Brooklyn

— А глазки-то сияют, — посмеивается Чонгук, становясь рядом с Чимином и заглядывая в лицо. Он натягивает на себя футболку, хрустит шеей и мешается. А сам Чимин чувствует, что и внутри весь полыхает, превращаясь в один большой комок теплоты. Приятно наконец-то выспаться после бессонных удручающих ночей. Легкое покалывание на затылке пускает дрожь по телу, когда он думает о Юнги и их разговоре. К хорошему быстро привыкаешь. — Не мешай, — ворчит, заливая растворимый кофе кипятком. Они как-то сумбурно последние дни проводят время вместе. Видятся редко: у Чонгука нет никакого желания сидеть в лофте, поэтому он избавляет себя от скуки, наведываясь к Тайлеру. Сегодня, кстати, тоже. У Чимина есть планы на день — мысли заглушаются привычным распорядком дня. Сейчас он позавтракает и начнет собираться на встречу с Тэхеном. — Ну так… — начинает Чонгук. У Чимина сердце не на месте. Вроде бы всё хорошо, в какой-то степени даже отлично, но поделиться или рассказать об этом кажется чем-то неправильным. Нет повода для чрезмерной радости. Он просто поговорил с бывшим — рассказал практически всё, что хранил долгие годы на душе, — и попрощался на напряженной ноте, испытывая давно забытые ощущения. Он плохо понимает, как теперь быть, зная, что ему дали зеленый свет на общение, но при этом ничего не пообещав. Было бы глупо надеяться, что теперь все изменится по щелчку пальцев, когда пропасть уже разрослась до необъятных размеров. Но Чонгук переживает, пусть и не кажется откровенным. Ему лгать или недоговаривать нет желания, но и обнажить правду, которая, мало того, что не вызывает ничего, кроме глупых надежд, так ещё и идет вразрез с тем, как они с Юнги закончили вечер. Паршиво иметь ничем не схожие с реальностью образы и моменты, вспыхивающие в голове. Чимин мог бы поделиться с соседом своими догадками, напрямую касающиеся и его самого. Но, черт возьми, ревность? Сейчас это уже не имеет смысла. Мог ли Юнги приревновать? Было ли это реальностью или только больным воображением Чимина? — Ой, да что там рассказывать, — нервно усмехается, делая горячий глоток. Горло тут же саднит, а в носу щекочет. Откашливается и машет неопределенно рукой в воздухе. — Мы поговорили. Этого должно быть достаточно. Чонгук не из любопытных, если дело не касается его работы или тв-шоу. Он вообще не умеет скрывать эмоции. Если оно того стоит — добивается и не обходит интересующие темы стороной. Сейчас Чонгук мычит, то ли от понимания, то ли наоборот ничего не понимая. Подходит к шкафчику и шуршит пачкой шоколадного печенья. Такой громкий — всегда был источником шума, никогда не беспокоясь о расшатанных нервах Чимина. — О чем? — и все же он спрашивает. Погода постепенно портится. Бруклин заливает желтый предгрозовой свет. Чимин трет глаза пальцами и старается думать совершенно о других вещах. Счет за электричество оплачен, за воду — тоже. Свободных денег практически не осталось, и, даже не смотря на то, что в этот раз Чонгук закупился продуктами и по мелочи — все равно переживает, что следующий месяц выдастся финансово тяжелым. Юнги в голове хочется крутить куда сильнее, но он боится, что эти мысли могут завести его в очередную апатию. — О разном, Чон! Тебе к Тайлеру не пора? — Чимин проскальзывает мимо него, приподнимая кружку с кофе, и, задевая друга плечом, увиливает от темы. Небрежные движения и миллион крошек — Чонгук фыркает, наливая себе воду из графина, а потом набивает щеки вновь, сканируя Чимина с ног до головы. — Не пора, — качает головой. — У меня ещё есть время послушать. Это надоедает. Не то чтобы до него каждый день докапываются, но все же смесь из раздражения и неловкости горячит лицо и воспламеняет тело. Чимин старается на него не смотреть. По сути, он может прямо сказать, что не хочет говорить, но Чонгук был свидетелем его слез, успокаивал и утешал своими методами и ни разу не дал повод усомниться. Его интерес оправдан. Он имеет право знать, ради чего тратил свое время и силы. Чимина раздражает только собственная натура, а не ситуация. — Давай позже, а? Купим пива, твоих любимых закусок и я все тебе расскажу, — предлагает, почесывая кончик носа. Снова сбегает. Именно про это говорил Юнги, мрачно и обреченно останавливая. Наверное, теперь это привычка. Ужасная, тупая, идиотская, но привычка. Чонгук не выглядит разочарованным или хмурым. Молчаливо соглашается. Они разбредаются по лофту, занимаясь каждый своим делом и вновь встречаются на кухне только спустя час. Чимин торопится: опаздывать — ещё одна отвратительная привычка. Чимин спешно смотрит на время. Ему нужно выходить, поэтому он желает соседу хорошего дня и игнорирует все вопросы, которыми заваливает его Чонгук. Тот, опять же, не возмущается: кривовато усмехается, и, качая головой, салютует на прощание. Выскакивая из лофта, Чимин жалеет, что не взял куртку. По факту он вообще ничего с собой не взял, кроме телефона и фотоаппарата. Погода холодная и влажная, толстовка едва согревает его тело.

***

Небо затянуто тучами. Вихрь мыслей настолько сумбурный, что дышать трудно. На этой неделе есть несколько фотосессий. Деньги будут, но не сказать, что их количество окажется комфортным. Так или иначе, все в порядке. Разбавляет серые будни только одно. Значительное. Чимин был на связи с Юнги с того вечера, как они поговорили в стенах кофейни, а потом оказались у его дома, проводя время в напряженном молчании. Память подбрасывает образ, взгляд, трепетное прикосновение, и в животе вновь образуется тянущая боль. Почувствовал ли Юнги тогда хоть что-то? Это вообще возможно? Скорее да, чем нет, но поверить в это получается с трудом. И, самый главный вопрос, который беспокоит: приревновал ли он? Вероятнее всего, так проявил удивление, сразив своей холодной броней маленькое разбитое сердце. Их редкие переписки стали для него отдушиной. Но, это все ещё не то, на что в тайне надеется Пак Чимин. Вроде ненавязчиво, довольно поверхностно, однако хотелось бы большего. Юнги отвечает всегда немногословно. Зачастую не выходит на связь первым — оно и понятно, инициатором общения был и все еще является сам Чимин. То количество неловкости, которое испытывает каждый раз блондин, когда навязывает свое общение бывшему, уничтожительное. Провалиться сквозь землю хочется, но получить ответ — хочется еще сильнее. Чимин сам не свой от этого. Взгляд затуманивается, а все вокруг становиться размытым и блеклым. В груди зреет тоска. Тэхена он видит сразу, как только колокольчики над головой мягко звенят, а запах еды обнимает с головы до ног. Они отбрасывают формальности — друг не зол и не обижен, Чимин не видит смысла превращать обычный обед во что-то давящее. И все же он физически находится в забегаловке, головой совершенно в другом месте. — Ты меня слушаешь? Чимин поднимает голову и виновато улыбается. Все его чувства не настроены на общение. Но Тэхен пригласил пообедать. Это, какие бы эмоции не захлестывали, приятно. Он ценит, что за него переживают и хотят поддержать. Сложно объяснить, что на самом деле голова занята другим человеком, и даже в компании друга он чувствует себя немного потерянным. — Извини, — отвечает Чимин, стараясь вернуть себя к реальности. — Я просто задумался. Он же имеет на это право? У него есть повод. У него есть то, ради чего теряешь себя. Тэхен наклоняется ближе, вытирая руку салфеткой. Губы его раскраснелись от острого бургера, а выражение лица из милого превратилось в настойчивое, но все же он фыркает. — Не о Юнги ли, случайно? Чимин тянет носом воздух и отводит взгляд к окну. За стеклом собираются черные беспросветные тучи, и он невольно думает о том, как его чувства к одному определенному мужчине похожи на эту погоду — непредсказуемые и подавляющие. Существует ли у любви легкая форма? Есть ли хотя бы маленький шанс не потеряться в ней? Даже если и не существует — Чимин принимает ее со всем вытекающим. В забегаловке недалеко от центра Бруклина ему комфортно. Она даже не среднего класса — все по доллару девяносто — то, что не сильно бьет по кошельку. Тэхен говорит, что часто обедает в Humphrey и вполне доволен едой. — Да, о нем, — отпивает из стаканчика холодный сладкий чай и нервно царапает бока пластика ногтями. — Просто… я понятия не имею, как мне быть. Признание заставляет сердце биться быстрее. Юнги — закрытый человек, Чимин — тот, кто закрыл его в себе. Кристально-чистая правда. Как вести себя с тем, кто вызывает одновременно трепет, страх, желание и ничему неподвластное обожание? И все же, думать об этом получается реже. Откровенный разговор в кофейне не остался забытым; стеснение все ещё ласкает грудь Чимина, когда он вспоминает свое волнение и полные горечи глаза Юнги. Это должно было случиться: рано или поздно, не имеет абсолютно никакого значения. Внутренний конфликт нарастает, похожий на грозовые облака, готовые разразиться ливнем. Чимин не может игнорировать свои чувства к Юнги, но вывалить на него все то, что с годами стало только больше и глубже — это другой уровень уязвимости. Хочется соврать и сказать, что все лучше, чем могло бы быть — Мин Юнги мог спокойно обойти стороной существование Пак Чимина, — но язык не поворачивается. Привыкший к справедливому и заслуженному одиночеству, он вновь пробует счастье на вкус, пугающее гораздо сильнее, чем все пролитые ранее слезы. Тэхен с удивлением смотрит на него. — Тебе достаточно быть собой, — вкрадчиво. — Чимин, я понимаю, что прошло довольно много лет, и ты, наверное, ошеломлен происходящим. Не меньше, чем Юнги или я, — улыбается, смягчая взгляд. — Но он такой же. Абсолютно не изменился. Разве что стал уставшим и более ворчливым, — усмехается, почесывая шею. В его словах нет ни намека на обвинение или двойного дна. Он не пытается упрекнуть или указать пальцем на того, кто стал самой весомой причиной усталости Юнги. Тэхен бы не посмел. Чимин ненавидит себя за то, что позволяет этим лживым змеям заползти в свою голову и свить там гнездо. Тэхен продолжает: — Ты знаешь мою позицию. Она не поменялась с того времени, как мы сбегали с уроков, — откровенничает. — Я не хочу лезть. Правда не хочу, Чимин. Я достаточно наслушался и настрадался вместе с вами… ну, с одним из вас, — неловко хихикает. — Я не вижу вас порознь, но и не могу взять за ручки и заставить мириться. Чимин закусывает губу и часто моргает, желая спрятаться. Он чувствует себя таким маленьким, совсем глупым мальчишкой. Дыхание сбивается. — Спасибо, — заглядывает в милые светлые глаза. Тэхен эти глаза выпучивает. — За что это? — Ты был с ним. Спасибо, что не оставил его, как… как я когда-то. Чимин чувствует, что должен был это сказать. Он знает, прекрасно знает, что друг никуда бы не делся — в конец концов, он не тупой блондин, оставивший своё сердце так просто, как некоторые, — но осознание того, что Юнги все эти годы был не один, а имел поддержку в лице человека, который знал все от корки до корки в их истории, ужасно сильно утешает. Тэхен вздыхает. Наверное, желая возразить или сказать, что Чимин не виноват, просто обстоятельства. Но поступает он иначе, едва ощутимо касаясь его ладоней, а затем, уже смелее, сжимая их. Они возвращаются к обеду, переключаясь на более нейтральные темы. Друг делится новостями о том, что после него запланирована еще одна встреча, но уже рабочая. Он рассказывает о родителях, упоминает Хосока и его карьерный прорыв, не задевая при этом Чимина, а затем делится впечатлениями от недавно просмотренного фильма. Так и проходит время, словно в легком облаке непринужденного общения. Чимин тоже активно участвует в разговоре, особенно жалуясь на бесконечные пробки и капризную погоду, но о чем-то серьезном вновь не решается заговорить. На данный момент все кажется идеальным. Они делят счет пополам и выходят из закусочной, задерживаясь под козырьком. Небо начинает сыпать мелкий дождь, но по прогнозу обещают настоящий ливень. Тэхен поворачивается к Чимину лицом, его глаза сужаются, и только теперь он замечает под ними следы усталости — темные круги, словно следы от недосыпа. — Не хочу никуда идти, — жалуется Тэхен, включая и выключая телефон, как будто надеется, что это как-то изменит его настроение. Чимин понимает его чувства, но не видит смысла жаловаться тоже. — Скоро выходные, — усмехается он, утешая и его, и себя этим фактом. — Да-а, — тянет Тэхен с лёгким вздохом. — Можем встретиться или, если захочешь, выпить чего-нибудь. Чимин неопределенно кивает. Неуверенность ломает ребра. В прошлый раз, когда он согласился на примерно такое же предложение, то оказался практически в эпицентре войны. Он действительно не может представить себе повторение этого. Конечно, про Юнги не было сказано ни слова, но то маленькое ожидание и надежда кружит голову. Теперь они общаются. Теперь, наверное, спланированные встречи не должны быть чрезмерно неловкими. Телефон в кармане вибрирует. Тэхен в это же время продолжает: — Кстати, я бы хотел к тебе как-нибудь заглянуть. Улыбаясь, Чимин не высказывается против, но и не озвучивает согласие. Очередная вибрация вырабатывает любопытство, очень сильное любопытство. — Давай решим позже, — предлагает. Тэхен кивает. Так они и расходятся. В телефоне высвечивается один пропущенный вызов от Чонгука и от него же два коротких сообщения. Пишет, что домой сегодня не придет, потому что к Тайлеру приехал двоюродный брат — Намджун. Чимин понятия не имеет как связаны два этих факта, но он оставляет его без ответа, и, прежде чем заблокировать телефон, смотрит на диалоговое окно с Юнги, разочарованно вздыхая.

***

В студии душно. Маленькое, с одним окном помещение, предназначенное для однотипных съемок ничуть не греет душу Чимина, а заставляет наоборот вздохнуть всей грудью и ворчливо покачать головой. Это не его место. В прямом и переносном смысле. Здесь, помимо него, зачастую работают и другие фотографы, которые, точно так же как и он не могут выбиться на вершину. Настроения нет, желания что-либо делать тоже. Собравшись с мыслями, он начинает подготавливать камеры к работе. Он аккуратно вытаскивает из сумки свой любимый Canon, проверяет объектив на наличие пыли и следов от пальцев. Чимин всегда относился к своему оборудованию с уважением; для него каждая деталь имеет значение. Он ставит камеру на штатив и проверяет уровень — идеально. В студии царит легкий беспорядок: на полу разбросаны старые фоны и реквизит, который когда-то использовался для съемок. Чимин решает навести порядок. Он берёт в руки голубой фон и натягивает его на стену, стараясь убрать все складки. Этот цвет когда-то приносил ему вдохновение — он напоминал о ясном небе над головой. В юношестве оно казалось таким чистым и прекрасным, теперь это не имеет особого значения. Небо как небо. Затем он начинает расставлять декорации: несколько стульев, которые он нашёл на распродаже, и несколько ваз с искусственными цветами. Молодая девушка, которая придет на днях, заказала съемку на фоне лилий. Постепенно волнение утихает, и ему становится легче. Он включает свет и смотрит, как мягкое освещение заполняет пространство. Чимин делает несколько пробных снимков, проверяя настройки камеры. Каждый щелчок затвора приносит ему небольшую радость; это его способ уйти от реальности и сосредоточиться на том, что действительно имеет значение. Имело. Когда-то. Чимин надеялся, что возня затянется на долгие часы, но по факту он справляется меньше, чем за сорок минут и еще десять тратит на то, чтобы оценить обстановку, проверить несколько раз телефон на наличие сообщений и удивленно воскликнуть ругательства, когда раздирающий уши гром доносится до него даже сквозь плотно закрытое окошко. Пустяк. Неважно, что он не взял с собой ни черта подходящего для такой погоды. У него нет ни куртки, ни зонта, а до метро добираться довольно долго. Камеру придется оставить в студии для надежности. Такси в такое время стоит баснословных денег — тоже не вариант, но попробовать нужно. Чимин убирает волосы со лба и садится на пол. Тратит вздохи на бесцельное обновление приложения и качает головой, — машин нет. У него болит живот от переживаний и стечения обстоятельств, но сильнее он начинает болеть в тот момент, когда Чимин заходит в сообщения и видит Юнги онлайн. Его щеки моментально розовеют, а дыхание сбивается. Он никогда-никогда бы не подумал, что будет мучаться от желания получить от кого-то пару слов. Такого элементарно ни разу не было. Но это неудивительно — Юнги не кто-нибудь. Чимин уставился перед собой и нервно прикусил губу, прокручивая последние слова Тэхена в своей голове. Прошло уже несколько дней после разговора с Юнги и беспричинных переписок, но проблема в том, что мужчина до сих пор не написал сам, не говоря уже о том, чтобы хотя бы раз позвонить. Вновь и вновь чувствуя себя глупым, Чимин бормочет под нос, надеясь, что однажды его мечты осуществятся. Ведь Юнги… Телефон пиликает. Погасший экран загорается мягким светом и все, что остается блондину, — пялиться на него как на что-то совершенно неизвестное. Юнги. тэхен на седьмом небе от счастья что ты с ним сделал, Пак Чимин? В одну секунду в горле сохнет, а желудок сжимается. Чимин не может улыбнуться и не может понять, как правильно реагировать. Все его переживания, от нескольких коротких сообщений, в одночасье испаряются. И это тоже своего рода ненормально. Юнги, в конце концов, не в любви признается, а спрашивает про друга. А что он, собственно, имеет в виду? Боже мой! Я запутался, понимает Чимин, нажимая на сообщение. Чимин думаю, это был острый бургер, а не я… Брезгливо поморщившись от своего глупого ответа, Пак Чимин стонет и мысленно успокаивает себя тем, что это простая шутка, которая не имеет особого смысла. Юнги не написал что-то чересчур важное или серьезное, ответить ему в игривом тоне — уместно. Юнги долго не отвечает. Мог ли Чимин загнать его в угол? Есть ли хоть капля смысла в долгом прочтение сообщения? О том же, что тот может быть занят или за рулем, в голову заплывает запоздало. Чимин сжимает свои губы в тонкую линию и завороженно смотрит на появившиеся три точки. Юнги хм, это многое объясняет А через секунду он буквально выбивает из легких Чимина весь воздух. чем занимаешься? Дело в том, что за все их недолгое общение после мнимого примирения Юнги ещё ни разу не задавал такого рода вопросы. Он на них отвечал. Он их порой игнорировал. Но ещё ни разу не интересовался сам. Чимина слегка потряхивает. От неожиданности, удивления, радости и наслаждения. Ему, если быть откровенным, хочется нажать на значок вызова и услышать приглушенный, чуть искаженный глубокий голос мужчины, и, прикрыв глаза, представить, что Юнги находится в зоне досягаемости. Потрогать его, раствориться в запахе парфюма и поймать себя на мысли, что счастье действительно осязаемо. Но он ограничивает себя в этом. Они не достигли того уровня общения, при котором телефонные разговоры стали чем-нибудь нормальным и привычным. То, что Юнги первым пошел на контакт, и так заставляет сердце болезненно сжиматься. Чимин пережидаю ливень в студии Юнги м, я еду с работы, могу забрать тебя И, не дожидаясь ответа Чимина, Юнги пишет: адрес.

***

Чимину стыдно. Ужас сковывает его настолько сильно, что он едва ощущает свое тело и постоянно пытается пошевелить пальцами. Он солгал. Так нагло соврал, потратив все свои силы и эмоции на то, чтобы сыграть правдоподобно. Итог оказался желаемым, но скребущая внутри совесть ноет и горит, норовя лопнуть. Оно того стоило, несомненно. Точно стоило, потому что Юнги повелся. Обманывать его не хотелось, да и оказаться болваном в конечном счете тоже, но, несмотря на все это, — Чимин прикусывает щеку изнутри, когда следует за мужчиной в его квартиру. Воспоминания нахождения здесь притупляются — ситуации совершенно разные и сравнивать их нет смысла. Как и не было смысла обводить Юнги вокруг пальца, особенно зная его слабые места и неравнодушие к нуждающимся. А Чимин именно таким себя и выставил, придумав на ходу историю о том, что якобы забыл ключи в лофте, а все его надежды были только на Чонгука, который, удивительным образом, остался ночевать у друга на другом конце города. Хотя бы по поводу этого он не обманул. Ещё находясь в салоне теплого авто, в слегка намокшей одежде, Чимину уже тогда хотелось застрелиться и провалиться сквозь землю. Юнги… Он посмотрел так цепко, выслушал и, черт возьми, призрачно ухмыльнулся. А потом завел двигатель, задержал глаза на пунцовых щеках и кивнул. Именно таким образом Чимин оказывается на пороге чужой красивой квартиры и понятия не имеет, как вести себя дальше. Чего он этим добивался — сам не знает. Радость от пребывания здесь скручивает органы, но, как бы не хотелось расслабиться, все равно не получается. Все вокруг в одно мгновение становится давящим и вязким. Запах Юнги повсюду — от него колени подгибаются и живот дрожит. Чимин неподвижно сканирует прихожую, а когда хочет сделать шаг вперед, то вновь застывает, потому что ушедший переодеться в комнату Юнги возвращается с темной футболкой в руках и голым торсом. На нём только домашние штаны. — Я планирую заказать ужин. Есть пожелания? — глухо интересуется, пряча тело в футболку. В один миг воздух вокруг трещит и нагревается. Для Мин Юнги, наверное, выйти откровенно раздетым абсолютный пустяк, как и для Чонгука — разница лишь в том, что точно такой же вид последнего Чимина совершенно не беспокоит. Привычная избитая картина, которая не задерживается в голове дольше, чем на секунду. Дышит Чимин надрывно, легкие полыхают. — Я бы поел крылышки или лапшу, — склоняет голову на бок и поводит плечом. Юнги кивает. — Хорошо. Проходи, я пойду сделаю заказ, — и он вновь исчезает. Из раза в раз напоминая себе, что нужно дышать, Чимин слушается. Какое-то время неуютно осматривается, точно не в своей тарелке, но, маниакальная идея побыть в этом месте с особо дорогим сердцу человеком, утешает внутри бурю. Считается ли его ложь во благо? Определенно нет. Эгоистичный поступок — по другому он и не умеет и не умел никогда. Юнги, скорее всего, хотел приехать домой после тяжелого рабочего дня и побыть наедине с собой, посмотреть какой-нибудь фильм или просто завалиться спать. Обычные человеческие потребности. Но… не-а. Не сегодня. И пусть Чимин знает, что поступил по-идиотски и неправильно, зато что-то в глубине души теплеет и сладко дрожит от осознания: Юнги мог спокойно отказать, предложить того же Тэхена в качестве ночлежки или намекнуть на отель. В конце концов, где и с кем бы бомжевал блондин — не его головная боль. Лихорадочно Чимин лезет в сумку за телефоном, когда слышит вибрацию. Звонит Чонгук. Ему рассказать сейчас правду явно не вариант. Это невозможно. Да и самолично нарваться на раздражение или гнев Юнги последнее, чего хотелось бы получить на ночь глядя. Его голос слабо доносится из комнаты, но сердце все равно бьется учащенно. Чимину совсем-совсем не кажется, что он сможет справиться с этой непосредственной близостью. Руки дрожат от волнения, когда он отвечает на звонок, стараясь не звучать странно. Чонгук привычно интересуется делами, и, скорее всего, звонит из-за того, что Чимин проигнорировал его сообщения. Сосед болтает и смеется, отвлекаясь на другие голоса. Чимин слышит Тайлера, но едва понимает, о чем он говорит. Все его внимание поглощено тем, что происходит за стенами комнаты. Юнги продолжает двигаться по квартире. Буквально все в ней похоже на мужчину. На его спокойствие и аккуратность. Это не лофт Чимина, в котором каждая вещь не на своём месте, на уборку зачастую нет времени, а хаос заполонил каждый угол пространства. Внезапно Юнги появляется прямо перед Чимином с телефоном в руке и тяжелым вздохом. — Ты собираешься стоять здесь всю ночь? Чимин сбрасывает звонок, понимая, что сейчас ни он, ни сам Чонгук не способны вести адекватный диалог. Лицо безумно горячее, Чимину душно и неловко, но он все равно мягко улыбается, качая головой из стороны в сторону. — Спасибо, что позволил остаться. На него оглядываются через плечо, и одним взглядом заставляют воспламениться. — Нет проблем, — почти безразлично, усаживаясь вальяжно на диван. Чимина успокаивает выражение лица Юнги. Оно не охвачено безысходностью или раздражением. Он… мил. По-своему. С какой-то мрачной поволокой, нечитаемыми чертами и сиянием в глазах. Тени, играющией на его скулах, хочется коснуться подушечками пальцев. Это, конечно, себе позволить сделать нельзя. Все вокруг пахнет домом. Напоминает оазис, вызывает жажду и захватывает в зыбучие пески. Что-то в груди тихо вякает, млеет и растапливается. В этот раз, без Тэхена рядом и без его болтовни, неописуемо тихо. Так бесшумно, что слышно собственное и чужое дыхание, рой диких мыслей в голове и неопределенное постукивание длинных пальцем по бедру. Вид Юнги говорит, кричит о том, что ему комфортно. Обманчивый образ. Это удивляет, безумно сильно расслабляет и успокаивает бесстыжую душу Чимина, но от этого ему становится по-настоящему неловко. Он садится на диван, все еще разбитый робостью, и вдруг осознает, какой же он маленький. В прошлый раз это ощущение ускользнуло — тогда сантиметры, разделяющие их тела, казались непреодолимым барьером. Теперь же они стали не более чем призрачной чертой. Больное, властное желание пересечь её затуманивает сознание — Чимину не нужен ни ужин, ни приятная погода за окном: всё, о чём он мечтает, — стереть все существующие и несуществующие границы. Далекая и сложная мечта. Осуществится она или нет — неизвестно. Эта неопределенность травмирует, причиняя такую зверскую боль, что дышать становится трудно, а порой и вовсе невозможно. С Юнги рядом все обостряется до предела. И в этом нет его вины. Если бы Чимин набрался храбрости, все могло бы сложиться иначе — он мог бы искренне признаться в своих чувствах, поделиться мыслями и первым сделать шаг. То, где он сейчас находится, — своего рода попытка. Было бы прекрасно, если бы он не строил свое счастье на лжи. Наглый и глупый — с тех школьных времен он ни капли не изменился. Мудак. Тишина на вкус подавляющая. Она плавно следует за минутной стрелкой, и вскоре Бруклин погружается в полную темноту, становясь мокрым и холодным.       Чимину молчания хватает по горло. Юнги изредка произносит что-то, но больше для себя, чем для поддержания разговора. Несколько раз уходит на кухню, в комнату и постоянно пропадает, словно близость блондина для него так же невыносима, как рой жужжащих пчел. Вскоре приезжает курьер. Юнги его благодарит, забирая два больших пакета, и, бросая на Чимина ничтожно короткий взгляд, в очередной раз испаряется на кухне. Теперь это молчание более вязкое — возникает желание отмыться от него, натереть кожу до красноты и разрушить всеми способами. Неловкость доводит Чимина до обреченного вздоха, а затем он встает с дивана и следует за мужчиной. Ему нужно помочь или привлечь к себе хотя бы крошечное внимание. — Зачем так много продуктов? — ему искренне любопытно, но сам вопрос звучит по-дурацки. Кухонный островок до блеска чистый. Стопкой сложены вафельные полотенца, рядом стоят бумажные, и только в раковине виднеется две кружки: одна черная, другая — красная. Не думай об этом. Это пустяк. И все же он не может не думать. Был ли у Юнги кто-то? А может, Тэхен к нему забегал и они вместе пили кофе, чай или… неважно. Разгонять такие мысли ненормально. Свободный человек имеет право приводить к себе кого пожелает, не беспокоясь о стервозном желании одного дурака знать абсолютно всё. Отчитываться за такую глупость — бред. Да и… не перед кем. Угомонись, кусает губу Чимин, просто кружки. — Я работаю шесть дней в неделю, — отвечает, нахмурив брови. — А выходной тратить на покупки совсем не в кайф, — убирает сок в стеклянной бутылке в холодильник. Разумно и очень похоже на Юнги. — Ясненько, — кивает Чимин, привалившись к стене и наблюдая за действиями мужчины. Домашний, с растрепанными волнами на плечах и в облегающей крупное тело футболке. Ему не нужно напрягаться, чтобы показать вены на руках, и совсем не нужно ничего делать, чтобы быть доминирующим. Все его существо и проявление буквально кишит властью — странная больная боль облизывает низ живота и плавит бедра. С губ Чимина слетает горячий воздух. Юнги обращает на это внимание, пытливо вглядывается и кивает на второй, ещё нетронутый пакет. — Доставай еду, — говорит он хриплым голосом, продолжая складывать в холодильник купленное. Послушно следуя к островку, мнется, прежде чем практически засунуть нос в пакет и восторженно простонать. — Какой же аромат, — быстро достает два контейнера, а затем и еще два, но уже вока. Он поднимает удивленные глаза на мужчину и спрашивает: — Ты заказал и то, и то? Юнги согласно мычит. — Да, — усмехается. — Я просто знаю, что если бы заказал что-то одно, то ты потом ходил бы чернее тучи. Мне ливень в квартире не нужен. Чимин часто моргает, и это — одна из тех маленьких тайн, которые никто не знает: ни Тэхен, ни Чонгук, ни даже его родители. Ему сложно определиться с выбором еды, как маленькому мальчику, стоящему перед витриной с леденцами и мороженым. Варианты кажутся такими заманчивыми, и всё выглядит вкусно, но выбрать нужно лишь одно. Только Юнги знал об этом капризе и запомнил. И сейчас Чимина бросает из стороны в сторону, скручивает и раскаляет — ему почти тридцать, а внутри что-то так громко вопит и тает, от чего ненароком можно запищать. Такие мелочи не забываются. Он по себе знает. Помнит многое, помнит предпочтения мужчины и помнит незначительные высказывания, но почему-то узнать о том, что память Юнги до сих пор хранит что-то и про самого Чимина, кажется катастрофически невозможным. От этого ласкает теплом грудь и одновременно крошит её на миллион кусочков. А ещё обволакивает тело, и эти маленькие моменты превращаются в необъятную благодарность. Сказочное чувство: так просто почувствовать себя вновь подростком, юношей, с головой упавшим в любовь — всегда ответную, всегда только для одного человека. Так могла сложиться их совместная жизнь. Не будь годы такими бездушными, а порой жутко ненасытными, Чимину кажется, что в какой-нибудь миг его жажда и тяга к Юнги взяла бы над ним верх, и, весь этот быт, который мужчина проживает один, они могли бы делить на двоих. Сладко обниматься по утрам в нагретой телами постели, лениво целоваться, завтракать, ходить на свидания и отдыхать. Они бы однозначно спорили по мелочам и ссорились, но этого хочется так же сильно, как и абсолютно всего, где есть только Мин Юнги и Пак Чимин. — Неси еду в зал, — Юнги смотрит прямо в затуманенные глаза Чимина, а затем подходит к раковине и моет руки. Послушно кивая, Чимин судорожно сгребает все, что достал из пакета и семенит в нужном направлении. Ему нужно взять себя в руки и погрязнуть в спокойствии. Ложь во благо, верно? Он соврал и остался у Юнги не для того, чтобы выставить его дураком, а потому что сам дурак, который пытается наверстать упущенное, позабыв предупредить об этом мужчину. — Чимин? — обращаются к нему с кухни, слегка повысив голос. В этот момент он расставляет заказанное на столике у дивана, раскрывает контейнеры, покрытые конденсатом и весь подбирается. — М-м? — он мычит, не в силах что-либо ответить из-за скованности и неуверенности в собственном голосе, но, когда Юнги спрашивает следующее: — Ты будешь газировку, сок или что-то алкогольное? — тут же выдыхает. Однозначно нужно выпить. Сейчас это необходимо, как глоток ледяного воздуха, пронзающий целиком все тело. Но, вопрос в том, сможет ли он после вести себя нормально? Рядом с тем, кто заставляет желудок дрожать, а кровь бурлить… Он, видимо, слишком долго не отвечает, потому что в зал заходит Юнги, держа при этом подмышкой бутылку газировки, а в руках бокалы и вино. Атмосфера романтического вечера царапает стенки горла, и это маленькое марево, словно зуд, распространяется по телу. — Если ты не против, я бы выпил, — как-то легко и даже устало улыбается мужчина, оставляя все на столе. — Кола тебе, если не будешь вино. — Нет-нет, все хорошо, — поспешно кивает Чимин, так же коротко растягивая губы в улыбке. Почему Юнги заботится? Это же то самое, да? Та забота, которая сладко трогает все живое и неживое внутри. Она невидимая, практически безликая, но у неё есть имя, и оно безумно родное и красивое. — Тогда давай есть, — они одновременно садятся на диван, близко друг к другу — плечом к плечу. Чимин чувствует себя очень странно. Откусывает небольшой кусок курочки в кисло-сладком соусе, жует и думает. Обо всем и на деле ни о чем конкретном. Просто в голове не укладывается: все так просто? Вроде бы и радостно, но в то же время есть чертовски горькое беспокойство. Послевкусие. Ему не хватает глотка, а потом двух и трех, чтобы почувствовать расслабление, но вот щеки предательски краснеют, а губы становятся мягче и слаще. Он их кусает из раза в раз, бросая взволнованные взгляды на спокойного Юнги, взгляд которого прикован ко всему на свете, но только не к блондину. Ему нечего ждать. Да даже предложить совершенно нечего. Разговаривать в таком подвешенном состоянии он не умеет — боязнь сказать что-то не то особо не тревожит, сказать что-то то — пугает сильнее всего. Юнги неожиданно усмехается. Низким, хриплым звуком, от которого по коже бегут мурашки. — У меня что-то на щеке? — и звучит он лукаво, двусмысленно, но лицо его по прежнему на Чимина не повернуто. Да, мой пристальный взгляд… — Всего лишь немного соуса, — растягивает слова Чимин, облизываясь. А потом он пересиливает себя и тянется за салфеткой, и, делая тихий вдох, передает ее Юнги в руки. У самого они немеют, но так даже лучше: было бы странно, убери он это проклятое пятнышко самостоятельно, верно? Секунды минимального взаимодействия выводят Чимина из равновесия. Скажи ему об этом в шестнадцать или семнадцать, он бы не поверил. Господи, Юнги ведь… он же родной, всегда-всегда рядом, такой милый, добрый и заботливый. Был — вот ключевой момент. Был таким, был с тем Чимином, который не поступал как урод и не сбежал от проблем, которые и проблемами-то не были. Сейчас взрослая версия того пылкого дерзкого мальчика растворяется в воздухе. От него осталась оболочка, какие-то внутренние устои и мимика, но все же он другой. Тэхен сказал, что Юнги все тот же. Да, возможно, но не с Чимином рядом. С ним он взрослее, скрытнее, мрачнее — исходящий от него жар буквально испепеляет любую разумность внутри. — Как так получилось, что ты забыл ключи? — вкрадчиво интересуется мужчина, вытирая руки. Потом он делает глоток вина, довольно и сыто выдыхает, и всем телом откидывается на спинку дивана. Пусть звучит он и заинтересованно, но вот глаза его блестят хищно. Обманчивая сущность — движения без энтузиазма, но брови слегка опущены, ресницы завораживают трепетом. Лицо Чимина становиться багровым. Нет, пожалуйста… — Оу, ну я… невнимательный, — нервно хихикает. — Невнимательный? — переспрашивает. Нужно что-то придумать. Либо Юнги знает правду и пытается выбить её, либо же он действительно интересуется. Настолько ярко и убийственно, что мозг отключается. — Да-а, — тянет Чимин, взбалтывая бокал в своей ладони. — Сосед постоянно отвлекал, вот и забыл, — пожимает плечами. Невинная овечка в логове волка. Лгунишка. — Чонгук. Точно, — медленно кивает, и, Чимин видит, как выражение его лица меняется за считанные секунды. Но проходит это быстро, потом оно приобретает прежний вид, что это больше похоже на помутнение рассудка, чем на что-то реальное. Мин Юнги запомнил. Мин Юнги, который и имя Чимина помнить не обязан, запомнил неизвестного ему человека. И, вот оно. Юнги, как и тогда, звучит приглушеннее. Странно и недобро. Немигающими глазами сканирует сжавшегося под черным прицелом Чимина и тянет только один уголок губы вверх. Он добавляет: — Весело у вас с соседом. Чимин моргает. — Есть такое, — неуверенно. Все происходит сумбурно. Юнги допивает остатки, наливает себе полный бокал, а Чимину добавляет, и при этом молчит. Вокруг становится туманно и вязко, плотный густой запах терзает сердце, и понять, то ли от алкоголя повисло напряжение, то ли от разговора, безумно сложно. Теперь хочется превратиться в мышку и спрятаться под диваном, холодильником или вообще не имеет значения куда. Просто с Юнги рядом жарко. Во всех смыслах. Особенно когда он смертельно тихий, без лишних слов властный и подавляющий без единого движения. Чимин в полной заднице. А говорит он полное дерьмо. — Дождь, кажется, закончился, — бросая короткий взгляд на окно. — Ага, — постукивает длинными пальцами по бедру. — Долго пришлось бы пережидать, — он делает акцент на последнем слове, намекая на сообщение Чимина. Не краснеть не получается. Но, правды ради, тогда это являлось лишь фактом, а не каким-либо намеком. То, что впоследствии превратилось оно именно в него — истина, в которой признаваться не хочется. В любом случае, Юнги ведь сам написал, да и подвезти предложил тоже сам. Его никто не заставлял. От этого, хоть и совсем чуть-чуть, но легче. Разрастись в полноценную надежду Чимин не позволяет. — Мне повезло, — позволяет себе сладко улыбнуться, разглаживая складку на джинсах. Юнги поудобнее устраивается на диване, небрежно усмехаясь. Сердце Чимина екает. Волнистые черные волосы красиво ложатся на обивку, на плечи и несколько прядей скрывают лоб и скулы мужчины. До боли хочется запустить в них пальцы и, может, совсем незначительно сжать. В какой-то момент Чимин позволяет и себе расслабиться, откидываясь на темно-синюю спинку, прикрыть на мгновение глаза и тихо вздохнуть, впитав терпкий, ванильно-горький парфюм Юнги. Вино волнообразно утешает все плохие мысли. — Наелся? — Юнги спрашивает заботливо, поднимаясь с места и убирая пустые контейнеры в сторону. Чимин урчит. — Да, было вкусно, — не хочется нарушать умиротворение. — Спасибо. Юнги кивает, хрустнув шеей и валится обратно рядом с Чимином, укладывая голову на обивку. Звук живого города из приоткрытого окна и чистый, вечерний воздух убаюкивают приятно навязчиво. Чимину хорошо. Впервые за долгие годы разрушения. Он и позабыл, как красиво и вкусно молчать с правильным человеком. Это тепло отдает тянущей в паху болью. Дыхание мужчины рядом вязкое, как облако горячего пара, и оно плавно достигает лица, чуточку касается губ и оседает на шее. — Помнишь, — неожиданно хрипло и рокочуще. — как ты часами валялся после еды и пыхтел, жалуясь на полный живот? — Юнги улыбается, склоняя голову ближе. Маленький смех вырывается из груди Чимина. — Да, — он кивает и поворачивает голову, почти сталкиваясь с Юнги носами. — Ты тогда гладил меня по животу и шептал какую-то глупость. Приятно больно. Вспоминать все это так больно. Чимин слышит шуршание, а потом замирает с комком в горле, чувствую тяжелую, пламенную ладонь, опустившуюся ему на живот. Всё плывет. — Кажется, я делал так, — Юнги плавно ведет ладонь ниже, почти касаясь ремня брюк и потом наверх, накрывая область пупка. У Чимина перед глазами белая вспышка. То, как бывшая любовь поддается, идет навстречу, жадностью кружит голову. Мужчина так приятно пахнет. Забитые его запахом легкие дрожат и скулят, прося немного больше, словно крохотные паразиты. Чимин слаб. Он ужасно слаб. — А потом я делал так, — ладонь Юнги касается бедра и слабо его сжимает, разрушая Чимина окончательно. В какой момент все изменилось? Он выдыхает, хрипло и рвано, раздвигая ноги шире и позволяя руке мужчины скользнуть дальше, к горячей мягкой внутренней стороне. Длинные пальцы касаются ляжки, прикрытой тканью брюк, и, это, наверное, единственная преграда, удерживающая от падения. Чимин закрывает глаза и распахивает рот. — Да, — из него врывается скулящий звук, слетающий с влажных порозовевших губ, и это усиливает на бедре хватку. — Ты меня всегда дразнил. Дыхание Юнги горячо оседает на ухе. — Мне это нравилось. — Мне тоже, — шепчет, поворачивая к нему голову. И тот взгляд, который видит Чимин сквозь полуприкрытые веки, его убивает. Не оставляет от него даже праха. Темный, с синим пламенем, смотрящий прямо в его размытый и масляный. Они с Юнги не знали границ. Никогда, черт возьми. Все, что касалось их двоих, было личным, громким и безумно тянущим. Это было незабываемо. Это всегда было искренне и на грани сумасшествия. Одержимо и безрассудно. Чимин слизывает его жаркое дыхание со своих губ и дышит так же: огненно, вожделенно, запретно. Этого не должно было произойти. Они оба… пьяны. — Я всегда целовал тебя первым в такие моменты, — но он говорит откровенно и ни черта не жалеет об этом. Ладонь Юнги поднимается выше. Он, если бы не одежда, вероятнее всего с легкостью коснулся бы увереннее. Ноющего члена, налившихся тяжестью яичек. Но он не переступает черту, сохраняя грань разумности, всё ещё хлипко держащуюся между ними. — Ты не мог сдержаться, — надтреснуто шепчет, кивая. — Облизывал мои губы и кусал нижнюю. Грудь Чимина переполняется всем и сразу. Желанием, горькой болью и сладким наслаждением. — Угу, — стонет, когда Юнги свирепо раздвигает его бедра шире и грубо сжимает. — Ты отвечал влажно, — Чимин вскидывает таз вверх.— Всегда отчаянно. Всегда так, словно я единственное, что имеет значение. Но теперь это не больше, чем что-то одураманивающее. Мощное уничтожение. В прошлый раз на этом самом диване они ссорились. Сейчас они на нем же, практически избавились от всех барьеров, но ничего так просто не бывает. Никогда. — Твои ноги стали ещё красивее, — подушечки длинных пальцев касаются колена, а потом тянутся выше. Руки Чимина дрожат, а грудь наполняется до предела. Ему едва удается дышать, но, когда он хочет показать свою ответную тягу… Телефон неожиданно и громко пиликает. Юнги отстраняется — не резко и неожиданно, он, будто не веря самому себе, возвращает внимание вину. А когда слышит, что Чимин отвечает звонящему Чонгуку, то и вовсе поднимается с места и исчезает на кухне, прихватив с собой весь мусор. Когда Чимин прощается с изрядно подвыпившим другом, то замечает рядом с собой стопку свежей, пахнущей порошком одежды, а вот Юнги больше нигде не видит.

***

Все пошло не по плану с самого утра. У Чимина и плана-то не было, а лишь смутное ожидание чего-то неправильного. Недосказанности осталось безмерное количество, ей пропитались стены, мебель, одежда, и, по ощущениям, каждая невидимая пылинка. Кожи все еще касается запах тишины. Она плотная и пахнет стиральным порошком — аромат Юнги гораздо сильнее, и если бы слой его оказался на одежде, то весь Чимин стал бы частью него, растворяясь, как в облаке воспоминаний. Он закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-то конкретном, но попытка ускользает, словно песок сквозь пальцы. Произошедшее вызывает вопросы, а ещё больше — головную боль. Виски пульсируют неистово, а в носу почему-то дразняще влажно. Так все это неправильно, так грустно. Пусть Юнги и находится максимально близко — сосредоточено держит руль, предложив ранним утром отвезти домой, — он все равно чувствуется недосягаемым. В этот момент под закрытыми веками отчетливо и ярко играет его образ: домашнего человека, улыбающегося, простого. Но потом врывается реальность — холодная и жесткая, где нет пробок на дорогах, Бруклин серый и безжизненный, а до лофта остаются считанные минуты. Когда Чимин находился ещё в квартире, проснувшись от того, что у него замерзли ноги, он позволил себе нагло затеряться в мягком одеяле. Потереться щекой о подушку и представить, что, окажись он вновь в прошлом, то его разбудили бы горячим дыханием в шею, поцелуем в скулу и крепкими объятиями. Весь его мир в очередной раз разрушен. Юнги не исчез ночью бесследно — позже он вернулся к разморенному вином и неожиданной близостью Чимину и показал комнату, в которой тот мог бы переночевать. А вот после действительно растворился в воздухе. До утра от него не было слышно абсолютно ничего. Только кромешная тишина и темнота, пугающая и одновременно вызывающая волнение. А утром он снова превратился в гостиприимного, чтоб его, незнакомца. Сварил кофе, предложил его, получил отказ, а потом сказал, что может подвезти, и вот где они оказались: оба молчат, даже не смотрят друг на друга. Музыка звучит едва слышно, отвлечься на неё не выходит никак, но это все равно лучше, чем ничего. Почему все должно быть таким сложным? Пробраться бы в чужую голову и понять, что можно делать, а что не стоит. Посмотреть на ситуацию со стороны того, кто кое-как показывает свои эмоции, лишний раз не идет на контакт, но чей язык тела говорит гораздо громче, чем любые слова. Бедра, обожженные касаниями больших ладоней, дрожат. Чимин закусывает губу, чувствуя клубящееся тепло внизу живота и весь сжимается, упираясь лбом в холодное стекло. Его тошнит и выворачивает всего наизнанку: так хочется отбросить все барьеры, сломать абсолютно всё и поддаться желанию. Ему до боли в легких хочется поцеловать Юнги и крепко обнять. Прижаться к мужскому телу и поиграть с огнем. Коснуться его там, где по сей день запрещено и получить то же самое в ответ, только жарче, сильнее, грубее. От этого так плохо внутри. Там все зудит, вибрирует, пенится. Невыносимая зависимость. — До дома благополучно доставлены, — шутливо говорит Юнги, останавливаясь рядом со зданием. Он не выглядит весело, пусть и звучит именно так. Над ним висит туча — черная и поглощающая, — брови нахмурены, взгляд практически пустой. — Да-а, спасибо, — бормочет Чимин, отстегивая ремень безопасности. Покалывание в груди становится с каждой секундой все неумолимее. Там все полыхает, горит и крутит. — Правда, спасибо, Юнги. Мужчина задумчиво кивает, а дышит медленно. Голос его становится ниже. — Брось, — отмахивается. А то, что он говорит следом, попросту парализует тело. — Друзья должны помогать друг другу, верно? — Друзья? — вырывается из него неверяще. — Ну, ты же сам предложил, помнишь? — усмехается, но усмешка эта угнетающая, раздражающая, горькая. На языке вкус желчи. В горле ком. — Верно. Верно, друзья — бывшие возлюбленные, именно так себя и ведут, после пары бокалов вина становясь ненасытными. Обидно. Только-только поселившаяся в сердце надежда на примирение, на восстановление родного и общего, разламывается вдребезги. Вокруг ржавые стекла, вокруг только лужи грязи и ни черта больше. Чимину хочется психануть и высказать все в лицо, но беда в том, что и сказать нечего. Он сам, без принуждения и дурацких советов, пошел на идею лжи, оказавшись в недо-объятиях того, кого сейчас хочется послать нахуй. Но… это не проблема Мин Юнги. Ничья абсолютно — она полноправно принадлежит Пак Чимину — испоганившему собственную жизнь. — Ладно, — вздыхает с горящей на губах досадой. — Я пойду. Раздражение пятнами закрашивает кожу. От них хочется чесаться, плакать и бить ногами как ребенок. Он хватается за ручку и выходит из машины, все же показывая свое недовольство — громко хлопает дверцей. Она ни в чем не виновата. Юнги тоже. Но он почему-то выскакивает следом, и его низкий хрип врезается в удаляющуюся спину. — В чем проблема, Пак Чимин? В глазах стоят слезы. Мерзко на душе, а ещё погода мерзкая, и в лофте наверняка грязно, душно и отвратительно. Ничего хорошего. Все хорошее осталось за стенами элитной высотки, в небольшой и красивой квартире. — Никаких проблем, — Чимин разворачивается, смотря на мужчину. Юнги похож на айсберг или скалу — он какой-то большой и устрашающий. Прячет ладони в карманы брюк, а его волосы убраны в низкий пучок на затылке. Шея открыта, вышел из дома он в одной футболке, не беспокоясь о возможности замерзнуть. — Тогда почему ты психанул? — интересуется, выжидает. — Я не психовал! Жар ласкает щеки, волосы треплет ветер. Вкус зубной пасты во рту почти растворился, теперь там сгусток разочарования. — А сейчас что делаешь? — Юнги выгибает бровь, делая шаг к нему. Грудная клетка у него вздымается — ненормальное, рваное дыхание. Он недоволен. Чимин нервно, бесшумно смеется, взмахивая руками. — А что я делаю? Я просто собираюсь домой, ладно! Прости, что хлопнул дверью, — качает головой. — Больше не повторится. Больше не повторится. В какой-то момент Юнги оказывается непозволительно близко. Его рычание, горячий выдох трогает щеки, нос и губы — они стоят напротив друг друга, и Чимин все больше пропадает. Он видит как мужчина себя сдерживает: его руки потряхивает, ими он, наверное, хочет блондина задушить. — Не веди себя так, — вместо злобы Юнги шепчет. Темными глазами прожигает такие же, темные и прищуренные. — Тебе не идет, Чимин. Я хочу плакать, а ещё целоваться, но у меня нет сил и возможности. Юнги пахнет искушением. Юнги выглядит как тот, перед кем нужно упасть на колени и молить обо всем на свете. Его близость подобна катастрофе. Неизбежна, разрушительна, красива. Его читать не получается, но вот чувствовать… — Я… Мужчина слизывает ударившее по его губам дыхание Чимина, органы от этого действия сжимаются. Они ведь смогут когда-нибудь? Нет ничего невозможного. Чимин разжимает и сжимает кулаки, подушечки пальцев покалывает от потребности прикоснуться к еле-еле заметной щетине, провести кончиками в области носа и ниже. Но. — Чимина-а, — позади раздается голос. Чонгук. Он тянет гласную, а потом неожиданно наваливается на спину, заставляя Чимина пошатнуться, а Юнги, закатив глаза, отступить. Только потом сосед замечает, что Пак не один. — Ой, здрасте, — лепечет, но от спины не отстраняется. Чонгук выше и больше Чимина, но их телосложения очень схожи с Юнги. Оба крупные, крепкие и темноволосые. — Здравствуй, — спокойной выдает Мин, следя за картиной. Друг пьян. От него несет, а ещё он шумит на ухо прокуренным и высокоградусным дыханием. Тошнота и паника подкатывает к горлу Чимина. Он пытается выкрутиться из объятий, отлепить от себя руки, а когда не получается, то переходит на пыхтение. — Да отцепись ты. Чонгук хнычет. — Я так хочу спать, Чимин-а. Пошли домой. Юнги хмыкает довольно громко. Он словно напоминает, что тоже здесь. Но вот беда в том, что Чимин об этом не забывал, а вот соседу никакого дела до этого. У него своя атмосфера. Ему плевать на красные от стыда и разочарования щеки Пака, на его сбившееся биение сердца и усталость. Но, каким бы ублюдком не являлся, он качает головой и страдальчески стонет, пытливым и виноватым взглядом смотря на любимого мужчину. — Извини, Юнги. Я тебе напишу позже, хорошо? — с надеждой. Внимание, направленное на двоих друзей, жуткое и безумное. — Все хорошо. Вам действительно пора домой, а я поеду. И он уезжает. Чимин тащит в лофт пьяного друга, а по щекам его сбегают маленькие горячие капли. Кошмарно-прекрасное утро и его последствия.