Brooklyn

За окнами лофта гремит забитая транспортом магистраль. Утопающие в лужах улицы сияют под яркими фонарными огнями, вдалеке слышен звук гудков, не останавливающийся даже когда небо плачет. Работает телевизор. Бело-синий свет овладевает пространством; лицо Чонгука улыбается. — Забавные, — хихикает, и, напоминая шумного ребенка, тычет пальцем в экран. — Тот, что побольше — отец. Чимин отвечает без энтузиазма. — Мать. В самом начале об этом говорили. — Да? — круглые глаза становятся ещё больше. — Прослушал. Медленно топающие по снежным камням пингвины — Чонгук обожает передачи про животных. Их, правда, показывают только ранним утром и слишком поздним вечером, а из-за графика тому почти никогда не удается насладиться любимым Animal Planet. Последние два дня сосед дома. Тату-салон на время прикрыли, туда нагрянула проверка, а из-за того, что многие мастера работают неофициально, — возникли проблемы. Чимин поджимает под себя ноги, натягивает рукава бесформенного, покрытого катышками черного свитера на пальцы и впивается пустым взглядом в экран. Последние дни ему безумно холодно — заледеневшие ступни спрятаны в носках, дымящаяся кружка с зеленым чаем стоит рядом на столе, сердце ноет. Он думал, что справится. Ему правда хотелось в это верить. Не получилось. В телефоне висят шесть или семь непрочитанных сообщений от Тэхена. Открывать их безумно страшно и вместе с тем дико неуютно. Юнги ему, наверное, рассказал, что произошло. А Чимин рассказал Чонгуку и это вполне нормально, потому что друг старается: — Смотри! — крупная, забитая чернилами рука тормошит плечо. На экране в этот момент двое крошечных пингвинят милуются. — Миленькие такие, — воркует Чонгук, все еще держа ладонь на плече Чимина. Чимин выдавливает улыбку, кивая на восторженность и опускает взгляд на свои коленки. Друг такой очевидный. Такой добрый и заботливый. Чувство благодарности пухнет в груди и давит на органы, но из-за пересохшего горла ничего сказать не получается. Ему хотелось бы, чтобы Чонгук пошел отсыпаться за все те месяцы, которые провел в беспорядочном графике. Хотелось бы, чтобы он отдохнул и не чувствовал себя обязанным. Но всё это будет глупо и неуместно. — Кашу не хочешь? — спрашивает Чонгук сразу, как только начинается реклама. Чимин отрицательно мотает головой. — Сейчас два часа ночи. Чонгук хмыкает. — Почти завтрак, — и встает с дивана, подтягивая слегка спустившиеся вниз спортивные штаны. Есть не хочется. Кусок в горло не лезет, а вкус идеально прожаренного мяса до сих пор царапает язык. Иногда так охота прикрыть глаза и исчезнуть, но у Чимина, как бы он не пытался, — не получается. Становится только хуже. Под зажмуренными веками стоит четкий образ дрожащего от злости Юнги. Два дня. Со встречи прошло два мучительных и угнетающих дня. Казалось, или хотелось, чтобы казалось, что это всё был всего лишь лихорадочный сон, от которого бросает в холодный пот, а дыхание становится прерывистым и едва ощутимым. Чимин думает об этом каждую секунду, но порой отвлекается на разные вещи, которые, пусть и не сильно, но дают мозгам разгрузиться. Чимин никогда не был зависим от чего-либо. Или, ему это только мерещилось, когда в особенно трудные дни сил не было ни на что. Он мог не есть, не спать, не пить, не думать. Последнее всегда давалось труднее всего, но, опять же, ему не приходило даже в голову понимать то, насколько болезненно переживать ломку. Тугая боль в груди не была лишней — она срослась с костями, стала одной крупной частью, дающей Чимину жизнь. Свыкнуться с потерей, с той ужасной глупостью, которая была совершена в юности все это время как-то получалось. Не год, не два… Долгое время. Но увидев и почувствовав того, кто по сей день занимает все мысли, отдает горькой горячей болью в сердце. Неожиданные слезы капают на свитер. Город накрыт дырявой вуалью, сквозь которую видно пики огней, мелькающие красными сигналами самолеты, но чистого неба, пусть и залитого чернотой, не видно. Дождь закончился. Прошло два дня, а становится все только хуже. Иногда тошнота и головокружение превращаются во что-то настолько сильное, что Чимину кажется он умрет. Пытаясь подавлять это дикое месиво, по ощущениям, в каждой клетке тела, Чимин иногда забывает, что он не один. У его слез обычно нет свидетелей. Нет тех, кто мог бы увидеть его настолько разрушенным, разбитым вдребезги и пытающимся выкарабкаться из того дерьма, в котором он захлебывается изо дня в день с семнадцати. Теплая ладонь гладит блондинистую макушку. Чонгук не произносит ни слова, а просто подходит и садится обратно на диван, держа в одной руке горячую пиалу, а другой перебирая слегка грязные волосы Чимина. — Мог бы сказать, что пингвинята тебе настолько не нравятся, — с улыбкой бормочет он. Чимин хихикает со всхлипом, а рукавом свитера небрежно вытирает под носом сопли. Выглядит последние дни он неважно. Опухшее лицо, на лбу появились красные пятна, а кожа стала на вид серой. Стресс и тревожность влияют на организм не лучшим способом, и, видимо поэтому Чонгук отказался от выпивки и мягко намекнул Чимину, что ему тоже не стоит. Они могли бы сейчас крепко спать, пропустив перед этим одну или три или шесть баночек пива, но вместо этого друг набирает в ложку немного каши и легко на нее дует, складывая губы трубочкой. Чонгук тянет ложку ко рту Чимина, а когда тот не поддается, отстраняется, заглядывая в глаза. — Буквально одну, а? — Чонгук заискивающе подмигивает. Чимин не может не улыбнуться, хотя понимает, что выглядит все это разбито, когда видит упрямое лицо, пытающееся покормить его кашей. — У нас не было молока, да и всего остального тоже, — шутливо произносит он, вытирая ладонью слезы. — Это всё, что угодно, но только не каша. — Неправда! — Чонгук дергает ложкой, и Чимин вздрагивает, боясь, что он может испачкать их диван. — Просто попробуй. Чимин вздыхает, но, наконец, кивает. Он открывает рот, и Чонгук торжественно подносит ложку к его губам. Каша падает на язык, и Чимин морщится от вкуса. — Я думал, она хотя бы сладкая! Чонгук отвечает с притворным возмущением: — Она и должна быть невкусной! — а потом хмыкает, набирая ещё одну порцию в ложку. — Я же не шеф-повар. — Ну да, я заметил, — отвечает Чимин, и они оба смеются, хотя это звучит как-то натянуто. Друг снова его кормит, и на этот раз Чимин даже не сопротивляется. Медленно жует, стараясь не думать о том, как сильно усталость бьет по телу. Несправедливо себя так чувствовать, находясь в хорошей компании человека, который не напрягает вопросами, не пытается сделать что-то из ряда вон или, что еще хуже, спросить: все ли в порядке? Чимин бы этого не вынес. Точно не сейчас. Он не в порядке, а Чонгук понимает это без слов и все, что он делает — пытается накормить. Было бы так приятно выключить все чувства хотя бы на пару минут и, возможно, задохнуться в пустоте, которая не давит, а лишь обволакивает, помогая пережить то, что пережить слишком больно. Чимин надеялся, что у него получится. Без надежд, без зазрения совести строить что-то дальше, но как бы эти мысли не пытались засесть в его голове, он просто не мог смириться. Все по накатанной, а ощущение конца света будоражит кровь. Все ли хорошо у Юнги? Спокойна ли его душа? Чимин не хочет об этом думать. Но он думает и тонет. Наверное, ему стоило тогда сразу уйти? Мало того, что он так бессовестно позволил себе насладиться обществом человека, которого оставил однажды одного с разбитым сердцем, так ещё и не сделал ничего для того, чтобы заслужить хотя бы маленького доброго взгляда. Хочется испариться. Чимин — гребаный ураган разочарований. Не оставляет после себя ничего: ни хорошего, ни плохого. Он — чертова аномалия, которая вызывает у всех только злость и головную боль. Чай на столике уже давно остыл, а вот телефон, лежащий рядом с чашкой, вибрирует несколько раз подряд. Чимин моргает, пелена слез скатывается незаметно по щекам, и, слегка дрожа, он тянется рукой к столику, но сердце замирает от страха. Резко отдергивая руку обратно, Чимин зарывается спиной в диван и отговаривает себя перестать думать о том, что никогда не произойдет. Юнги тебе не напишет, глупый ублюдок. Верно. Да, так и должно быть. Ему это не нужно, а Чимину не нужно об этом мечтать и, тогда, возможно, все будут счастливы. — Не посмотришь? — интересуется Чонгук, пристально наблюдая за реакцией соседа. Сухие уголки губ мгновенно тянутся вверх. Чимин бегает глазами по его лицу, телефону, экрану телевизора и тихо выдыхает, мотая головой. — Там пустяки, — сжимает ладони между коленей. Чонгук фыркает, но больше ничего не спрашивает. Кашу он доел, пиала стоит у его ног на полу, а вместо пингвинов теперь зебры. Через несколько часов проснется Бруклин. Чимин, возможно, к тому времени сможет заснуть. Его разум, сердце и чёртово тело в полном беспорядке, но, невзирая на это, сон — последнее, что ему действительно нужно. Это как тупой укол адреналина, будоражащий кровь, сносящий голову, но оставляющий после себя мерзкую и гнилую апатию. Чимин проклинает себя за слишком сильную тягу к Юнги. Ему не нужно прилагать усилия, чтобы желания выливались в редкое покалывание на губах, запястьях, бедрах… На короткий миг услышать голос, пусть даже сердитый и неправильный. Увидеть смесь ярости и темноты в глазах. Да что угодно, только бы Мин Юнги находился рядом. Чимин прикрывает веки и представляет, как уставшим комком укладывается в постель, а сильные руки обхватывают его спину и притягивают к себе. Он легко может вообразить, как прижимается лицом к тяжело вздымающейся груди, как касается её своими воспалившимися голодом губами и жадно целует. Не только там. Если бы была такая возможность, Чимин не смог бы остановиться, прокладывая цепочку поцелуев от скул к щекам, от щек к носу, а от носа к тонковатым, но всегда бледно-розовым устам. Он дрожит, думая об этом, и, касаясь кончиками пальцев своих пульсирующих тоской ключиц, замирает. Хотел… Хотел бы Юнги его поцеловать? Когда-то ведь хотел. Когда-то, уже слишком давно, мужчина жил тем, чтобы каждую возможную минуту дарить Чимину ласку и свою нежность. Только ему. Глаза вновь влажнеют, а дыхание сбитым потоком разлетается по пространству. — Кто-то настойчивый, — лениво бормочет Чонгук, указывая подбородком на вновь вибрирующий телефон на столике. Четвертый час ночи. Кто бы это ни был, пусть подождет до утра, или, если Чимин все же крепко заснет, до вечера. Ему совершенно неинтересно. Перед Тэхеном он извинится за очередное молчание обязательно позже, через парочку дней, когда сможет без очередной стыдливой волны взять себя в руки. Но это, опять же, усугубляет и так дерьмово сложившуюся ситуацию, в которой Чимин принял ключевую роль. Очередная реклама на экране. Чонгук медленно засыпает. Слезы застилают глаза, когда Чимин порывается встать и убрать пиалу из-под ног друга, чтобы тот ее случайно не уронил, но ватные конечности отказывают двигаться, а на языке горчит самый глупый вопрос. — Мне стоит сдаться? Адресован он, по большей части, в пустоту. Нет смысла искать на него ответ или ждать, что кто-то ему его даст. Это мысли вслух. Удручающие, жалкие. Чимин давно сдался. Может, неосознанно. Но он потерял все в тот самый момент, когда решил вычеркнуть из своей жизни людей, делающих его счастливым. Человека, который был для него всем. Тем не менее, Чонгук выныривает из полудремы и поворачивает голову. Его большие теплые глаза отражают маленькие блики экрана, брови забавно скачут вверх. — А ты умеешь? — фыркает, ерзая на диване. Чимин с мягкой улыбкой усмехается. Щеки тянет от дорожек слез. Нет слов, чтобы описать ту благодарность, которую он испытывает в данный момент. Татуированный парень, которого не бывает ночами дома, понимает его удивительно точно. Так, словно они всегда были близки, рядом, под одной крышей. Если бы не Чонгук, то, Чимин, скорее всего, давно загнулся бы. — Думаю, да, — робко бормочет, обнимая свои колени. Так сильно хочется к Юнги. — Помнишь, что ты мне сказал в нашу первую встречу? — Чонгук загорается глазами, а потом слегка выпрямляется, все же задевая пиалу ногой. Звук сливается с шумом вентиляции и пылким голосом ведущего, рассказывающего о животных. Чимин хмурится. — Нет. Чонгук растягивает губы в улыбке, и пародирует его голос: — Если ты сейчас сдашься, то не получишь кое-что очень ценное! — а потом он хихикает, добавляя: — Ты ещё кричал мне на ухо «Чонгук! Чонгук! Ты сможешь». Секунды на осмысление, а затем Чимин разражается смехом. — Господи, я говорил о пиве! Первая встреча. Паб. Какая-то акция. Чонгук мурлычет: — Ну, я же не сдался и выиграл нам закуски. А это что-то да значит, — и пожимает плечами. Что-то да значит.

***

Чимин почти забыл о существовании своего телефона. Он знает, что если возьмет его в руки, то однозначно совершит самую ужасную глупость. Осмелится дать о себе знать, навязаться, по новой разозлить и, возможно, потерять любой шанс на очередную встречу. Впервые за долгое время отказался от хорошей подработки. Проспал чуть меньше суток. Чимин чувствует себя куском дерьма, но пытается заглушить это крепким кофе, от которого ощущает только сухость во рту и желание пойти снова спать. Чонгук пошел к Тайлеру, с которым время от времени обедает или болтает по телефону. Он крепко обнял друга прежде чем покинуть лофт и, когда Чимин остался один, ему стало по-настоящему неуютно. Теперь у него не было причин сдерживаться. Дать волю эмоциям хотелось чертовски сильно, но воспоминания о том, что есть те, кому на него не плевать, забивают что-то внутри него теплыми ошметками. Тем не менее, он не спешит отвечать Тэхену, от которого сообщений стало почти в два раза больше. Удивительно то, что тот не попытался позвонить. Что ж, Чимин определенно не отрицает тот факт, что надеялся на это. Возможно, чуть меньше, чем на звонок от совершенного другого человека. Но и здесь его судорожные мысли разлетаются в разные стороны, а возможность дышать испаряется, когда он листает чат немного ниже и видит те пустяки, о которых уверял Чонгука прошлой ночью. Потому что пустяки оказались не пустяками. Кто-то настойчивый… Мин Юнги. Данное сообщение удалено. Данное сообщение удалено. Данное сообщение удалено. Привет, я хотел бы встретиться и поговорить. Это Юнги, кстати. Первое сообщение почти в час ночи, следующие — ещё позже. Пережив несколько дней без должной способности попробовать кислород на вкус, прилив жизни, пронизывающий Чимина, кажется отвратительно чуждым. Словно все это время он находился в кромешной темноте, не позволяя себе сделать даже робкого шага, а неожиданно воцарившийся над головой свет вывел его из ледяного оцепенения, позволяя вдохнуть полной грудью и осмелеть. В голове полный бардак. С ним Чимин едва справляется. Он моргает несколько раз, а затем его охватывает волна жара, и он слышит собственное сердце в глотке, бьющееся с ускоренным ритмом. Каждая клетка тела наполняется тревогой, а тугой спазм в животе размыкается и сжимается вновь. Юнги же не ошибся, так? Он не мог. Но… но зачем ему видеть Чимина? Господи. Перед глазами калейдоскопом вспыхивают все возможные и невозможные сценарии. Те, что вызывают дрожь от страха, отодвигаются на второй план. Каковы шансы, что Мин Юнги не попросит Чимина навсегда исчезнуть из его жизни? Переехать, сменить город, страну или даже материк. Это должно быть действительно серьезно, раз мужчина решился написать ему. Просто так он бы не стал. Чимин знает. Знает так много, что в груди зреет боль, а желание сорвать с себя кожу становится невыносимым, словно зуд, который невозможно игнорировать. Но он просто не дышит. Нет ни единой причины, чтобы начать. Неживыми пальцами набирает и стирает сообщения, тысячу раз перечитывая имя отправителя, сам текст и время. Все это взаправду. Подумать только. Страх охватывает его, как ледяные пальцы, сжимая горло. Чимин боится попасть в ловушку, боится увидеть глаза Юнги, полные ожидания и боли. Это волнение — как огонь под кожей, жгучий и неутолимый. Буквально мгновение назад он грезил мечтой оказаться с ним рядом, а теперь судорожно делает ошибки, не решаясь нажать на «отправить». Как длинная тень на закате, миг тянется бесконечно. Ладони потеют, мурашки покрывают шею и затылок, а пламенная слабость пульсирует в каждой вене. Нельзя быть таким жалким! Чимин стирает пылкое «привет» с тремя восклицательными знаками. Он даже прилепил пухлый желтый эмодзи с покрасневшими щеками, но удалил его нахуй, потому что, черт возьми, это уже чересчур. Приступ паники контролировать получается еле-еле. Чимин снова смотрит на экран — яркий свет дисплея слепит глаза. Понимает, что тянуть ещё дольше дичайшая глупость, но каждый раз, когда он пытается это сделать, пальцы немеют, а губы склеиваются невидимой силой. Пак Чимин. Привет, конечно. Дай знать, когда тебе удобно. Что это вообще? Он так переписывается с редкими клиентами, которые просят записать их на фотосессию. Придурок. Чимин вымученно стонет и бьется головой о столешницу, рукой отодвигая чашку с остывшим кофе в сторону. Холод материала остужает горящие стыдом щеки и он нисколечко не обидется, если Юнги кинет его в чс или ещё что-то. А вдруг, он уже передумал? Это было почти сутки назад. Юнги, скорее всего, не ответит. Телефон вибрирует. Чимин подрывается с места и бьющимися в конвульсиях пальцами его включает. Мин Юнги. Сегодня. О, нет! И через секунду. можно сейчас, если ты не занят? Не понимая, что нужно делать, он просто пялится на светлый экран и горит изнутри, сжимая телефон до крошечного треска. Волосы грязные — купался Чимин последний раз день назад. Серое лицо, слипшиеся ресницы и целый вагон ненависти к самому себе. Спонтанность перестала нравиться ему пару лет назад. Или десять. Неважно. Сам факт того, что он уже давно не чувствовал такого неукротимого желания сорваться с места и по первому зову отправиться на встречу с мужчиной. Затуманенная голова Чимина понимает, что так делать не стоит. А вот то, что жжется под ребрами — нет. И все же он слушает остуженный реальность разум. Пак Чимин. Дай мне полчаса. Юнги отвечает почти сразу. Мин Юнги. без проблем. я буду ждать тебя в той кофейне Непозволительная роскошь, которой Чимин бессовестно пользуется. Юнги дает ему время, впрочем, как всегда и было. Только раньше оно ничем не обременялось.

***

И всё же, Чимин опоздал. На незначительные для многих минуты, но ему казалось, что за это его сотрут с лица земли. Он украдкой оглядывается, позволяя себе перевести дух и вдохнуть запах свежезаваренного кофе, только-только приготовленных вечерних бисквитов и смешанный с разными парфюмами воздух. Чимин рад оказаться здесь — два дня заточения в лофте сказались на нем не лучшим образом. Уверенности ему придало то, что теперь от него не пахнет тем диким отчаянием и затхлостью, которую он смывал с себя больше двадцати минут, наконец-то становясь человеком. Это не из ряда вон — Юнги все еще заставляет его прихорашиваться. Для него. Ради него. Из-за него. Чимин опускает взгляд на часы на своем телефоне, прежде чем прижать ладонь к груди и погладить её, осматривая милую небольшую кофейню. Увидеть того, ради кого он здесь — совсем несложно. Сложнее сделать шаг, а ещё сложнее два и три, чтобы подойти ближе и сесть за столик, выбранный в уютном уголке. Подальше от посторонних глаз, если это вообще возможно. Было бы чудесно, имей он возможность подкрасться со спины незаметно, опустить руки на широкие уставшие плечи и, наклонившись к хмурому лицу, просто поцеловать в щеку. Шепнуть на ухо какую-нибудь милость, возможно, даже пошлость, и, озорно посмеявшись, пригреться рядышком и ворковать. Сердце снова ноет. Короткие ногти оставляют полумесяцы на внутренней стороне ладони. Чимин напоминает себе корабль, осторожно пробирающийся сквозь штормовые волны. Метафорическое небо над его головой сверкает молниями, а вдалеке слышен раскат грома. Сердце в груди колотится как бешеное. Все должно пройти нормально. Нормально, это, конечно, не то слово, которое сюда подходит, но, тем не менее, должно. Юнги же позвал его не для того, чтобы послать или, что ещё хуже, разукрасить Чимину морду. С того вечера в квартире прошло совсем немного, а по ощущениям вечность и, чем дальше скачут стрелки часов, волнение нарастает все сильнее. Мурашки, бегущие по коже, подталкивают Чимина преодолеть расстояние свинцовыми ногами. Он словно под жарким солнцем — щеки пылают, тело потеет. С робким трепетом в душе, Чимин непринужденно улыбается, подходя к сидящему за столиком Юнги, и, обойдя его, садится напротив. Две нетронутые дымящиеся чашки кофе что-то ломают внутри него, но он предпочитает разбиться о темный, как бездонный океан, взгляд. — Прости, я задержался, — Чимин облизывает губы. Юнги молча за ним наблюдает, а потом пожимает плечами, кивая. — Все в порядке. Когда они виделись в последний раз, его лицо не было сковано серостью. Но, даже несмотря на это, мужчина по прежнему красив и холоден. — Ты знаешь, Юнги, — неуверенно начинает Чимин, сделав паузу, а затем, прежде чем потерять самообладание, говорит: — Я удивлен, что ты попросил о встрече. И это самая чистая правда. Ему до сих пор кажется, что всё возможное между ними, даже самое плохое, окончательно осталось в новенькой шикарной квартире, которая была покинута со слезами на глазах и ладонями, сжимающими потрескавшуюся веру до самого конца. Но он здесь. Дышит жадно, смотрит жадно, хочет всего жадно. Первая ясная мысль, промелькнувшая в голове, поразительно приторная. Мин Юнги милый, хоть и хмурится и любой, кто не был бы Чимином, посчитал бы его грубым и мрачным. Но на его скулах играет редкий румянец, а черная толстовка скрывает его кисти, оставляя только кончики пальцев. Выглядит он по-домашнему прекрасно. — М-м, об этом, — мычит он, постукивая короткими ногтями по чашке. — Я хочу извиниться. Что? Чимин непонимающе ежится. — О чем ты… Юнги мотает головой, и Чимин замолкает, так и не закончив предложение. — Позволь мне, — тихим мягким голосом. Сердцебиение Чимина учащается, и он уверен, что его щеки приобрели сочный оттенок красного. О чем говорит Юнги? Все догадки, идеи и мысли стираются в пыль, потому что ни в одной из них не было даже намека на извинение. Да и не должен он этого делать. Чимин ловит себя на том, что пялится на Юнги и отводит взгляд в сторону, но, спустя секунду, вновь смотрит на его лицо. Он так слаб перед ним. В глазах Юнги дымится что-то такое, чего нельзя и даже невозможно понять, но это заставляет волноваться ещё больше. Так было всегда. Юнги выжидает мгновение, а затем продолжает: — В ту ночь я перегнул палку, прости. Я зашел слишком далеко и поставил тебя в неловкое положение, — он выглядит таким несуразно-смущенным, что в груди щемит. — Серьезно, я совершенно не хотел грубить или повышать на тебя голос, извини. Чимин едва понимает то, о чем говорит Юнги. Поставил в неловкое положение? Нагрубил? В этом нет никакого смысла. Тот, кто действительно должен просить прощения или даже умолять на коленях о нем, — это только Пак Чимин. Ублюдок высшего ранга, портящий настроение и жизнь практически всем, с кем имеет какую-либо связь. Так было всегда. Это, блять, данная ему сила свыше. Так жутко неловко, что живот бьет током, а ладони потеют. Черт, Юнги не должен был… Он не грубил. Сказать в глаза истинную правду — не грубость. Поставить на место человека, который, по сути, заявился в чужой дом без приглашения и позволил себе выглядеть жалко — тоже не грубо. Во всем этом была искренняя ненависть, от которой бросает в холодный пот, но Чимин попробует его стереть и взять себя в руки. А что на это отвечать? Как себя вести? Как находиться рядом с человеком, от которого крышу рвет и невыносимо слушать его незаслуженные извинения. Юнги молчание расценивает иначе. Пролегающая между бровей складка, туго поджатые губы и судорожное дыхание. Им будто снова по шестнадцать и они впервые поссорились, не зная, что с этим делать и как быть дальше. А как быть дальше сейчас? Это означает конец? Чимин хочет горько усмехнуться, потому что жирную точку он поставил сам, ещё много лет назад, а сейчас тупо пытается ухватиться за надежду. — Ты… — неуверенно начинает. — не должен, Юнги, — мотает головой Чимин, лаская пальцами свое запястье. Пульс бешеный. — Это я должен просить прощения, — горящая болью улыбка трогает его губы. — За всё. За то, что сделал тебя счастливым, а потом отобрал это счастье и разорвал его на куски. За то, что бросил тебя так уродливо, оставив одного, зная, что твоя сладкая любовь принадлежала лишь мне одному. Я не заслуживаю твоих извинений. Я не заслуживаю тебя. Он изо всех сил старается не заплакать. Ресницы густо трепещут, а изнеможенное тело рассыпается на обломки. — Не стоит, — с мягкостью в голосе останавливает мужчина. Ничего не ожидая, Чимин опускает влажные глаза на чашку кофе, которую заказали специально для него. Один только запах выводит из равновесия — любимый латте с опустившейся пенкой. Юнги внимателен, был таким всегда. Неожиданно Юнги усмехается, заставляя поднять на этот тихий хрипловатый звук смущенный лик. — Тэхён, кстати, попросил передать, что ты мелкий засранец. Чимин выпучивает глаза. — Он что? Юнги чешет затылок, усмешка не исчезает. — Этот сопляк распереживался, когда не застал тебя, — объясняет. — И когда узнал, что сегодня у нас встреча, то выклянчал у меня обещание, что я передам тебе его слова. Пожимая плечами, Юнги медленно пробует кофе, а его глаза, — теплее орехового рафа, — блестят искрами веселья. Они близки с Ким Тэхеном, понимает Чимин. Осознавал раньше, четко осознает и сейчас. Давние друзья, которые не сломались под натиском лет и жизненных трудностей. Столько времени прошло с тех пор, когда эти двое подружились. Наверное, им хорошо рядом друг с другом. Им хорошо вдвоем. Им хорошо без Пак Чимина. Рассердиться на самого себя получается за считанные секунды. Надо же: с горьким привкусом ревность выбивает землю из-под ног, а сожаление оплетает шею грязными липкими щупальцами. Чимину тошно от себя, но ещё хуже знать, видеть, слышать, что знакомые незнакомцы живут своей жизнью, когда сам он, отчаянно нуждается все это исправить. А нужно это им? Юнги, скорее всего, нет. Тэхену — возможно. Блик уныния превращается в порывистые воспоминания о тех далеких днях, когда Чимина обнимали два по-мальчишески крепких тела: одно — с пламенной любовью, а другое — с искренней преданностью. Тогда осознание ценности ничего не значило. Тогда всё было куда проще. Принимая любовь близких как должное, он осмелился избавить себя от всего этого, в полной мере не понимая, что делает больно не только себе. А ведь Юнги его так любил. Так сильно, что вибрируют легкие, низ живота сводит тугим узлом, а в горле саднит. Тэхен любил не меньше, но иначе — делал он это бескорыстно и с прекрасной легкостью. Аромат кофейных зерен, корицы, сливок, миндаля — кофейня пахнет безмятежностью и пряностями, Чимин же — чувствует только разочарование. Промаргивается словно от самума, лицо тлеет от воображаемой горячей песочной бури. — Вы близки? — почему-то хочется удостовериться, спросить, все выяснить. Юнги не ошарашен вопросом. Скорее всего удивлен, но показывать не планирует, придерживаясь расчетливого выражения. Чимин бы даже сказал чопорного. — Как и были со школы, — отвечает интонацией такой, что остальные вопросы вылетают из головы в ту же секунду. Молниеносный порыв захныкать приходиться задавить. Забить гвоздями в пол, а еще лучше — прибегнуть к гильотине. Чимин страдальчески улыбается. — Так… так здорово! Юнги непоколебим. Говорит по факту: ни больше, ни меньше. Задали вопрос — ответил. Односложно или нет, это уже не его проблемы. Обстоятельства здесь не причем — раньше, ещё подростком, был таким же. Чимин недолюбливал эту его черту характера, потому что на вопрос «ты меня любишь?» слышал «да», пусть и уверенным тоном, с трепетно дрожащими ресницами. А хотелось разлиться блаженной лужей и пищать, как девчушка от пылких речей. Со временем Чимин осознал. В силу глупости, а может, слепой влюбленности, долгое время не понимал, что Юнги откровенен. Он не говорит больше не потому, что не чувствует или не хочет, а потому, что слова для него никогда не стояли на первом месте. Безусловно — они важны. Но Мин Юнги проявлял себя в поступках, ухаживаниях, касаниях. Глубокий взгляд всегда разговаривал с Чимином честнее, в то время как рот мужчины мог недоговаривать. Принципиальным для него всегда была только правда и, скромно размышляя, Чимин боится, но все же верит в то, что раз его ещё не попросили исчезнуть, не признались, что больше ничего между ними нет и никогда не будет, он продолжает теребить пальцами чашку, приклеиваясь к мягкому стулу намертво. Бруклин топят уличные фонари. Юнги режет молчание заинтересованным голосом. — Как твоя работа? Чимин вздыхает, внутренне проклиная себя. — Отлично, — застенчиво. Но что будет, если всё же озвучить правду? Над ним посмеются или тыкнут презренно пальцем? Нет. Юнги не сделает этого, даже если у его виска будут держать пистолет. Но Чимин всегда об этом забывает, а точнее — хочет забыть. Легче молчать и притворяться, чем раскрыться перед любимым человеком и признать свою ошибку. — Ты знаешь о моей жизни практически всё, — разводит Юнги руками, ухмыляется и добавляет: — А вот я о твоей совсем ничего. Тебе не кажется, что это как-то несправедливо? Несправедливо. Многое в действиях и жизни Чимина несправедливо. А крупная часть приходится на Юнги, и стыдиться теперь приходится в двойном размере. Зачем он это делает? Зачем дает ложную надежду? Зачем интересуется? Зачем продолжает сидеть напротив и ждать? Зачем смотрит так пристально? Зачем заставляет сердце вырываться из груди? Зачем? По накатанной что-то в нём бурлит, царапает, рычит и бьется в конвульсиях. Густое дымное облако окутывает с головы до ступней, а потом взрывается внутри чем-то кислым и вяжущим. Чимин обреченно стонет и практически плачет: — Нет у меня никакой работы! В одночасье становится легче. Душно, влажно, горько, но тем не менее легче. Громоздкий булыжник катится с плеч, напоследок касается живота и ног, а потом, искрясь и разрушаясь, уходит куда-то вниз, освобождая Чимина от груза. Футболка липнет к телу, теплая рубашка усугубляет положение. Волна жара растапливает всё его существо. На некоторое время воцаряется тишина, и Чимину безумно страшно посмотреть на любовь всей своей жизни, но он, рвано вздыхая, все же поднимает глаза. Бесстыжие, неловкие, виноватые. Юнги скользит по лицу Чимина взглядом, не сосредотачиваясь ни на одной конкретной детали, но при этом умудряется заглядывать в душу. Буквально. От ужаса или неукротимого страха взволнованно покалывает затылок. Тихие, бездонные — глаза мужчины молчаливы как никогда. Чимину страшно смотреть в них дольше крошечного мгновения. От такой серьезно-гремучей смеси из-под бровей все скручивает и бросает в ледяной пот, сменяющийся за один миг раскаленным паром. — Чимин, — Юнги трогает костяшками пальцев чашку. То, что кипит в нем, отдаленно напоминает Чимину сладкую заботу. — ты можешь говорить со мной. Я не собираюсь осуждать тебя. Нет, блять! Не смей, прошу… Осуди меня, накричи, назови полным болваном или ублюдком. Да что угодно сделай, только не смотри так нежно, словно… словно жалеешь такого неудачника, как я. Земля уходит из-под ног. Опустошение впивается длинными неаккуратными когтями в глотку, лицо, шею. Они повсюду. Внутри в очередной раз поднимается волна эмоций. Чудовищных, неистовых, нелепых. Их настолько много, что вибрирует лоб, пульсируют виски и испариной покрывается загривок. Просто не знает, как объяснить свои страхи и сомнения. Как объяснить то, что и самому трудно понять? Свихнуться можно. Каждый раз, когда он пытается открыть душу, его охватывает паника. Боится быть непонятым и отвергнутым. Боится ещё раз потерять Юнги. — Я просто… — начинает, но слова застревают в горле. Как начать? С чего? Как поведать свою историю, при этом не умереть от стыда, не погибнуть от разрушения? Юнги наклоняется ближе, словно пытаясь уловить каждое его дыхание. — Просто что? — хрипло спрашивает он. Нос трогает терпко-сладкий парфюм, пряность кофе, и крохотные извилины Чимина задыхаются, а сам он тянется навстречу запаху. Чувствует себя уязвимым как никогда прежде. Закрывает глаза, и в эту минуту перед ним проносится множество воспоминаний: такие же откровения, похожая близость, схожее угнетение. — Ничего не получилось, — наконец вырывается из его уст. Губы саднят. Веки влажнеют. Силы заканчиваются. У Чимина сводит живот, когда Юнги задает вопрос ровным голосом: — О чем ты? Что, черт возьми, он должен ответить? Признаться, что с того дня, как решился на дурацкую маниакальную идею изменить свою жизнь, бросив при этом самых близких, плавает в огромный луже дерьма, не имея возможности выплыть на поверхность? Сказать правду о том, что побоялся ответственности, испугался будущего? Вылить на Юнги всю свою жалкую натуру, не достойную понимания? Или признаться, что воспоминания постоянно кружатся в памяти, хотя Чимин должен был поступить умнее, и запереть их в сейфе на задворках сознания, а затем навсегда потерять к ним ключ? Но вместо этого он продолжает молчать, позволяя проблеме гноиться, словно болезни, заражая каждую клеточку мозга. Игнорировать её становится все невозможнее. А если, заглянув в непроницаемые глаза, прошептать, что вкус и запах губ Юнги все ещё покалывает на губах Чимина? Даже спустя одиннадцать лет. Как бы мужчина отреагировал? Встал бы и покинул кофейню, или, возможно, постарался проигнорировать, вынуждая принять стыдливый румянец на свои щеки? Юнги хмурит брови, когда не слышит абсолютно ничего и моргает, понижая тон почти на требовательный. — Чимин, поговори со мной. Пусть звучит он и строго, с легкой хрипотцой, любопытством, но Пак отчетливо слышит в его нотах заботу. Настолько ласковую, теплую, вызывающую дрожь по всему телу. Надо же. Как мало нужно, чтобы рассыпаться на множество крошечных частичек, и, превозмогая убийственную боль, вспыхнуть алым пламенем и разбито произнести. — П-прости, я лучше пойду, — пробитый дрожью, Чимин вскакивает с нагретого своим жаром стула и в очередной раз убегает. Такой слабак. Невинная натура — проще вновь покинуть что-то близкое сердцу, чем быть смелым. Трусливый, уродливый. Он ни на грамм не изменился. Привык избегать проблемы, надеясь, что они решатся сами собой. Но они, словно тени, всегда следуют за Чимином, не оставляя шанса на покой. Когда-то он был амбициозным, живым, полным веры. С каждым шагом назад в прошлое сердце тревожно сжимается, как если бы кто-то невидимый сжимал его в железных тисках. Вместо вызова, Чимин предпочитает скрыться за стенами собственного страха. И так сказал слишком много. Слишком много того, что беспокоит ежесекундно, но этого все равно недостаточно. По крайней мере для Мин Юнги. Его крупная ладонь с синеватыми венами твердо касается запястья Чимина, побуждая замереть как вкопанного, пугливо распахивая потускневшие глаза. Близится поздний вечер — людей в кофейне остается немного. — Ты снова сбегаешь, — испускает тяжелый вздох, и, вкладывая в испепеляющий взгляд всю мощь, сглатывает, словно больно говорить. Да. Было бы гораздо проще вырвать руку, забыть всё, что их связывает и отдалиться. Большим пальцем Юнги едва ощутимо ласкает покрытую мурашками кожу, и это заставляет Чимина напрячься, иначе он взорвется от восторга, если сосредоточится на нежном касании, тепле, исходящего от мужчины, и трогающего нос парфюма. Чимин краснеет. — Я не сб… — Сбегаешь, — прерывая полушепот, делает глубокий вдох и выдох. — Как и тогда, Чимин. Ты против воли заставляешь меня проживать тот день, который я вычеркиваю из памяти постоянно, но ничего не выходит, — его голос, когда он открывает рот, осипший, будто бы ниже обычного, с проблеском бессилия. — Ненавижу его. Сводящее с ума осознание леденит кровь, выводит из равновесия и обухом ударяет по голове. Неразборчивые искры под веками плетут паутины и все мутнеет так быстро, что дурно. Чимин боится смотреть на бывшего, но еще больше страшится зажмуриться и не смотреть. Господи. Широкоплечий и уверенный на людях, сейчас Юнги обессиленно ссутулился. Его поза неудобная, источает напряжение, которое против воли врезается в солнечное сплетение и вьет гнездо. Чимин не может распознать истинное предназначение его откровения, но замечает, как поджимаются тонкие, лишенные пурпурного цвета губы, как будто он чего-то сдерживается. Словно находится в подвешенном состоянии. Чимину в мгновение становится так сильно больно, что он даже не замечает, как выворачивает свою руку и цепляется за ладонь Юнги. Ближе, горячее, роднее. Он не единственный, кому было плохо. Не он один, кто чувствует в данную минуту липкое, стягивающее органы, переживание. Падая назад на стул ватным грузом и смаргивая слезы, с губ срывается разбитое признание. — Мне так жаль, — хочется броситься в объятия, безумно сильно хочется ощутить дыхание Юнги на своем, но ещё больше хочется обрести душевный покой. Не для себя. — Так жаль, Юнги… черт, — во рту становится сухо, на губах — кисло. — я так виноват перед тобой, перед Тэхеном. Перед вами, — Чимин глотает тугой ком, встречаясь своими покрасневшими глазами с любимыми. Бессвязное бормотание, бесчисленное количество извинений, словно шумное течение, выливается на Юнги. Чимин не отдает отчет своим эмоциям, словам, движениям. Ему все равно, даже если он выглядит жалко, стыд — последнее, что его волнует. Ему необходимо сказать. Необходимо поделиться всем тем, что гложет его долгие годы, и он так сильно путается в своей речи, что под конец, как выброшенная на берег рыба, распахивает рот и хватает столько воздуха, сколько вмещают в себя легкие. — …. ничего не вышло, — жалобно заламывая брови. — Я потерял всё. Я потерял тебя. Юнги молчит, его глаза, полные боли и недоумения, не отрываются от Чимина. Каждый звук, каждое слово, вырывающееся из его уст, звучит как удар по сердцу. Он чувствует, как внутри него разгорается огонь — смесь гнева и печали, которые он долго подавлял. Но теперь, когда Чимин наконец открывает свою душу, этот огонь становится невыносимым. — Малы… — сухо прокашливается. — Чимин, посмотри на меня. Беззвучно вздыхая, Чимин поднимает голову и видит взволнованного, неотрывно и прытко следящего за каждой частичкой его заплаканного лица, Юнги. Ему настолько плохо, что слышится всякое. Плечи опускаются под тяжестью слов, которые так долго оставались внутри. Маленький шажок сделан — неумолимое разрушение останавливается на полпути, оставляя несколько потресканных, ржаво-рыжих кирпичей. Юнги достоин правды. Не достоин лжи. Печально только то, что Чимин потратил огромное количество времени, чтобы полностью осознать это. Углубившись в самокопание, даже не понял, как выдохся. И теперь вглядывается в тронутые серьезностью черты, полностью совпадающие с мальчишеской дерзостью, которую не видно на поверхности, но можно прочувствовать всем нутром. Чимин, с честным страхом и надеждой, позволяет себе сжать все еще лежащую в его руке большую ладонь. Вибрирующее пламя целует живот. — Я был слеп… — трепетно моргает. — Я не понимал, что делаю с нами. С тобой. Юнги сохраняет хладнокровие, пусть и очерчивает пухлую ладонь подушечкой пальца с нежностью. — Ты был молод, — говорит он почти сквозь зубы. Должно быть, те раны, которые оставил на его теле Чимин, заживают мучительно медленно. — Прошу, — вымученно стонет. — Не утешай меня. Не говори того, с чем не согласен. Я понимаю, что моя молодость и глупость не оправдывают того, как я поступил с тобой. Грустно-горькая улыбка трогает губы Юнги. — Тогда почему ты плачешь? — наклоняется ближе, аккуратно высвобождая свою кисть. Чимин перестает дышать. — Я же не плачу, видишь? — он трогает свои щеки, трет глаза и загнанно смотрит прямо в откровенные полумесяцы. — Видишь? Сухо. Тошнота шипящей змеей оплетает шею. — Юнги… — Я все выплакал, представляешь, — сокрушенно делится. — В тот же день. Юнги медленно поворачивает голову в сторону, его черты, — зардевшийся нос, острые скулы, опущенные брови, закрытые волосами уши, — становятся более четкими в свете умирающего дня. Ощущается мужчина очевидной частицей спрятанного небоскребами заката — тягостный и чувствительный одновременно. Странно, но Чимин больше не чувствует себя подавленным. Тишина, пусть и не комфортная, все же позволяет соображать, мыслить, думать. Улавливать прозрачную истину. Все уже в прошлом. Как бы не хотелось повернуть время вспять, по-настоящему оказаться частью своих необдуманных, ужасно глупых ошибок, прошлое навсегда останется прошлым, даже если Чимин встанет перед небом на колени и будет умолять высшие силы забрать прошедшие годы назад, ничего не поменяется. Он все ещё будет Пак Чимином. Дураком. Бруклинским сумасшедшим, изнывающим от любви к человеку, которого сам и бросил, мчась на всех парах за несбыточными мечтами.

***

Бесцельное блуждание по темным улицам — терапия на пути исцеления. Теперь, когда Юнги знает правду, дышать становится чуть легче. Когда-нибудь Чимин научится жить с самим собой в гармонии, освобожденный от угрызений совести. Когда-нибудь он вновь сможет засыпать так, словно многообещающее завтра подарит ему теплое касание солнца, а легкие наполнятся умиротворяющим ароматом свежести. Когда-нибудь это перестанет быть таким мучительным. В его сердце все еще гнездятся тени тоски, но с каждым вздохом они становятся все более неуловимыми. Чимин мечтает о дне, когда его душа обретет покой, а воспоминания будут лишь нежным шёпотом, а не гнетущим криком. Он верит, что однажды сможет шагнуть в новое утро с невесомостью и удовлетворением. Юнги проветривает голову — провожает своего бывшего молодого человека до дома. Чимин едва себя сдерживает, пытаясь на нем не виснуть, как какая-нибудь липучка. Руки приходится прятать в карманах согревающей от морозного ветра теплой рубашке, а мужчина заботится лишь об одной, засунув её в карман строгого черного пальто. Они совершенно разные на вид, душевно — одинаково сломленные. Но это не мешает им отпустить на короткий миг — расстояние от кофейни до лофта — то вязкое, липкое откровение, растормашившее внутри что-то зверски бешеное. Напряжение можно потрогать подушечками пальцев: Чимин не решается, боясь пронзительного электрического разряда тока. Говорить будто бы и не о чем. Будто бы даже не нужно этого. Все чисто, кристально ясно, и это, пусть и не радует до звезд перед глазами, но все же позволяет пульсу утихомириться, а сердцу успокоиться. Чимин не глупый. Он не будет глупить, навязывая свое бессвязное бормотание, которое и ему, и Юнги не нужно. Он будет довольствоваться малым. Тем, что ему дают — плечом к плечу, облаком пара на двоих и почти бесшумным шарканьем подошвы по пыльному тротуару. Через десять минут он вернется домой, скорее всего увидит дремлющего Чонгука и, умывшись, завалится спать в комнату, не решаясь разбудить друга. А пока что позволяет себе волнообразно желать большего, чем просто сотканная из недосказанности прогулка. Баюкает в груди раны, наслаждается тянущей болью внизу живота и всплывающим на поверхность утробным горячим вздохом, поглядывая на длинные пальцы с вздутыми венами, ставшие темнее от холода, и чертовски сильно жадничает. Не то чтобы он не понимал своего состояния. Как раз наоборот — Чимин слишком хорошо знает, чего хочет. — Не боишься простудиться? — отрывает от мыслей потяжелевший голос Юнги, который кутается в пальто сильнее. Чимин не боится. Ему жарко. Безусловно жарче, чем мужчина может себе представить. На кончике языка прихорашивается вкусное воркование, но, боже, если оно всё же вырвется, это будет непростительно позорно. — Все в порядке, — не может позволить себе сказать иного. Юнги саркастически хмыкает: — Ещё бы, — подразумевая, что знает правду. Чимин отвык от этого и теперь пытается наверстать упущенное, размышляя, как отвечать на подобное. Потеряться в решениях легче, чем озвучить нужное, но он все равно пытается, мягко посмеиваясь. — Ты ворчишь, — замечает он, вышагивая немного вперед. Или заботишься, но я не посмею обманывать самого себя… В ответ не следует ничего, и, наверное, так даже лучше. Чимин просто замечает слабую ухмылку на его губах, а большего ему и не нужно. Так легко затеряться в воображении. Так легко представить ледяные ладони, касающиеся поясницы под одеждой, а еще легче уловить крупные мурашки, бегущие по коже, едва задерживая кадр в голове. Близости хочется дьявольски сильно. Потереться щекой о сильную, пропитанную одеколоном и естественным запахом шею, припасть к ней губами и оставить парочку легких чмоков. Чимин мог бы погладить Юнги по голове, затерявшись в его волосах своими пальцами, а мог бы их долго накручивать на указательный, делая своеобразные завитушки. Он слышит вымышленный стон наслаждения у своего уха, а вместе с тем чувствует пламенное будоражащее покалывание в сердце, в плечах, между бедер. Ох. Это нужно остановить сейчас же! Лицо Чимина пунцовеет, а затем горит так основательно, что становится неловко. Юнги совершенно не помогает. — Эй, уверен, что все нормально? — лениво закатывает глаза. Он почти протягивает руку, видимо, желая тронуть запястье Чимина своими костяшками, но останавливается, вздыхая. — Угу, — шуршит рубашкой, безотчетно дергая пуговицы. Хочется сделать что-нибудь безрассудное. Такое, чтобы словить полноценный пристальный блеск черных глаз — раздраженных, мягких или безразличных, не имеет значения, — и пропустить всю спесь через себя, чувствуя хотя бы маленькую взаимность. Но это будет неправильно. Юнги, пусть и сам пригласил на встречу, все же не давал ложных поводов думать о большем, а поэтому, стоит действовать осторожно. И не играет никакой роли то, что у Чимина полностью отсутствует осторожность. Замечает он это за собой только подходя к серо-кирпичному зданию, топчась на месте и опуская подбородок на колючий ворс воротника. — Вот тут я и живу. Неудивительно, что Юнги смиряет его глупое лицо своим сосредоточенным и, на секунду кажется, насмешливым. — Я, вроде как, знаю это, — говорит он, скрещивая руки на груди. Точно. Наверное, Чимину вообще не стоит открывать рот, но ему не стремно, если наградой за все сказанное будет живая, искренняя реакция мужчины, который своим существом трогает каждую струну души. Но он знает, что может пожалеть. — Да-а, — елозит носком кеда по асфальту. — Мне здесь нравится, а Чонгуку нет, — делится. Чимин безотчетно надувает губы и морщит нос, думая о соседе, который, если бы не схожие обстоятельства, давно бы переехал. Лицо Юнги мрачнеет. — Чонгук? Чимин думает о спокойном вечере, о приятном тепле внутри и растягивает губы в улыбке, радуясь, что Юнги им интересуется. — Мой друг, — кивает. — и сосед по совместительству. — Мило, — выдыхает Мин. Пожимая плечами, Чимин соглашается. Да, их отношения с соседом довольно милые. Они ладят, у них схожий вкус в музыке и пиве, а ещё они понимают друг друга и, наверное, если бы проводился кастинг по выбору соседа — выиграл бы однозначно Чон Чонгук. Но, несмотря на это, Чимин понимает, что что-то не так, но не может распознать что именно. Странная неясная пульсация возникает в животе, напоминая тревогу, но, возможно, это ошибочное чувство, сопровождаемое насыщенным днем, откровенной беседой и мужчиной, который нравится Чимину очень-очень сильно. Юнги не меняет позу: руки на груди, прямая спина, суровый взгляд. Что-то явно не так. Чимин боится спрашивать, поэтому спрашивает совершенно иное: — Мы же… — вдох. — можем иногда списываться? На скоропостижный момент зрачки мужчины увеличиваются, светлеют и возвращаются в прежнее состояние. Чимин выкручивается. — Как друзья? — и склоняя голову к плечу, прикусывает уголок губы. Ноздри Юнги расширяются, рот распахивается, но он не произносит ни слова. Так длится секунду, две, десять и, затем, он выпускает облачко пара, массируя переносицу. — Друзья, — бормочет: то ли злобно, то ли поверженно — неясно. Чимин задерживает дыхание. — Наверное, можем. Друзья — явно не про них. Звучит куда безумнее, чем просто дружба, как если бы они были двумя звездами, вращающимися вокруг одной оси, притягивая друг друга с силой, которую невозможно игнорировать. Каждое незначительное движение, взгляд, прикосновение — напоминает о том, что между ними существует нечто большее. Тайное желание, тяжесть недосказанности, взволнованность. Осязаемая нелепость заполняет пространство вокруг них. Глаза Юнги отражают глубокую задумчивость, Чимина — боязнь все потерять. Снова. — Отлично, — Чимин делает шаг назад, желая поступить совершенно иначе — приблизиться, откровенно обнять, вдохнуть настойчивый аромат парфюма и раствориться в том сладком чувстве, которое никогда не забывал, но и не позволял ему править. Незаконно быть таким. Мужская красота творит с Чимином что-то нездоровое, проникает под кожу, вспенивает кровь и плавно трогает низ живота, выводя на маленькие грязные мысли. Ему никогда не составляло труда представить себя ближе. Даже когда у них были отношения — юношеская влюбленность, которая, даже спустя года не покидает сердце, оставляя горячую пульсирующую боль, — он фантазировал. Лепил из крошек воображения цельную картину, впоследствии понимая, что личная жизнь оттого и не складывалась после. Все не те. Всё не то. Не тот взгляд, не тот запах, не та улыбка — хитрая, сотканная без усилий дерзкая ухмылка, которая по сей день заставляет сердце замирать. Чимин осознавал, что это неправильно, когда отвечал на сообщения более-менее приличным парням, стараясь обуздать тягу к совершенно другому. Но внутренний мир в очередной раз переворачивается и Юнги не сделал для этого ничего сверхъестественного. Он — просто он. Этого уже достаточно, чтобы выбить землю из-под ног, кожу усыпать мурашками. Отношения их были как наркотик — сладкое, но опасное удовольствие. Ломка все еще берет верх, и, складывается ощущение, никогда не отпустит. Пугающее и манящее напряжение дробит кости. Юнги медленно кивает несколько раз, поднимая голову и смотря на высокое здание. — Беги, — выдает поразительно хрипло. — Друг наверное заждался. Хлопая глазами, Чимин повторяет за ним и смотрит через свое плечо, осмысливая услышанное. Почему… Юнги звучит странно? Какой-то тупик. Какой-то гребаный пиздец. Пытаясь уловить миг падения, он отводит глаза от старых стен и теперь смотрит на бывшего, чьи скулы стали острее, а выглядывающий из толстовки кадык движется вверх и вниз. Не может быть. Ночь холодная. Напряжение, парящее между двумя мужчинами, пламенное. Чимин согревается им. Чимин насыщается. — Тогда я пойду, — говорит. Юнги кивает: медленно, нахмурив брови и поджав губы. — Хорошо. Иди. Дело вот в чем. Они не прощаются — Чимин пятится назад, Юнги не двигается с места. Убейте Пак Чимина, но он четко и точно уловил в голосе, в выражении лица и во всём проявлении Мин Юнги ревность. Тяжелую густую ревность. И, наверное, стоило все же сказать или пожелать доброй ночи, но никто из них не осмелился. Не позволяя улыбке тронуть губы, он продолжает ощущать взгляд, направленный в затылок, а порой в спину, покидая холодную улицу. Он оставил Юнги одного. Только в этот раз с бешеным чувством, что поступил правильно и зная, что теперь это не похоже на случай одиннадцатилетней давности.