькала капля слюны, свидетельствующая, что к ним прикасались. — Элизабет. — Позвал её он, взглянув на перчатку в своих руках. — Максэль. — Повторила девица, улыбаясь ему. Он видел эти хитрые глаза, придумавшие что-то. Милая девушка хихикнула, хлопнув тихо в ладоши и наклонив голову в бок. Это было как объявление о начале какой-то игры. А она правда началась, ведь её образ скрылся в проходе. Сердце Максимилиана колотилось. Эта девушка вызывало у него чересчур много новых ощущений и эмоций. Его голубые глаза взглянули на перчатку. Быстро достав из кармана небольшую книжечку, он пролистал пару десятков страниц, открывая полностью чистую. Рука наспех, но аккуратно стала записывать. — Максэль. — Послышалось из прохода. Максэль взглянул туда, в темноту. Отбросив карандаш и перчатку на стол, его ноги сами понесли за ней. Ему было необходимо снова её взять за руку, коснуться, вновь ощутить эти невероятные вещи. В дневнике красовались три чёткие буквы.

ЭЛИ