Brooklyn

Веки наливаются свинцом. Светает. Юнги непозволительно ленив. Постель непривычно комфортна. Простыни горячие и мягкие. Одеяло сбито где-то в ногах — одна половина свисает на пол. Пазл в голове не складывается. А попробовать сложить его мужчина даже не пробует, выбирая вместо этого сонно скользить глазами от панорамного окна к стене, от стены к шкафу, от шкафа к приоткрытой двери. У него не так-то много предметов декора — бесполезный пылесборник, как он считает. Всего-то гитара в углу, полка с книгами и рабочий стол, на котором установлены два монитора, лампа и невымытая кружка с остатками кофе. А ещё под столом стоит так и не разобранная коробка: в ней, насколько он помнит, нет ничего важного. Только боксерские перчатки, какие-то кубки ещё со школьных времен и, может быть, что-то ещё. Грудь равномерно вздымается. Внутри томятся отголоски тоски, все ещё занимающие не последнее место в сердце. Ей Юнги выделил немалое пространство. Ей он посвятил многие годы своей жизни. Кипящее безмятежным сном тело рядом воспаляет кожу. Чимин чертовски прекрасен. Пальцы Юнги спрятаны в его белых волосах — он их спутал, превратив в хаос, растрепал. Иногда, примерно раз сто за ночь, он позволял себе сжимать и оттягивать, получая в ответ влажное дыхание и мычание. На губах сладко. Вкус легкой боли бьет по стенкам горла и стягивает щеки. Его мальчик ворочается и прижимается ближе. Спиной к груди. Становится тихо и спокойно. Юнги погибает рядом с ним и воскресает заново. Он проскальзывает кончиками пальцев под свою же безразмерную футболку, нагретую кожей Чимина и проминает выточенную талию, очерчивает ребра и, поймав слухом мягкий выдох, приподнимает голову, целуя мужчину несколько раз в висок и ухо. Пальцы покалывает. Такое сильное желание сжать крепче, прощупать каждый участок кожи и трогать-трогать-трогать. Прикрывая глаза, Юнги оставляет несколько нежных прикосновений своими губами на теплой щеке и шее, проглатывая довольный звук, царапающий язык. Ему так много всего хочется сказать, но молчание кажется более правильным. Отстраниться от убаюкивающего тепла невыносимо тяжело. В это действие вкладываются все силы, притупляются эмоции и разрушаются внутренности. Привыкнуть ко всему этому — лежать вот так рядом, слышать дыхание и сердцебиение — получается естественно и приятно. Каждая черта, каждая линия, казалось бы, знакома ему до боли. Это его утешение, его спокойствие. Юнги морщится, массируя переносицу, а потом все же выбирается из постели, стараясь вести себя бесшумно. Нужна передышка. Нужно совсем немного кислорода, иначе свихнуться можно. Чувств слишком много и они, не останавливаясь, давят изнутри, вытесняя все нужное и не очень. Я соскучился. Лицо от ледяной воды пощипывает и краснеет. Юнги умывается и чистит зубы, рассматривая свое отражение в зеркале. Его волосы стали ещё длиннее — несколько тонких кончиков теперь достигают ключиц и щекочут кожу. А следом взгляд цепляется за небольшие покраснения под ухом и ближе к челюсти. Совсем маленькие пятнышки. Горячие и влажные прикосновения ощущаются все ещё очень явно. Мыслями он не здесь — в ванной, где из-за недавно принятого душа до сих пор жарко и душно, — а в своей лишенной света из-за постоянно зашторенных окон комнате, где на его кровати до сих пор спит Чимин. Мужчина, пришедший поздно ночью и лишивший Юнги возможности мыслить хоть немного адекватно. Он отвык от всего этого. Слишком сильно отвык, чтобы рассыпаться на части, но вместо того, чтобы поддаться подозрению или чувству, которое возьмет главенство, он все же раскрошился и потерялся в ощущениях. Ему будто бы снова семнадцать, снова есть возможность находиться рядом с тем, кем хочется дышать и ни о чем не думать. Но в реальности скоро стукнет тридцать один, а это значит, что пора принимать решения и отвечать за свои поступки. Как бы желания не брали вверх… Юнги взрослый. Со своей устоявшейся рутиной, с проблемами и построенной по кирпичикам жизнью, где шаг назад невозможен, а шаг вперед — неизвестен. И быть уверенным хотя бы в одном из них ему нужно на сто процентов. Не получается не думать, блять. Никак. Едва заметная ухмылка касается лица. Юнги упирается ладонями в мраморную столешницу и опускает голову, протяжно выдыхая. Он вспоминает, как Чимин мягко целовал его губы, а после нежности следовало что-то необъяснимое. Настолько сбивающее с ног и греющее органы, что дрожь царапает поясницу даже сейчас. Вспоминает, как сам сжимал тонкую шею, а после очерчивал языком кадык, оставляя такие же еле заметные отпечатки, какими наградил Пак и его кожу. Они почти не разговаривали. Изредка звучали неразборчивые слова, сбивчивые шёпоты и короткие передышки. Как ему удалось сдержаться? Наверное, в тот момент в нём было не столько рассудительное спокойствие, сколько жгучее желание просто наслаждаться присутствием человека, который не требовал ничего, кроме объятий и свободы в действиях. Побыть наедине с таким страстным, до боли идеальным, отзывчивым Чимином… Низ живота сводит приятной болью, а под ребрами раздается успокаивающая вибрация. Юнги промаргивается, поджимая губы. Он действует неосознанно, когда открывает дверцу шкафа рядом с зеркалом и достает чистое полотенце, новую зубную щетку и некоторые средства для умывания, которыми сам не пользуется, но какого-то черта держит в зоне доступности. Укладывает все на столешницу и выходит из ванной. День свободный, и заняться есть чем, но все его занятия вытекают в работу, которой нагружать себя не хочется. Не сегодня уж точно. Он не знает, до скольки проспит Чимин, а пойти и разбудить его Юнги даже не думает. Это было бы преступлением. И все же он заглядывает в комнату, сдерживая порыв подлезть под теплый бок и продрыхнуть в обнимку ещё пару часиков. Юнги видел темные круги под глазами Чимина, видел его, пусть и счастливое, но осунувшееся лицо и видел то, как мужчина иссякает, скрывая все это под маской радости. То, что у Пака есть какие-то проблемы, вычислить получилось очень легко. И если есть возможность продлить безмятежное состояние своего мальчика, то Юнги её не упустит. Меньше всего ему хотелось бы видеть несчастное выражение или притаившуюся боль на дне очаровательно-золотистых глаз. Когда Чимин искренний в своих эмоциях, у Юнги сердце воркует. И он соврет, если скажет, что не гнался за этим ощущением многие годы. Нашел он его по-прежнему только в одном человеке и менять ничего не собирается. Юнги пытается вести себя тихо, когда подбирается ближе к кровати и наклоняется к тумбе рядом с ней, аккуратно снимая телефон с зарядки. Удивительно, что он вообще умудрился его поставить, а не забыть про него где-то между поцелуями, попыткой отдышаться и заснуть. Опять же, всего слишком много. Слишком настолько, что затылок ошпаривает, и колет где-то в желудке. C этим физически больно двигаться. От этого хочется избавиться и вместе с тем продлить ощущение подольше. Ему всегда нравилось быть рядом с Чимином. Всегда нравилось слушать его рассказы, не имеющую смысла болтовню, а еще смех. О Господи. Этот смех, от которого тело с абсолютной легкостью покрывалось мурашками, особенно если звучал он совсем близко с ухом или шеей — в такие моменты Чимин не контролировал свои движения и, заваливаясь на Мина всем телом, мог неосознанно задеть плечо, поцарапать или удариться. Смотреть на полные, растянутые в улыбке губы было для Юнги чем-то особенным. Таким… таким ценным и сияющим, что в какой-то момент он стал настоящим эгоистом. Делиться он не собирался. Да и не хотел никогда. Все это разбивалось об его принципы, о ту личность, где было место пониманию и границам. Юнги всегда держал свою любовь очень крепко. Он ее грел и успокаивал. А затем появился страх. Новый. Если раньше он не признавал его наличие, пытаясь казаться храбрым и более-менее безразличным, то сейчас все это выливается в тянущую грудную боль, и поделать с ней ничего нельзя. Остается только довериться ей. Хотя это так невозможно… Страх потерять эту близость, страх того, что кто-то другой сможет оценить ту искренность и свет, которые были только у него. А теперь Чимин просто рядом. Спустя гребаные одиннадцать лет. И Юнги бы хотел знать точно, что испытывает, но, наверное, впервые в жизни находится в полнейшем замешательстве, не зная как поступать и действовать. Он вздыхает и цепляет пальцами резинку, завязывая волосы в небрежный хвост. В квартире до неприличия тихо. За окном окончательно становится ясно. Тэхен звонит Юнги около восьми, и тот, бросив короткий взгляд на дверь своей спальни, медленно направляется на кухню. Включив чайник и открыв окно ощущает, как свежий утренний воздух наполняет комнату. — Сам не спишь, — говорит Юнги, заглядывая в холодильник и вздыхает, увидев пустоту. — и другим не даешь. Тэхен усмехается. — Как будто ты спал. Юнги убавляет звук и включает громкую связь, чтобы освободить руки. — Вполне возможно. — Ой, хватит , — Ким зевает. — Че вечером делаешь? Юнги прикидывает в уме варианты: Чимин может провести с ним весь день, но они не успели поговорить ни о чем важном. Он не знает, есть ли у того какие-то планы, но эгоистичная часть его надеется, что нет. — Под вопросом пока, — отвечает завуалировано. — А что? Мин смотрит на оживленные улицы Бруклина, а затем думает, что нужно что-то заказать. Выходить из дома совершенно не хочется. — Хотел предложить выпить. Юнги слышит шорох и слышит, как Тэхен что-то делает. — Не знаю, — отвечает, обдумывая, как его вечер может выглядеть с Чимином или без него. Он не говорит точное «да», но и не отвечает отказом, зная, что Ким может начать выпытывать информацию. Тэхен, в принципе, мог заявиться без предупреждения и, тем более, приглашения, но не сделал этого и Юнги ему чертовски сильно за это благодарен. Они не болтают долго — десять минут от силы. За это время Юнги успевает оформить заказ, переложить полотенца со стола в выдвижной ящик, проверить холодильник ещё раз и все-таки заняться работой. Ее не так то и много, он просто тянет время, дотошно проверяя файлы по несколько раз. Ближе к десяти глаза начинают слезиться от беспрерывного просмотра документов. Приезжает курьер, позже звонит ещё Сокджин, и к тому моменту, когда Чимин просыпается и появляется в поле зрения, Юнги погружается в пылкую дрожь, пробирающую его тело. Кажется, он сходит с ума. Ещё чуть-чуть — и точно рехнётся. По загривку бегут мурашки, а низ живота стягивает томящимся теплом. — Доброе утро, — выдыхает вперемешку с хрипотцой. Нежная кожа Чимина сияет при дневном свете невероятным свечением. Отблеск влажности украшает его шею и ключицы. Непозволительно тонкие острые косточки — ночью Юнги их попробовал своими губами на вкус. Забавно: раньше он не задумывался о том, что когда-то это станет неотъемлемой частью его желаний, которые варьируются между тягой трепетно слушать каждое сказанное мужчиной слово и жаждой прикоснуться к нему так, как никогда прежде. Это где-то на вершине, где-то слишком высоко, чтобы рассмотреть грань или почувствовать то самое между. — Добро-о-о-е, — Чимин зевает, прикрывая ладонью рот и на мгновение отводит взгляд за спину Юнги — на широкое большое окно, за которым, спустя несколько недель, наконец-то светит солнце. Маленькая улыбка рождается на его лице сразу, как только от опускает руку. Его заспанный вид, объемная футболка и растрепанные с одной стороны, а с другой прилизанные волосы волнуют кончики длинных пальцев. Юнги знает наверняка, что, как только Чимин увидит свой внешний вид в зеркале, то непременно застесняется, несмотря на то, что таким мужчина его видел не единожды. То, что не меняется. То, что похоже на дымку, но не рассеивающуся. Здесь нет свидетелей. Нет тех, кто мог бы увидеть очевидные чувства, отображающиеся на лице Юнги при взгляде на Чимина. Глаза его, без сомнения, напоминают кристально-чистую воду. Без изъяна или мути. Иногда они становятся темнее — радужка наливается более насыщенным карим и кажется, что все границы светлого стираются. Юнги не может сказать точно, насколько часто позволяет себе такое откровенное рассматривание, но когда перед ним такой открытый и нежный после сна мужчина почесывает щеку, смахивает волосы со лба или улыбается, то сдерживать себя становится невыносимо трудно. Что-то явное сжимается в груди. Ему недостаточно. Жадность разрастается с такой тошнотворной быстротой, что от нее голова идет кругом. — Пахнет вкусно, — замечает Чимин, разглядывая кухонный островок. Юнги заказал много еды. Он не знал, что именно предпочтет Чимин на завтрак, а поскольку сам Мин по утрам ест очень редко, и, чаще всего, ограничивается лишь кофе или чаем, выбор пал на все, что выглядело аппетитно. Сырники, круассаны, несколько видов сэндвичей и еще парочка пакетов продуктов, из которых можно будет что-то приготовить позже. Ему хочется произвести впечатление. Наверное, это глупо. Но он хочет показать свою заботливую сторону, продемонстрировать, что с удовольствием разделит утро с Чимином. Юнги не уверен, как это выглядит со стороны, но предполагает, что на его лице отражается многое. — Как спалось? — спрашивает, потянувшись к телефону и несколько раз касается пальцем экрана, чтобы проверить время. Все ещё ужасно объемная футболка оголяет покатое плечо. Юнги давно не семнадцать или двадцать, но ощущение какой-то первой близости, ощущение того, что человек, который ему небезразличен одет в его одежду, сводят с ума. Хочется сотворить что-нибудь глупое. Безрассудное. Снова. Тщательные попытки не пялиться трещат по швам, когда дело касается Пак Чимина. — Очень крепко, — Чимин морщит нос, но улыбается. И улыбка эта не похожа на что-то привычное — она ласковая и колючая одновременно. — и я бы поспал ещё, но замерз. Юнги вспоминает скатившееся на пол одеяло и понятливо мычит. Какой-то задней частью ему хочется думать, что Чимин намекает на него, но… Чимин выглядит так, словно чувствует головокружение от того, что собирается сказать. — Я давно так хорошо не высыпался. И тут определенно не стоит слишком много думать. Не стоит зацикливаться на том, что вызывает до дрожи горячее смятение и заглушенные желания. — Приятно слышать, — прочищая горло, Юнги откладывает планшет на стол и поднимается со стула. — Завтрак? — Определенно, — кивает Чимин, поправляя из раза в раз ткань, соскальзывающую с плеча.

***

Завтракать вместе в приятной тишине так обыденно. Юнги пытается вспомнить все моменты, похожие на что-то такое, уловить схожие ощущения с чем-то другим, но у него не выходит. Он рассказывает о разговоре с Тэхеном, предлагает посидеть всем вместе, и Чимин соглашается. Вот только все меняется непростительно быстро. Все угасает с дотошно быстрой скоростью и Юнги понимает, что погряз в дерьме полностью. У него элементарно не хватает выдержки и не хватает самообладания, которым он готов был хвастаться днем ранее, а теперь это не больше, чем отвратительная фальшь. И все это происходит спонтанно. Все это происходит так неуместно и неладно, что оказаться готовым к такому не получается. Все это… — Ты не против, если я позову Чонгука? Чимин. Милый, глупый, милый, глупый. — Зачем? — Юнги старается звучать безучастно. На него словно опрокинули тысячу раскаленных углей. Ему больно и до жжения в горле противно. Противно от своей ревности, противно от недалекости Чимина. Противно от упоминания Чонгука. — Ну… я бы вас познакомил, — Чимин прижимает ладони к постепенно остывающей кружке с чаем и заглядывает невинно в глаза. Интересно, видел ли в чужих он медленно растекающуюся лаву? Видит ли он то, что Юнги так упрямо пытается спрятать и проглотить? Нет. Или да, но не придает значения. — Мы знакомы. Как все так поменялось за… час, два или три? Какого черта? Рот Чимина приоткрывается, слышен тихий выдох и слышно то, как он сглатывает. — Не думаю, что это можно назвать знакомством, — получается ворчливо. — Мне было достаточно, — Юнги пожимает плечами и делает глоток теперь тошнотворного на вкус кофе. Прямо сейчас хочется вернуться к планшету. Хочется уйти с головой в работу или, ещё лучше, вернуться к тому моменту, когда Чимин спал и из его рта не вылетало ничего связанного с Чонгуком. А если подумать получше, то вообще заново прожить вчерашний день и наступившую ночь, где не было ничего, кроме горячих губ и нетерпеливых прикосновений. Сейчас Чимину либо неловко, либо… непонятно. Теперь они завтракают в отвратительной тишине, завтракают так, что кусок в горло не лезет, но при этом хорошо и спокойно. Это адекватно? Нормально ли все это испытывать одновременно? Не сумасшествие ли? В голове Мин Юнги вопросов не убавляется, как и не убавляется раздраженного состояния. Оно зябкое, а ещё жутко чешется и проникает под кожу, смешиваясь с кровью. Понять бы, как реагировать правильно. Как сделать так, чтобы было хорошо всем? Компромисс, мать твою? Первое, что приходит на ум, — это категорично отказать. Но быть ублюдком, не имеющим обоснованный ответ, совершенно не хочется. Если у них с Чимином все же выйдет, то однажды Юнги может оказаться в такой же ситуации, только теперь на месте Пака. В любом случае, Юнги не хочет видеть в своем доме постороннего. Его не волнует, кто этот человек и кем он является. Это несправедливо с какой-то стороны, возможно, даже некрасиво, но преодолеть это мерзкое ощущение, словно у него отбирают нечто важное и ценное, не получается. Наверное, он слишком долго молчит. Наверное, он слишком сильно хмурится. Наверное, он выглядит чересчур недовольным… Но вес Чимина на его бедрах оказывается неожиданно приятным, а его нежные пальцы, словно перышки, пытаются разгладить складку между бровей. Чимин аккуратно очерчивает контуры его лица — бровь, веко, скулу — и при этом смотрит прямо в глаза, словно пытаясь прочитать мысли. Его голос сбивающий с толку и наполняющий пространство вокруг легким напряжением. — Я снова хочу тебя поцеловать, но стесняюсь, — тихо признается. Несмотря на слова, Чимин всё равно оставляет ласковое прикосновение губами на лбу Юнги, передавая ему всю ту теплоту и нежность, которые переполняют его сердце. Юнги всегда старался относиться к Чимину с нежностью. Все, что касалось чувств к этому мужчине, оберегалось нерушимыми стенами. Едва ли он позволял себе грубость или неуместную дерзость — такое бывало, но не так часто, чтобы помнить и корить себя за это. Скорее, в силу юного возраста, когда вы еще не изучили друг друга до конца, не прониклись полностью, — это простительно. Простительно и то, что изучение оборвалось, но в действительности ничего и не изменилось. Сейчас Юнги ощущает себя совершенно иначе. Чувство ненасытности ухает раскаленными углями где-то внизу его живота, и он пробует голод на вкус, когда глаза Чимина чуть приоткрываются — он смотрит сверху вниз из-за их положения, одной рукой перебирая волнистые черные волосы, а другой поглаживая горячий затылок. Чимин — манящая загадка, и он тот, кто из стеснительного мальчишки умудряется превратиться в жаждущего внимания мужчину за ничтожные секунды. Пак Чимин главная проблема Мин Юнги. Пальцами Юнги касается его острой челюсти, губы в сантиметре от губ опаляются прерывистым мятным дыханием, заставляя усилить хватку на теплом боку. — Разве так ведет себя стеснительный человек? — Юнги дразнит, Чимин ведется — тело его подрагивает, а хватка на затылке становится почти молящей. Без сомнения, Чимин возбужден. В нём больше азарта, чем надежды получить желаемое, но, несмотря на это, он вновь выдыхает шумно и нетерпеливо, фокусируя безбожно мутный взгляд на губах Юнги. — Моей смелости хватило только на ночь, — доверительно. Юнги хрипловато шепчет. — Я оценил. Какое-то удивительное наслаждение — вот так вот мучить друг друга. Мысль о том, как сильно хочется обладать Чимином, звенит в голове Юнги взрывом бомбы, вытесняя любые другие мысли. Они позволяют себе гораздо больше, чем могут позволить просто бывшие. Юнги так смешно от этого. Так смешно, потому что он хочет впиться зубами в открытую кожу прямо перед ним и насытиться взволнованным голосом Чимина, его честными глазами и напряжением, которое нарастает всякий раз, когда они находятся в одном пространстве. Не помешает передышка. Не помешает поговорить для начала. — А ещё я оценю, если ты ещё немного позавтракаешь, — Юнги буквально заставляет себя отстраниться, перед этим проведя рукой вверх-вниз по отчетливо выделяющейся талии. Вздох, сорвавшийся с пухлых губ, пропитан разочарованием и маленьким капризом. Чимин совершенно не спешит встать с бедра Юнги, смиряя бесстрастное лицо прищуренным взглядом. А потом все же поднимается — щеки у него горячие и красные. — Это бессовестно с твоей стороны, — фыркает, вызывая на лице Юнги едва заметную усмешку. Требуется несколько минут, чтобы огонь, бурлящий глубоко внутри, ненадолго утих. Непринужденное молчание обволакивает кухню — Чимин возвращается к еде: сначала он кусает сырник, одобрительно посматривая на Юнги, следом слизывает глазурь с круассана, и только после всех манипуляций делает глоток уже остывшего чая. Опять вот это чувство: Юнги безумно сильно хочет поцеловать полные губы Чимина, хотя прежде он был равнодушен к сладкому. А ещё ему хочется прийти к логическому ответу. Он собирает его по кусочкам, словно пазл, пытаясь разложить по полочкам все моменты их встреч, вплоть до этой минуты. Мысленно он переносится на переполненную людьми улицу, где пахло вредной едой, пылью и ароматом Чимина. Последние несколько недель напоминают приятный жаркий сон, от которого не хочется просыпаться. Он проводит так много времени с другим человеком, что почти забывает, каково это — быть одному. Вопрос ложится на языке так правильно и в то же время проглатывается. Что между нами? Юнги устал, честно. Это глупо и странно — они взрослые люди. Взрослые достаточно, чтобы расставить все точки над и, но все равно что-то останавливает. Падать в этот омут с головой снова… не кажется нормальным. И он правда собирается что-то сделать для того, чтобы разобраться. Он мог бы подняться со стула и вплотную подойти к Чимину. Он мог бы заглянуть в его глаза сверху-вниз, протянуть свою ладонь и обхватить ей мягкую щеку или шею — кожа в любом из этих мест мягкая и нежная — прикасаться к ней неподдельное наслаждение. Юнги мог бы прямо заявить свои права на Чимина. Он мог бы, однозначно. Так долго ждать, думать и все это ради бездействия… Мин так не может. Но, прежде чем он успевает осуществить задуманное, Чимин неожиданно восклицает ругательство и судорожно ищет что-то глазами. — Который час? — спрашивает он торопливо и взволнованно, сводя брови у переносицы. А после вскакивает на ноги, оставляя завтрак недоеденным. Его прежде сияющие теплым цветом глаза наливаются каким-то лихорадочным блеском. Юнги хмурится и поднимается следом, перед этим посмотрев время в телефоне. — Первый. — Черт! Чимин наигранно хнычет, хотя он действительно расстроен — его движения настолько быстрые, суетливые и хаотичные, что у Юнги начинают ныть виски. — Что такое? — он подходит к мужчине ближе и обхватывает его плечи ладонями, чувствуя исходящее от тела тепло. — У меня сегодня очень важная съемка. Очень, — Чимин кивает своим же словам несколько раз, с громким ворчливым стоном врезаясь своим лбом в ключицу Юнги и трется из стороны в сторону. Господи. Юнги со вздохом усмехается, и морщится от щекотки, вызванной копной солнечных волос. Чимин — та ещё проблема. Но, так или иначе, Юнги всегда умел её решать. — Тогда поторопись, — Чимин резко вскидывает голову с щенячьими глазами-бусинами на его слова. — Я подвезу тебя, — заверяет Мин, отстраняясь. И все, что ему нужно, — необычайно яркая улыбка, растягивающая полные губы. Юнги почти их целует. Почти, потому что, едва он собирается к ним прикоснуться, Чимин порывисто и коротко обнимает его и вырывается из этих объятий непозволительно быстро, уже на полпути к комнате выкрикивая: — Ты лучший! Паршивец.

***

Чимин очень сильно беспокоится: его обычное состояние, которое давно стало управлять его телом и разумом, не давая другим эмоциям брать бразды правления. Ему даже так проще — когда все идет слишком легко, то закрадываются вопросы и сомнения. Но он уничтожает все неважное и ненужное в своей голове, когда выпрямляется с корточек и получает на это действие слишком громкий и облегченный вздох. — Ты отлично справилась, — хвалит он, листая получившиеся кадры. После ему нужно будет их перенести на рабочий компьютер и просмотреть, выбрать подходящие и тщательно отредактировать. Молодая девушка скромно улыбается и кивает несколько раз на одобрительные слова, переминаясь с ноги на ногу. Чимин её понимает: пусть ни разу и не был сам в роли модели, но он повидал многих — как начинающих, так и профессионалов. Он может сказать точно ещё перед началом съемки, пройдет ли всё хорошо или наоборот — всё будет хуже некуда. Зачастую к нему поступают заказы довольно простенькие: иногда это семейная фотосессия, иногда — для школьного альбома, а иногда, как сейчас, — что-то более крупное. Молодой и совсем новый журнал: только из-за этого он так и переживал, ведь поработать с чем-то такого уровня, как будущая печать его снимков для крупного тиража, ещё не доводилось. И ему совершенно не хотелось ударить в грязь лицом и заявить о себе как о человеке, который не следит за временем и полностью лишен ответственности. Если бы не Юнги, Чимин бы точно опоздал. Ему всегда нравилась эта черта Мина — спокойствие даже там, где его, по сути, быть не должно. Но они абсолютно разные, хотя знают друг друга уже много лет. Чимину хотелось бы быть похожим на Юнги. Хотелось бы иметь его степенность и мудрость, хотелось бы анализировать все ситуации сразу и приходить к какому-то решению — правильному и без плохих последствий. Но Чимин… всегда был Чимином. Легким и спонтанным. Делающим, а потом думающим. Вечно у него что-то шло не так, вечно он был там, где не нужно, вечно искал то, чего ему за даром не надо. И всегда, абсолютно всегда — в любое проявление инфантильности или тупости — Юнги стоял позади и брал ответственность на себя. Даже многие годы спустя расставание, он все еще тот, кто тушит вспыхнувший пожар и оберегает. Иногда Чимину становится предельно ясно: такого мужчины он не достоин. А потом в нём искрится эгоизм и жадность, которые топят горящую красным светом истину. Он безотчетно краснеет, вспоминая, как они целовались полночи и совсем немного ранним утром, до тех пор, пока сон окончательно не завладел Чимином и он не уснул, прижимаясь к раскаленному крупному телу. Тогда ощущение защищенности было таким явным — безопасное место, которое покидать не хочется ни при каких условиях. Даже сейчас, находясь среди людей — в этот раз масштаб съемки не сравним с обычной: в помещении (очень маленькой студии!) слишком много свидетелей чиминовых мыслей. Он не может прекратить пылать изнутри, как и не может снаружи — все его тело оголенный провод. Юнги так властно сжимал его. Это было ненасытно. Чимин отчетливо ощущает прикосновения к своим бедрам и облизывает губы, вспоминая, как решительно Мин развел его ноги и покрывал лицо, шею и ключицы влажными поцелуями. Они не заходили дальше — просто целовались и обнимались. Слишком много целовались и обнимались. Но, как только Чимин проснулся, замерзший и без тепла рядом, ему стало ужасно одиноко. А ещё странно и совсем немного боязно — мог ли он подойти просто так к своему, эм, бывшему и поцеловать вновь? Или это была одно… двухразовая акция? О том, что между ними ничего не изменилось — то же желание и тяга — ясно без каких-либо подтверждений и доказательств. Но. Всегда это чертово «но»! Они, блять, кто друг для друга? Это вообще нужно обсуждать или, типа, бросить на самотек? Сколько ещё лет нужно ходить вокруг да около, чтобы прийти к чему-то однозначному… Чимин, ещё находясь в машине, с большой ладонью на своем колене, собирался спросить. Собирался выяснить и после того, как завороженно засмотрелся на ярко-выделяющиеся вены на руке Юнги, а после и на его абсолютно отстраненное выражение лица. Он мог бы вторгнуться в пространство Мина и засунуть свой язык ему в рот, чтобы добиться хоть каких-то эмоций, но не стал. Опять же, есть что-то гложущее или какое-то непонятное чувство, которое не дает двинуться ни назад, ни вперед. И, зная свою истинную натуру, Чимин с болезненным уколом осознает, что хочет первого шага от Юнги. Как раньше. Как, впрочем, было и всегда. Если Чимин делал несколько назад, то Юнги достигал его семимильными и это было естественно, хоть и не справедливо. — Кхм, Чимин! Он густо выдыхает и бросает взгляд через плечо, встречая нахмуренный вид своего начальника, если его вообще можно так назвать. — Что такое? — подходит ближе, краем глаза наблюдая, как команда, сопровождающая модель, практически закончила собираться. Несколько человек точно уже покинули студию. — У тебя все хорошо? Все время в облаках витаешь, — кто-то со стороны кричит «машина подъехала» и они оба отвлекаются, смотря на дверь, которая открывается и закрывается два раза. Чимин, закапываясь пальцами в волосы, кивает, не проявляя ничего похожего на замешательство или волнение. — Я все ещё боюсь опоздать, хотя все завершилось, — неловко посмеивается, зная, что отчитывать его никто не будет. Стайлз усмехается, складывая на груди руки. — Ты хорошо поработал. — хвалит с довольным видом. — А поговорить я хотел не о съемке, — моментально становится серьезным. — ну, точнее о ней, но не о прошедшей. Чимин не понимает и поэтому вопросительно мычит, трогая мочку уха. — На сегодня вроде ничего больше не запланировано, — вспоминает он. Стайлз кивает. — Я про то предложение, помнишь? — Чимин отрицательно мотает головой. — Ты морозишь меня с ответом почти четыре месяца, а сам даже не помнишь, — хмыкает с укором. — Моему другу нужен корпоративный фотограф. Ну вспомни, ElectraTech. Он даже не может прокрутить в своей голове обрывки фраз, схожие с тем, о чем ему говорят сейчас. Чимин не до конца понимает, но ему сейчас предлагают… — И ты намекаешь на меня? Внутри него поднимается волна смятения. — Я вообще-то говорю прямо, — наигранно возмущается Стайлз. — Ему понравились твои работы, да и я знаю, что тебе там будет лучше. Ты подумай, ладно? Это хорошее место. Им не к спеху, но на весну планируется выход новых смартфонов и какой-то новомодной штуки типа пылесоса, — отмахивается. — Работы будет много. Чимин чувствует себя оглушенным и потерянным. Почему он этого не помнит? Почему он ещё не там? — Я… я подумаю, угу, — кивает, хотя его мысли все ещё где-то вдали. — Ну и славно. Дай мне знать, лады? Стайлз, кажется, доволен. Чимин же остается наедине с собственными размышлениями. Хорошие новости приходят неожиданно, и от них, честно говоря, он отвык. Ему требуется час или чуть больше, чтобы собрать свои вещи и проверить камеру, аккуратно убирая ее в сумку. К тому моменту, как он заканчивает, студия окончательно становится пустой. Очень хочется в душ — он успел вспотеть, а одежда уже не выглядит свежей. Чимин с тяжелой головой осматривает помещение и чувствует изнеможение. Работал он не так-то и много, чтобы устать. Скорее, на нем сказываются новости и то, что все еще отчетливо отражается на его лице в виде румянца и нескольких маленьких пятен под челюстью. Взяв с подоконника бутылку с водой, делает несколько глотков, ощущая, как холодная жидкость освежает горло. Затем поправляет волосы, убирая непослушные пряди за уши. Хочется рассказать Юнги. Хочется послушать его мысли и советы. Хочется поделиться с ним чем-то хорошим. Они не обсуждали работу Чимина. Только совсем немного, когда гуляли по ночным улицам. Да и не сказать, что разговоры были содержательными. Какие-то интересные моменты, а какие-то — не очень. Чимин не может похвастаться заслугами. Не было ещё ни дня, чтобы он испытал за себя гордость. За других — очень часто. Но вот за проявление своих сил и идей — никогда. Это печально и в то же время не вызывает никаких эмоций. Трудно бывает оценить свои достижения, когда они кажутся такими незначительными по сравнению с успехами других. В любом случае, Чимин желает услышать несколько приятных слов от Юнги — ему это, действительно, очень важно. Но вместе с этим в его душе зреет беспокойство из-за утреннего разговора о Чонгуке. Понять ту ревность, которую испытывает Юнги, непросто. Особенно после всего того, что у них было. Чимин знает, что их отношения еще слишком шаткие и непонятные, чтобы судить его. Доверие всегда было основой их связи. Чимин на это доверие однажды наплевал. Он непроизвольно морщится и покрывается мурашками, а потом ставит себя на место мужчины и осознает, что сам, возможно, вел бы себя точно так же. Футболка липнет к сырой спине. Погода, видно через мелкое окно, портится. Нужно поторопиться в лофт и принять душ. А ещё нужно позвонить или написать Юнги, чтобы уточнить, видятся они сегодня или нет. Чимин будет рад поговорить с Тэхеном. Сама мысль о том, что все они вместе соберутся и будут просто, просто общаться, без какой либо предвзятости или очередной недосказанности, возвращает сердце Чимина домой. А та проблема, которая волновала его с самого утра — откровенный разговор с Юнги — никуда не исчезает. Покалывающее тепло распространяется по телу. Горят уши и чешется шея: так у него всегда проявляется волнение. Стоит ли в первую очередь доверить свои переживания Чонгуку? Он приходит на ум только из-за того, что Чимин его увидит вот-вот и, наверное, сдержать поток расплывающейся информации будет нелегко. Юнги, если бы узнал о его мыслях в данный момент, по макушке точно бы не погладил. Но Чимин нервничает. Не так, как в первый раз во время встречи. Ему, отчего-то, нравится быть предвкушающим — в какой-то степени это приятно и до дрожи вдоль позвоночника волнительно. Вопросов в голове так много, что она, по ощущениям, распухает. А как нужно вести себя перед Тэхеном? Сможет ли он обхватить руку Юнги своей и мягким поглаживанием подушечки большого пальца провести по костяшкам, по крупным венам и аккуратно стриженым ногтям? А если захочется целоваться? Ещё утром Юнги не поддался этому желанию, в этот раз будет так же? А если Чимин выпьет слишком много и не сможет себя контролировать? Он ведь может полезть с объятиями ко всем, кто будет находиться рядом. Что делать и говорить в таком случае? Не найдя ответы, Чимин коротко облизывает губы и включает телефон, вызывая такси. Нужно смотреть по ситуации. А ещё лучше — в теплые и одновременно слишком непроницаемые глаза Юнги. В них всегда находится правда.

***

Юнги думает, что главная причина, по которой он все еще уделяет большее время размышлениям, — это незнание. Ему не нравится чувствовать себя неосведомленным или в прострации. Иногда, конечно, он предпочитает умалчивать о своих переживаниях, особенно тех, что касаются только его личного — скорее незначительного — будь это работа или какие-то проблемы с машиной, но порой умалчивать становится невыносимо трудно. Юнги задумчиво смотрит на разделочную доску, его рука крепко сжимает рукоять ножа. На тарелке рядом уже лежат аккуратно нарезанные ветчина, салями и несколько видов сыра. Ему осталось лишь добавить к ним оливки и, возможно, что-то из фруктов. — … и он сказал, что я должен сдать отчет до четверга, прикинь? Мне нечем заняться или что? Я не понимаю, — с раздражением произносит Тэхен, его голос прерывается на фоне общих звуков. Юнги бросает беглый взгляд на друга, который зарывается с головой в холодильник. Тэхен выныривает через несколько секунд с круассаном в руке — тем самым, что остался еще с завтрака. — Я слышал что-то похожее неделю назад. Если речь о том же отчете, то я глубоко сочувствую твоему начальнику, — отвечает Юнги с легкой усмешкой. — Эй! — возмущается. — Тебя однажды уже поперли с компании. А она, хочу заметить, была для тебя идеальным вариантом. — Не думаю. — Тэхен мотает головой и убирает несколько бутылок вина в холодильник. — Я там отработал почти три года, и за все то время ни разу не почувствовал себя на своем месте. Это печально. Юнги уже и не помнит, каково это — работать на кого-то другого и выполнять его требования. Давать советы — не его конек, особенно в той сфере, где он ничего не понимает. Ему интересно слушать друга, и это происходит довольно часто: Тэхен жалуется, а Юнги просто слушает и изредка поддакивает. Но одно остается неизменным: разговоры о работе никогда не длятся долго — они словно быстро исчерпывают себя, как будто боятся углубляться в невыносимую реальность. Каждый раз, когда Тэхен начинает рассказывать о своих трудностях, Юнги чувствует, как внутри него поднимается волна не совсем понимания, но чего-то близкого к беспокойству. Он не может предложить решения, но его присутствие — это уже что-то. Тэхен окончательно выпрямляется и откусывает кусочек от круассана. Юнги слышит звук подсохшего теста, а затем слышит и вопрос: — Так а Чимин придет? Не реагировать не получается, потому что — да, придет. Не один. — Ты уже раз третий спрашиваешь. Ответ все тот же. День тянулся бесконечно долго. Начиная с самого утра, все пошло наперекосяк без какого-либо объяснения. Стоило ли слишком много думать о Чимине, который, перед тем как покинуть салон машины, благодарно улыбнулся и заставил сердце Юнги сжаться от неопределенной боли? Это чувство было странным и угнетающим, словно тяжелый камень со всей силы рухнул на его грудь. Но еще хуже стало от того, что каким-то невозможным образом совсем скоро в его квартире появится посторонний — Чонгук, который вызывал в Юнги лишь раздражение и ревность. Это поспешно, Юнги знает. Он никогда не был таким человеком. Никогда. Все его решения и слова, по большей части, заведомо взвешивались и были обоснованными. Относиться к кому-то плохо или, что еще хуже, испытывать черствую ненависть — не про него. Но когда дело касается Чонгука, все меняется. Каждый раз, когда он думает о том, как Чимин с улыбкой смотрит на этого парня, или, возможно, готовит для него завтрак, напоминает о важных или не очень вещах, внутри Юнги закипает злость. Правильно ли полагаться на свои эмоции, будучи довольно безэмоциональным? Они с Тэхеном дополнительно заказывают ужин, и к тому времени, как приезжает курьер, приходят и Чимин с Чонгуком. Что-то внутри Юнги воспламеняется, когда он видит этих двоих: Чимина с застенчивой улыбкой и Чонгука, который смотрит на эту улыбку так же внимательно, как смотрит на неё и сам Мин. Юнги даже не подозревал, насколько сильно соскучился по Чимину, хотя они виделись всего лишь утром. Так хочется притянуть его к себе, прижаться губами к виску или порозовевшей от холодного ветра щеке, не смотря ни на кого поцеловать в губы и показать то, что с ним делают эти сияющие глаза. Как сильно они волнуют все существо Мин Юнги. Как сильно Мин Юнги слабеет, оказываясь близко к своему мальчику. Краем глаза Юнги замечает, как на него смотрит Тэхен. Пытливо и вопросительно. Ему хочется усмехнуться, потому что… да, это тот, о ком он думает. И, наверное, стоило сказать раньше, но Юнги собирался справиться со всем этим самостоятельно. Хреново у него вышло.

***

Как-то так получается, что в своем же собственном доме Юнги чувствует себя чужаком. Ему будто бы вот-вот соберут чемодан, вытолкают за дверь и кинут вдогонку парочку паршивых фраз, чтобы он никогда не возвращался. Блять. Как же глупо. Очевиден ли он? Очевиден ли Юнги, когда остается молчаливым большую часть вечера, пока все общаются между собой? Тэхен подливает вина Чимину и себе, а Чонгук пьет пиво, которое принес с собой. Тэхен и там, и тут. Юнги же где-то в другой реальности. Бесит, что он понятия не имеет, как вести себя в своем же доме. Не хотел ведь собираться. Ему действительно стоило отказать другу или, если на то пошло, перенести встречу на другой день. Всего слишком много. По горло хватает. Как, блять, быть? Чонгук не делает ровным счетом ничего, но на губах Чимина держится улыбка. Чонгук говорит мало, порой и вовсе стесняется — в такие моменты уже подключается Тэхен и пытается разрядить обстановку. Он опять жалуется на начальника — Юнги уверен, что это никому не интересно, — но то, как он это делает, вызывает даже у него желание усмехнуться. Иногда, совсем безотчетно, костяшки на руках белеют от той силы, с которой Юнги сжимает кулаки. Такое происходит раз или два — в те моменты, когда он вынужден сидеть от Чимина на расстоянии, а Чонгуку ничего не стоит приблизиться, прикоснуться или приобнять. Зависть сжирает его изнутри. Становится невыносимо тошно. А иногда они с Чимином встречаются взглядами на совсем короткие секунды. И то тепло, та ласковость, которую в его глазах видит Юнги, сбивает с дыхания. В них есть что-то ещё, но что именно — понять не удаётся. Свет ли так падает, или из-за часто трепещущих ресниц, отбрасывающих тени, они кажутся более темными, какими-то взволнованными. От них по позвоночнику бегут мурашки и горит шея. В какой-то момент все меняется. Не явно и отчетливо, но заметно. Для Юнги. Для его ощущений. Для всего него в целом. Иногда он мечтает обладать даром слышать мысли людей. Не всех — он бы, наверное, с ума сошел, если бы это было так. Ему нужен был бы только один человек. Один, странно себя ведущий и смотрящий по несколько минут в одну точку. Чимин не так уж много выпил, чтобы бессознательно залипать, но он не реагирует или… делает это намеренно. Тэхен не сдерживает смех, когда заглядывает в телефон Чонгука и тот вместе с ним начинает натурально ржать. Что они смотрят — непонятно. Но они безумно громкие, настолько, что затылок ошпаривает болью и не среагировать на них невозможно. Но Юнги старается не принимать поспешных выводов насчет Чимина. У него что-то произошло в течение дня? Что-то случилось на работе? Или все дело в самом Юнги? А возможно… — Я отойду ненадолго, — Чимин поднимается с дивана и говорит это одновременно всем и никому конкретному. Тэхен и Чонгук быстро кивают, а затем вновь возвращаются к телефону. Напряженные плечи, спрятанные в тускло-белых волосах пальцы и тяжелый вздох — Чимин искусственно улыбается, пока медленно идет в сторону кухни. Там горит лампа, но освещения все равно недостаточно, чтобы разглядеть его силуэт. Чимин оставил вино на дне бокала. Могло ли ему стать плохо? Юнги допивает остатки виски, ощущая неприятное жжение в горле и животе. Мгновение спустя он начинает массировать переносицу, следуя за мужчиной. В нем бушуют злость, раздражение и непонимание. Все это так ненавистно. Как вечер мог обернуться именно так? Он ведь мог спокойно поработать, а потом вернуться домой, поужинать и лечь спать. Или заехать за Чимином, провести с ним время и, наконец, поговорить. У них есть о чем. И это важно. — Что-то не так? — первое, что Юнги спрашивает, очерчивая спину Чимина внимательным взглядом. Тот прикован к окну, руками оперевшись о балку. — Это я у тебя хотел спросить, — на грани раздраженности. Звучит он с едва уловимой насмешкой, даже почти сквозь зубы. На самом деле Юнги подумывал оставить разговор на потом, дождаться, когда Тэхен и Чонгук уйдут. Он разгонял красную дымку перед глазами, представляя, как Чонгук может начать канючить или, черт возьми, напиться — как в тот раз, когда его руки были безответственно близко к телу Чимина. В этом случае Пак точно бы повел его домой. И эта мысль звучит ужасно. Это совсем не то, чего хотел бы Юнги. Теперь ему ничего не остается. — О чем ты? — спрашивает с тяжелым вздохом, делая несколько шагов ближе. Покалывающее напряжение расползается по всему телу. Чимин опускает голову вниз — Юнги приковывает взгляд к цепочке позвонков, выделяющихся через ткань футболки, и безотчетно толкает язык в щеку. Он не двигается с места и не пытается приблизиться ещё больше даже в тот момент, когда мужчина разворачивается и сталкивается своими сияющими, похожими на океан, глазами с глазами Мина. В воздухе витает тишина, которая становится почти ощутимой. То, как Чимин смотрит. То, как он выглядит. То, как он пытается стереть со своего лица намеки на злость или что-то похожее, непонятно. И то, как он кусает нижнюю губу… Проклятие. — Ты мне и двух слов не сказал. Нормально? — Чимин старается звучать непринужденно — должно быть, думает, что Юнги полный болван. — А ты ждал? — хмыкая, Юнги складывает на груди руки. Несколько прядей лезут в лицо, но он их не убирает, даже не смотря на то, что они его вымораживают. Что-то блестящее, искристое, похожее на вспышку или бенгальские огни, загорается в глазах Чимина, а к его лицу приливает кровь. Лоб, нос и щеки наливаются красным оттенком. — А ты как думаешь? Юнги пожимает плечами, кидая быстрый взгляд через плечо. Я должен был понять это между твоими улыбками, посвященными Чонгуку? Или, может быть, когда… — Не знаю. ни одна из них не принадлежала мне? Чимин частенько мог вспылить, когда они были в отношениях. Тогда и возраст был такой и ситуации разные. Юнги никогда не злился на это. Иногда раздражался, но помалкивал, не распаляя ещё большие психи. И, оказывается, он совсем позабыл, каким красивым Чимин бывает в такие моменты. — Блять, ты… — Чимин взмахивает рукой и резко её опускает, сжимая в кулак. Поджимает губы, дышит часто и порывисто. Смотрит на Юнги так, словно пытается прожечь в нем дыру. Грудь болезненно сжимается. Болезненно сладко. Живот и его низ ошпаривает кипятком. Это Юнги должен злиться. По крайней мере, хотя бы сохранять недовольный образ. Невозможность сдерживать гнев, который тлел глубоко внутри, испаряется, когда Чимин вот такой вот. До кома в горле прекрасный, не скрывающий своего состояния и действующий на нервы. Мина кроет от него. — Повтори, пожалуйста, — издевается, приближаясь. — я плохо расслышал. В моем доме так шумно, — цокает с намеком на сидящих в гостиной. А затем Юнги приходится сдерживать и ухмылку, потому что Чимин задыхается от возмущения. Сжимая челюсти, он делает ответный шаг и толкает Юнги в плечо. Однако, не успев убрать руку, Мин ловит её и крепко удерживает, притягивая мужчину к себе вплотную. Едва это можно назвать толчком — забавляет и вызывает по всему телу пульсацию. — Ты издеваешься, — шипит Чимин ему в лицо. Юнги кивает, очерчивая ни на секунду не забытые черты перед собой. Он готов поспорить, что выглядит сейчас как психопат, получающий наслаждение от состояния Пака. — Как и ты, — выдыхает хрипло. — Я не издеваюсь. — Чимин переходит на шепот, опаляющий губы Юнги. — Ты, Мин Юнги, чертовски сильно разозлил меня. — Неужели? — вырывается низкий смешок. Юнги, как марионетку дергая за ниточки, укладывает руку Чимина себе на плечо — в то же мгновение он чувствует, как его волосы на затылке сжимают, и прикрывает глаза. — Расскажешь мне? — ладонями стискивает тонкую талию. Все ощущения такие вязкие. Это из-за алкоголя, не так ли? Юнги вдыхает запах вина, мускуса и чего-то сладкого, исходящего от кожи Чимина. — У меня голова идет кругом, когда я не рядом с тобой, и ты это прекрасно знаешь, — звук, который срывается с полных губ, крошит в Юнги все самообладание. Он ничего не успевает ответить или даже вздохнуть, как слышит обвинение: — Какого хрена ты не прикоснулся ко мне ни разу? Блять. Чимин проникает под его кожу так глубоко, что перед глазами мутнеет. Юнги чувствует, как горит кровь и сжимает свои пальцы на талии крепче. Его волосы тянут ещё сильнее, почти до боли оттягивают пряди и короткими ногтями царапают загривок. — Настолько хотелось моих прикосновений, что решил воспользоваться чужими? — Юнги ловит дрожь Чимина своим телом, а тот взгляд, которым смотрит на него этот паршивец — поблескивающие золотом полумесяцы — так красиво светятся, что дышать трудно. — Заткнись, — Чимин накрывает его рот ладонью и прижимается лбом ко лбу, источая что-то жадное и недоброе. — не неси бред. Грудь часто вздымается — Юнги принимает каждый его вздох своим телом и покорно молчит. — Чонгук мне друг. Друг, на которого я ни разу не посмотрел иначе. Я ни на кого не могу смотреть иначе, понимаешь? — Юнги испытывает несколько эмоций одновременно: какое-то нездоровое наслаждение, собственничество и то, что описать просто невозможно. Иногда Юнги кажется, что он падает. Долго, муторно, мучительно медленно. А иногда кажется, что вот-вот сорвется, стоя совсем близко к обрыву. Ему бы отойти по-хорошему — так было бы безопаснее. Но он не двигается ни назад, ни вперед, дожидаясь чего-то, чего сам понять не может. Его падением всегда и исключительно был Чимин. Ему было достаточно улыбнуться, чтобы приковать к себе Юнги. Ему достаточно было не делать совершенно ничего, чтобы лишить Юнги дара речи. Чимин смещает ладонь на челюсть Юнги, задевает пальцами мочку уха и участок шеи — тепло распространяется по тем местам, где он его касается. От одного только такого действия внутри Юнги все клокочет в медленном, мучительном ритме. Он позволяет себе тихо выругаться и распустить руки, трогая бока, талию и выше, изучая каждую линию пылающего жаром тела. Нескончаемо бурлит кровь от желания. Настолько сильного, в какой-то степени даже губительного, что сердце бьется в горле. Какая-то ловушка. Какая-то гребаная подстава. То, как непослушно действуют руки Мина, скручивая ткань футболки на пояснице, похоже, доставляет Чимину особое удовольствие. Взгляд его размывается безбожно сильно, а рот приоткрывается в бесшумном, но частом дыхании. — Таких действий ты ждал? — Юнги шепчет с хищной усмешкой на губах, пробегая кончиками пальцев от поясницы до загривка мужчины, укладывая ладонь на заднюю часть шеи. Чимин, видимо, теряется в своих ощущениях окончательно, поддаваясь ближе к теплу. Затылком ластится к большой руке, позволяя длинным пальцам вплестись в свои волосы. Юнги без раздумий их сжимает, чувствуя на лице огненное дыхание. Внизу живота тяжелеет и горит. Взгляд из полуприкрытых ресниц делает Юнги жадным. Он ловит своими губами едва касание, скорее влажный мазок, проглатывая все, что ему отвечают. — Нет, — Чимин не четко мотает головой, накручивая черные волны на руку, и толкается бедрами в бедра Юнги. По позвоночнику пробегает восхитительная дрожь. — Вот таких. — отвечает он, разрушая любое здравомыслие между ними. Юнги сдерживает гортанный звук, оседающий во рту чем-то сладким и горьким одновременно. По всему телу рассыпаются импульсы, отчетливо трогающие спину, грудь и живот. Беспокойная волна огня ласкает его от щиколоток до головы. Он чувствует всепоглощающее возбуждение, которое, черт возьми, контролировать не получается никакими мыслями. Розовые щеки, нежные пряди волос и еле-еле слышимое мычание делает Чимина таким невинным в глазах Юнги, что вся стойкость, вся возможность сдержать откровенный порыв рушится, превращаясь в поток губительного удовольствия. Напряженные глаза Юнги встречаются с сияющими, и он сдается в их власть над собой так быстро, как никогда прежде. Его сильная хватка на затылке становится неумолимой, и, ловя своим ртом абсолютно идеальный всхлип или, блять, стон — очень сложно разобраться в конечном счете, — впивается губами в пухлые, прикусывая нижнюю. Вкус вина и искушения, словно маленькие иглы, прошивает кожу. Таким требовательным он никогда не был. Таким голодным он себя ещё никогда не чувствовал. Чимин не поспевает за темпом поцелуя — Юнги действует сам, вылизывая его рот с бесконтрольным упрямством, заставляя принимать все, что он дает. Языком задевает уздечку, ласкает ряд зубов и кусает нижнюю и верхнюю губу по очереди. Мужчина от его действий обмякает. Ничего не имеет значения сейчас, кроме томной тяжести, лижущей низ живота и наливающей сладкой болью пах. Чимин дергается вверх и вниз, когда Юнги скользит длиной своей эрекции по его члену, скрытому тканью брюк. Ощущения недоступности сносят голову к чертям — если бы не эти двое, все еще громко смеющиеся фоном, Юнги мог бы позволить себе больше. Он знает, что мог бы сделать. Он понимает, что все эти игры между ним и его бывшим лишь верхушка айсберга. То, что можно не сильно-то скрывать — остальное должно оставаться за закрытыми дверями. — Ты стал таким твердым от одного поцелуя, — Юнги проводит языком по распухшим губам, слизывая тихий стон Чимина. Самый сладкий звук, который он когда-либо слышал. А затем действует совершенно неконтролируемо, засовывая ладони в задние карманы брюк мужчины и прижимая его к своими бедрами теснее. Вибрация от несдержанного трения прошивает все клетки тела током. — Юнги… — голос у Чимина тягучий. Юнги хочет сожрать все ноты, все слышимые и нет мелодии, которые он издает. Это его личный наркотик. Весь Пак Чимин — его героин или какая-то другая сильная дурь, не имеет значения. Юнги просто знает, что в конечном счете ломки не избежать, и он не делает ничего, чтобы это предотвратить. Он не хочет останавливаться. Не хочет терять тот жар, который источает тело его мальчика, не хочет прекращать целовать эти губы, щеки и трепещущие ресницы. Не хочет заканчивать вновь и вновь любоваться редкими веснушками и не хочет терять наслаждение. Не хочет… — Ребят! Чонгук зовет нас к своему Тайлеру, поеде… — громкий вопрос Тэхена прерывается на том моменте, как он оказывается на кухне. Юнги понимает это по глазам Чимина. Понимает и одновременно не хочет понимать, потому что, блять, нет. Только не сейчас. Ему физически больно отстраниться, Чимину — тоже. Он обреченно валится лбом на его плечо, задыхаясь от злости и раздражения, но, проблема в том, что проблемы нет. Друг не виноват, что помешал. Это вообще не его забота — это Юнги нужно было подумать лучше и не вестись. Голова и тело совершенно не в ладу друг с другом. В паху ноет, в груди горит. Если бы не изначальная причина, по которой он оказался на кухне — разговор, очень важный и нужный, — то, скорее всего, Юнги бы не чувствовал сейчас такого ужасного состояния. Он проебался. Ему все ещё нужно поговорить с Чимином, а ещё лучше — спровадить Чонгука и Тэхена. Но нежные ладони, поглаживающие лопатки, возвращают уравновешенное состояние. Со стороны выглядит, будто бы они просто обнимаются. Юнги знает, что Тэхен и трезвым то не особо зрячий, а пьяным так тем более. Свет лампы недостаточно яркий, чтобы разглядеть хотя бы малейшие изменения. Плотное напряжение, витающее в воздухе, ломает хребет. — Валите, — басит Юнги, отмахиваясь куда-то назад. — А вы? — растянуто спрашивает Тэхен. — А мы — нет. Юнги старается воспринимать зазвучавший смешок Чонгука как белый шум. Старается не поддаваться той ярости, которая начинает клокотать в нем. Старается не реагировать на боль, давящую на солнечное сплетение. Голос Чимина вызывает внутри волну спокойствия, но то, что он говорит почти шепотом, так, чтобы слышал только Мин — совсем другое. — Я тоже поеду. Домой. Что-то до безумия не прижившееся в мозге. То, что не хочется переваривать. — Почему? — хрипло. — Утром на работу, — со вздохом. — Поговорим позже, хорошо? И, наверное, так происходило и раньше. Самое важное оттягивалось, то, что может подождать — выплывало на поверхность раньше времени. Юнги выпрямляется, заглядывая в глаза напротив. Со вновь появившимся в них золотым свечением, с какой-то наивной надеждой и той недосказанностью, тем желанием, которое осталось между ними минутами ранее. — Поговорим, — кивает, едва дотрагиваясь костяшкам до горячей щеки и мгновенно отстраняясь. Поговорим.