Я сделаю нам чай

      Глаза Цинсюаня сужаются в испытываемом им.. ужасе? Ну, все не было настолько плохо, ведь как минимум он не стал свидетелем чего-то страшного и незаконного, но внутреннее чутье ему подсказывало, вернее, кричало в уши, что видеть этого он не должен. А ведь он просто-напросто зашел в комнату Хэ Сюаня без стука! Его оплошность, верно, но всё же..              Дело было в самом Хэ Сюане непременно.              В том, что он, пусть и стоя спиной ко входу, переодевался напротив зеркала, что было на дверце шкафа так не к месту, — когда Цинсюань был здесь в прошлый раз, оно было чем-то прикрыто, и он попросту его не заметил, — в котором прекрасно виднелось обнаженное по пояс тело. Цинсюань полностью продрог. Если за слоями одежды Хэ Сюань выглядел, м.. даже красиво, а выделенные худобой скулы не говорили ни о чем серьезном, то без этих лишних тряпок зрелище было просто жутким. Он буквально смотрел на обтянутый кожей скелет, такое создавалось впечатление. Ладно! Может, он преувеличивал исходя из своего беспокойства, но все же! Цинсюань затараторил.       — Ох, прости-прости! Я просто хотел спросить..       И отвернулся так, будто им, двум парням, живущим в одной квартире, было чего стесняться. Хэ Сюань не был задет чужим вторжением в своё личное пространство в такой момент. Ну, вроде бы. Потому что лицо Хэ Сюаня, как всегда, оставалось безучастным. Серым и лишенным эмоций — совершенное в своей отчужденности. Иногда Цинсюань допускал мысль, что у него отказывали лицевые мышцы. Порой он в этом даже не сомневался.       — Ну? — Подгоняет Хэ Сюань, смотря на него из-за плеча.       Цинсюань, в свою очередь, облегченно выдыхает в момент когда он всё-таки натягивает на свое тело водолазку, а сверху бесформенный свитер, пряча бледную, почти синюшную кожу, кости и паутинки синеватых вен. Правда, это зрелище всё равно отпечатывается в сознании, и судя по всему, надолго.       — ..ты пойдешь ужинать? Я приготовил на двоих, и подумал..       Хэ Сюань даже из нарочитой вежливости, которой в нем не нашлось, не дает ему договорить.       — Нет. Я не голоден.       Четкий, уверенный ответ — будто сам себе верил. Или очень удачно убеждал. Только вот нюанс: Ши Цинсюань-то не купился. Не выходивший из комнаты целый день и ничего в рот не положивший с самого утра Хэ Сюань просто не мог быть не голоден. Это банальная, естественная потребность организма — питаться, так почему он сейчас отмахивается от неё, словно Цинсюань сподвигает его к чему-то неправильному или ненормальному? Этого он не понимал, и оттого уходить не спешил, не отдавая себе отчета, насколько он навязчив. Разве это неправильно? В его картине мира не было ничего зазорного в подобной заботе. Он дует губы, брови тонкие сводит к переносице. Неловкость на этом нежном, но в определенных чертах строгом лице сменяется отчаянной упертостью; почти невинной.       — Но ты не ел целый день.              Это звучало почти обиженно, словно маленький ребенок выговаривал своё искреннее негодование родителю, не зная, как иначе выразить свои задетые чувства. В конкретно этом случае он не понимал, как можно было пренебрегать собой настолько. Но, Хэ Сюань не родитель, и в ответ раздается закономерный тяжелый вздох с вполне себе резонным вопросом:       — Тебе-то какая разница?       Цинсюань снова приоткрыл было возмущено рот — и тут же застыл. Действительно. Они просто соседи по квартире, снимающие её вместе и оплачивающие счета напополам, потому что ему, Ши Цинсюаню, сбежавшему из-под крыла и опеки брата, нужно было как-то и где-то жить. Парень его лучшего друга предложил ему просто невероятно выгодный вариант о съемной квартире, предупреждая, что сосед его будет чудаковатый. Пришибленный, проще говоря. Ши Цинсюань ожидал какого-то фрика, а получил.. это чудо в перьях, да жаль, наверное, что взаправду не в перьях, а с перманентным желанием себе же хуже сделать. Из комнаты, не говоря уже о том, чтобы из дома, практически не выходит, не ест, ходит, как приведение, беззвучно, ещё и весь балкон прокурил: хорошо хоть, что он у него был, иначе в эту комнату нельзя было бы зайти без слез и молитв. Хотя, видя этот беспорядок, что-то из этого нехитрого набора определенно можно было бы осуществить.              Проблема была в другом.. Цинсюань не знал, что возразить. Да и возражать было нечего, честно говоря. Да, они чужие, и Цинсюань не имел никакого права и оснований что-то ему предъявлять. О чем-то просить. Даже докучать заботой — и то не стоило. Но.. Но все же он по-другому не мог, по-другому не умел. Всю жизнь о нём заботились, заботились навязчиво, и он это нехотя, но повторял, потому что.. а иначе разве можно?              — А такая! Я не хочу в один из прекрасных дней обнаружить из этой комнаты трупный запах.              Ши Цинсюань поднял с пола свитшот, лежащий здесь невесть сколько, и бросил его прямо в парня, все ещё стоявшего напротив шкафа. Тот не шелохнулся, когда элемент одежды прилетел ему прямо в грудь, лишь вопросительно, или же возмущенно, черт его знает, приподнял одну бровь, позволяя одежке безвольно упасть на пол. И это вся реакция? Просто кошмар какой-то.              — Я не смертельно болен, чтобы ты говорил мне об этом.              — Да ну? Знаешь ли, а выглядит совсем наоборот!              Цинсюань запоздало понял, что этого говорить не стоило. Правда не стоило. Он переборщил. Прикрыл рот рукой, но поздно. Сравнивать Хэ Сюаня со смертельно больным и вправду было.. некрасиво. Мягко говоря. Да он бы и не сделал этого никогда, знай, как Хэ Сюань посмотрит на него.. Просто испепеляюще. У Ши Цинсюаня мурашки прошли от шеи до поясницы, а прежняя уверенность растаяла, уступив место беспокойному замешательству. Его эмоции были такими явными в отличие от эмоций Хэ Сюаня. Поправка на то, если те вообще присутствовали.              — Уходи.              Тон, которым Хэ Сюань обрушил на него одно единственное слово, был таким тяжелым, что Цинсюань испугался — не расплющит ли его на пороге чужой комнаты от вины? Густые брови Хэ Сюаня сошлись у переносицы, и Цинсюань снова попытался, но уже чувствовал, что проигрывает.              — ..прости, Хэ-сюн, это, наверное, было грубо, я не..              — Выйди, Цинсюань.              . . .              Цинсюаню было бы куда проще, он чувствовал бы себя куда лучше, если бы Хэ Сюань накричал на него сейчас, а не.. это. Эта потухшая пара слов не располагала ни к какому продолжению, и звучала так, словно из слов выжали всякую эмоциональную окраску — до последней капли, и выбросили так, всухую. Донельзя неприятное чувство, будто наждачкой провели по нервам, и Цинсюань коротко дрогнул, хоть причины и не было. Он терпеть не мог кричащих людей — спасибо за это старшему братцу, частенько повышающему на него тон, — но вдруг понял, что в живом общении есть вещи и похуже, чем не сдержанные в своих порывах люди. Например, напрочь лишенные эмоций. Как с такими разговаривать? Язык отнялся и будто онемел. Заразился ли он вязким и мазутным настроением этой комнаты или самого Хэ Сюаня, такого же вязкого и мазутного в своем состоянии, но Ши, сжав губы в тонкую бледную полоску, ощутил внезапно нахлынувшую беспомощность.              И, к удивлению для себя же, отступил.              Выходя, он прикрывает за собой дверь, как и было велено. Но застывает, стоя под ней и даже не дыша. Наверное это выглядело нелепо, но его правда парализовало ненадолго от переполняющего всё нутро беспокойства, заставляющего затылок неметь неприятным ощущением. Все же иногда Уду, может, и был прав: Цинсюань близко к сердцу принимал вещи, на которые не мог повлиять. А может и вовсе придавал им слишком большое значение, хотя они того явно не стоили. Ну, или же он прямо сейчас себя утешал. Тоже как вариант, но мысли о старшем брате сделали только хуже. Он не раз говорил, что перестань Цинсюань прислушиваться к нему, то точно разочаруется во всем, в чём только можно, розовые очки разобьются — стеклами прямо внутрь, — и хорошего будет мало. Внутреннее раздражение, пробиваясь сквозь общую меланхолию, забурлило по венам.              Ши Цинсюань прислушался. Тихо. Словно Хэ Сюань, стоило двери закрыться, растворился, слился в единое целое со своим мрачным убежищем, — иначе его комнату было не назвать, — оседая новым слоем пыли (на уже существующем) где-то на полу и захламленных полках. Цинсюаню на секундочку захотелось заглянуть, но он одернул себя. Нет, нет. Он не зайдет туда. Не сейчас. Создавалось вполне себе четкое ощущение, что если Хэ-сюн увидит его снова, то ничего хорошего точно не произойдет. По крайней мере, в ближайшие несколько часов. Но у Цинсюаня на душе кошки скреблись. Разве можно так оставить? Разве можно — в таком состоянии, такого, по сути, — и буквально, — хрупкого? Не хотелось. Но приходилось.              Он с трудом отстраняет себя от двери, и волочит своё отяжелевшее от переживаний тело на кухню, где на столе покоился и ждал своей минуты свежеприготовленный им ужин. Курица гунбао выглядела аппетитной, несмотря на то, что Ши Цинсюань только учился готовить, ведь дома брат не давал ему даже такой прерогативы как уединение (хотя бы!) на кухне, и готовить то, что хочется, было просто невозможно, или же это делали за него. Разве можно было спокойно заниматься хоть чем-нибудь, когда над твоей душой кто-то вечно стоит? Брр, у Цинсюаня до сих пор от этого чувства постоянного контроля и наблюдения мурашки пробегали по коже. Так вот, о курице: как бы аппетитно она не выглядела, Цинсюань понял, что и кусочка в рот теперь взять не сможет. Он просто в глотку ему не полезет.              Отвратительно. С отчаянным вздохом юноша опускается на стул, локтями упираясь в столешницу и ладонями прикрывая лицо; устало массирует веки пальцами. Подождав, пока свежеприготовленная еда подостынет и её можно будет убрать в холодильник, этим он и занялся. После он с отсутствующим энтузиазмом заканчивает уборку на кухне, и к тому времени за окном совсем стемнело, ведь вечер близился к позднему. За это время дверь в комнату Хэ Сюаня ни разу не открылась, и из-за неё не раздалось ни единого случайного звука. Это напрягало, давило на мозг, так что к себе в комнату Цинсюань возвращается с тяжелым грузом на сердце, не зная, куда его деть и как от него избавиться.              

***

      

      Он не заметил, как заснул, пока лежа на животе и болтая ногами из стороны в сторону, в такт музыке, пытался сосредоточиться на учебе и конспектировал пройденный на парах по цветоведению материал. Заснул прямо так, щекой на тетради и недописанном слове, которое уже не помнил. Укол вины задел ещё неокрепший после пробуждения разум моментально: ему нужно было закончить этот конспект к следующей паре, что будет завтра, но, кажется, не успеет. Казалось бы, ничего страшного, да? Но у него была легкая паранойя на этот счет. Ши Цинсюань поступил на дизайнера по бюджету, и сейчас, когда он был лишен какой-либо финансовой подушки, ему нельзя было допускать и шанса на то, что его могут отчислить. Потому что иначе весь его план по сепарации от брата пойдет коту под хвост. Может, именно об этом он и задумался перед сном, потому что проснулся Цинсюань с четким тревожным ощущением.              Что-то не так.              И понял он не сразу, что именно. Кромешная тишина, ведь плейлист для учебы давно закончился, музыка в наушниках стихла. Эта же тишина стояла и в квартире, и была она такой, что больше настораживала, нежели утешала своей безмятежностью. Потому что подсознательно понимаешь: что-то в этом молчании от тебя прячется. Спустя пару секунд Ши все-таки вспомнил: он проснулся от звука, словно что-то разбилось. И звук доносился с кухни. Как только до Цинсюаня дошло это, он, стянув с себя наушники и споткнувшись об упавшую подушку, поднялся с кровати и босиком пошел на кухню, неосознанно передвигаясь тише обычного. На пороге кухни он и замер, не зная, на что именно смотрит. Свет был выключен, — от короткого взгляда на часы на противоположной стене Цинсюань понял, что уже третий час ночи, — и весь его источник исходил от включенной над вытяжкой лампой, что делало атмосферу немного странноватой, тени вытянутыми, и не привыкшие к темноте глаза всё никак не могли сфокусироваться. Цинсюань так и смотрел на высокий силуэт посреди кухни, глупо моргая, не в первую секунду понимая, что эта продолговатая, тонкая фигура принадлежит его сожителю. Бегло глянул вниз — и увидел разбитую тарелку. Ну, вот теперь-то всё стало ясно.              Уже более сконцентрировавшись на том, на что смотрел, он оглядел Хэ Сюаня снова, и к собственному страху осознал, что выглядит тот намного болезненнее, чем когда Цинсюань видел его в последний раз, днем. Хотя, казалось бы, куда ещё? Руки, что не справились с наипростейшей задачей по удержанию тарелки в них же, крупно тряслись. Это так красноречиво говорило за Хэ Сюаня всё о его состоянии, что самому ненадолго становится дурно. Цинсюань поджал губы в своей привычной манере, и на его встревоженном лице точно также залегли мрачные тени. Он мог бы сказать, мол, и в чём я был не прав? Ты довёл себя до голодной трясучки, доволен? Но не стал. Теперь он понял, почему наутро на кухне временами царил легкий.. хаос. Цинсюаню не хотелось, чтобы застанный врасплох Хэ Сюань закрылся от него насовсем, такой оплошности себе он не простит. Надо осторожно..              — Хэ..              С чужих губ — обрывистый выдох, Хэ Сюань попятился на пару шагов, и либо дело было в освещении, либо тени на его лице залегли глубже, и выглядело оно ещё более истощенным, уставшим. Цинсюань искренне старается убрать из спектра испытываемых чувств жалость, потому что это не то, что нужно. По себе знает. Но прежде, чем хоть какая-то здравая мысль формируется в его голове, Хэ Сюань резко отчеканил:              — Я уберу. Можешь идти. Прости, что разбудил.              Сказано им, как обычно, сухо и бесцветно, хоть и с той проклятой нарочитой вежливостью, той самой, которой ему недоставало с утра. И всё для того, лишь бы от него отстали поскорее и оставили в покое, в привычном ему, Хэ Сюаню, одиночестве. Но в ответ Ши Цинсюань только отрицательно мотнул головой. Ну уж нет, сейчас он точно не уйдет. Напротив. Он подходит к Хэ Сюаню сбоку, — осторожно, так как не уверен, долетели ли осколки от разбитой тарелки досюда, и не зальет ли он случайно своей же кровью весь пол, — и уже собирался положить ладонь на чужое плечо. Но от его касания изворачиваются с такой боязнью, словно он прокаженный, и ему было бы в манер обидеться на это, но он слишком взволнован состоянием своего друга для подобных мелочей. А Хэ Сюань и того упрямее, тут им можно было посоревноваться, правда: склоняется над несчастными осколками и собирает их своими дрожащими пальцами, того гляди, порежется сейчас.              — …              Ши Цинсюань не может на это смотреть, и игнорируя то, как явно показано нежелание в его присутствии сейчас, он настойчиво опускается рядом. И помогает. Крадёт особо острые керамические кусочки прямо у него из-под пальцев, а стоило осколкам закончиться, так он все их и отбирает, так как это всё ещё опасное оружие в его шатких ладонях. И выбрасывает в мусорный пакет со вздохом, полным облегчения, в сердцах радуясь, что обошлось без кровопролития — он всерьез боялся, что Хэ Сюань порежется, хотя, казалось бы, тот не маленький ребенок, верно? Но очень бедовый взрослый. Который уже собирался скрыться с места преступления, так задуманного не совершив, оставив всё в немой недосказанности. Чего Цинсюань не даёт ему осуществить: останавливает, перехватив за запястье. Быстрее сделав, чем подумав.              Руки у Хэ Сюаня гораздо крепче, чем он себе представлял. Это открытие приносит странное удовлетворение — Цинсюань не особо понимает природу этих мыслей, оставляя их на второй план и делая в уме пометку вернуться к этому позже, может быть, если придется. А вот взгляд всё такой же, и фантазировать на этот счет не приходится. Цепкий и нечитаемый. Ши Цинсюаня раздражает, что он не может в полной мере понять эмоций, которые видит в лице напротив, не понимает искренне и того, как так можно, а главное: зачем возводить вокруг себя столько стен? Но он ничего об этом не говорит, нет, с губ слетают совсем другие слова, более нужные и необходимые в этой ситуации, как он считает. Пусть и несколько неловкие после развернувшейся череды немых сцен, где они были как актеры, что сценарий свой видели первый раз, и друг-друга тоже.              — Постой. Я сделаю нам чай, хорошо?              И пусть свитер Хэ Сюаня был нещадно колючим, — а погода, черт возьми, к таким теплым вещам совсем не располагала, — Ши Цинсюань был готов поклясться, что атмосфера вокруг смягчилась. Хотелось, конечно, увидеть это и в чужих глазах цвета холодной позолоты, но Цинсюань был рад и тому, что от него перестали пытаться убежать, это можно было считать маленькой победой. Хэ Сюань сдаётся. Кажется, у него просто не осталось сил спорить, и, выдыхая смиренно, взгляд отведя в сторону от Цинсюаня противоположную, он соглашается.              — ..ладно.              В следующую секунду на кухне уютно заурчал только что включенный чайник, а на столе возникли две кружки: одна черная, со скелетом рыбки, который так забавлял Цинсюаня, а вторая нелепая и неаккуратная, судя по всему, сделанная кем-то вручную. Она должна была напоминать котенка, но по долгому взгляду своего друга на неё он понимает, что в лепке Се Ляню все же, стоит попрактиковаться подольше. Цинсюань фыркает, сдерживая смешок, и Хэ Сюань, подняв на него глаза.. едва заметно улыбается, пусть и выглядит это немного нервно. Ши всё равно это ценит.              За стол Хэ Сюань и Цинсюань садятся вместе впервые.