Brooklyn

Сначала он был рядом. А потом исчез. Разодранное в клочья одиночество, порхающее шевеление в животе и ни минуты на раздумья. Юнги погряз по уши. Это было мгновение — легкое, нежное, приятное. После незабываемо пламенное, а впоследствии злокачественное. Имел ли он право жаловаться? Да, имел. Но не стал. Юнги отчетливо помнит свою жизнь до Чимина, но вот после на ней даже зацикливаться не хотелось. Ему пришлось взять себя в руки. Необходимость идти вперед, несмотря на все трудности, была у него в крови. Неприятности случаются — так он говорил себе на протяжении многих лет, борясь с несправедливостью. Жизнь порой казалась масляной на вкус, а затем горько-сладкой. Что-то внутри него оборвалось и сгорело. Он чувствовал, что анатомически всё было идеально, и с головой тоже, но в груди оказалось пусто. Пак Чимин заставил распробовать разочарование. Ему, казалось, ничего не стоило все прекратить и перечеркнуть восхитительные годы одним движением, фразой, взглядом. Проще простого. Это Юнги расстроило. Блять. Он был в бешенстве и вместе с тем ощущал себя преданным, жалким и катастрофически уязвимым. А после абонент оказался вне зоны доступа, вся возможная и невозможная связь пропала и в один миг его мальчик просто растворился в воздухе. Жизнь над ним не смеялась, нет. Она наоборот поддержала и всеми способами показала, что заканчиваться не собирается. Учеба, подработки, стажировки — Юнги позволил себе перелистнуть страницу, но помнил про заломанный уголок, стараясь к нему не возвращаться и не перечитывать. Он знал, что тогда будет чертовски больно. Как-то быстро наступило двадцатилетие, а после прибавилось ещё пять лет и ещё. За быстротечностью он практически не замечал происходящего вокруг — у него работа, планы расширения и мечта купить квартиру. Тэхен постоянно на связи, они выпивают и общаются, очень редко затрагивая тему молодости. Она была неплохой, лучшей, но никто не пытается о ней заикнуться. Правда, иногда Юнги прорывало и он, не отдавая отчет своим мыслям, позволял губам произнести одно имя. Оно милое и нежное, точно как и взгляд Тэхена, который непроизвольно улыбался и что-то говорил, но слова его были неразборчивы.  А в какой-то из загруженных дней, голодный и уставший, Юнги сделал заказ по пути домой, обычно отдавая предпочтение доставке, потому что проще заморочиться с ней, чем готовить самостоятельно. И вот тогда он крупно вляпался. Пак Чимин. Красивый и похорошевший. Годы не тронули ни единую черту его лица. Он, как и в юности, был несравнимо ни с чем идеальный и восхитительно раскрасневшийся. Спрятанное глубоко внутри чувство, как миллионы маленьких игл, прошило все тело Юнги с одного лишь взгляда на него. Лишь силой воли он удержался от того, чтобы не погладить успокаивающим жестом свою занывшую грудь. Первоначально захотелось сделать вид, словно он его не узнал. Но, блядство, играть с самим собой у него никогда не получалось, будь это отрицание действительности или малейшая возможность обойтись без воспоминаний — сдался через оглушительный миг, теряясь в эмоциях, но не в словах. Чимин оказался… робким. Настолько, настолько внешне невинным и таким очаровательным, похожим на олененка, что в какую-то минуту Мин Юнги пробило на дрожь. А после он потерялся окончательно. У него не было шансов на спасение. Никогда, твою мать. Бруклин становился с каждым днем все холоднее, а сердце, несмотря на прошлое, горячее. Каждый гребаный день он проклинал всех и каждого, без особой на то причины, держался и шел дальше. Цели достигнуты, заработок приличнее приличного, а вот Пак Чимину хватило буквально застенчиво улыбнуться, чтобы лед пошел трещинами, а через жалкие моменты и вовсе растаял, и все, что достигалось годами, потеряло свою значимость. Юнги влюбился в него заново. И любовь эта шла вразрез с первой — обожать и ненавидеть одновременно безумно неправильно, но понятие правильности всегда было для него чем-то чуждым. Это как поступать по совести, но в тайне мечтать о совершенно ином финале. Вопрос оставался лишь один: прекращал ли он любить Чимина хотя бы на секунду? Ответ был очевиден, но все, что он чувствовал, было агрессивным и невменяемым. Внешняя строгость служила ему защитой — пронять его было не так-то легко. Скорее, это было невозможно. Насчет своих реакций он особо не беспокоился, поскольку все внимание охватывало только круглые, мягкие щеки, губы, искусанные и трогательно розовые, а ещё невозможно пушистые молочные волосы, напоминающие что-то сладкое и наверняка вкусно пахнущее. Смотреть в глаза Чимину было невозможно — невыносимая вина, плескающаяся на их дне, трогала каждый нерв в теле. И не легким незаметным прикосновением, а резким и мучительным. Юнги видел его насквозь, ему и раньше не составляло это труда, но после встречи, даже несмотря на долгое отсутствие, он прощупывал и чувствовал своего мальчика досконально. И это ему не нравилось и сводило с ума одновременно. Обида, которая душила долгие годы, просто-напросто истончилась. Как-то стало неважно, что было в один из дней одиннадцать лет назад, все, что имело значение, — теплый, возмутительно родной и красивый мужчина рядом. А потом он разозлился и нагрубил. Тогда досталось и Тэхену: Юнги элементарно был не готов к близкому присутствию бывшего. Особенно, когда все слова и действия Чимина были пропитаны ложью, настолько смехотворной и уничтожительной, что в какой-то момент ему хотелось заехать по раскрасневшейся мордашке. Юнги бы не посмел, конечно. Ему легче убить самого себя, чем причинить вред любимому мужчине, пусть и последствия окажутся не самыми лучшими. Извинения, разговоры, тяжесть на сердце — странное и неловкое начало чего-то неизвестного. Ему действительно не удалось сдержаться. Откровенничать особо никогда не любил, но с Чимином в этом плане было правильно и воздушно. Правда за правду. А потом ещё раскрылась истина, разрушающая Пака годами, да и Юнги, честно говоря, тоже. Ему всегда было плевать, какой заработок и статус будет у его партнера. Чимину же хотелось достигнуть всех недосягаемых вершин, но по итогу они оба оказались там, где это не имеет никакого значения. Вот из-за этого Мин жутко возненавидел все существующее — хотелось прямо в заплаканное лицо крикнуть «Идиот! Какой же ты идиот, Пак Чимин». Но, опять же, в руках себя держать он натренировался. Удивительным был только прежний влюблённый взгляд, от которого по телу Юнги бежали крупные горячие мурашки. Неужели, хах? У него наверняка точно такой же, но кого это волновало, когда обстоятельства сталкивали их вновь, но возможность что-то решить не давали. Позже Чимин почувствовал себя комфортно: рассказал о жизни; о, сука, соседе по имени Чонгук, и от этого имени у Юнги впоследствии задергался глаз, а что-то горячее и неадекватное, словно метастазы, распространилось по телу, и это стало бомбой замедленного действия. Такой реакции в свое время на Тэхена не было. Такой всепоглощающей ревности Юнги в жизни не испытывал. Он дал себе возможность обо всем подумать. Предложение стать друзьями: какого черта, Чимин? Юнги пришлось воспользоваться запасом своего спокойствия, чтобы не накинуться на этого балбеса с обвинениями. А потом Чимин неумело попытался обдурить: так по-детски, сбито и отчаянно, что пришлось постараться не рассмеяться. Юнги позволил себя провести — именно за это он его чуть не расцеловал, потому что в его планы входило только малюсенькое время наедине в машине, а о большем он и не думал. И тогда все разговоры — бесполезные, нужные и не очень, — затерялись где-то между вкусными крылышками и вином, от которого не кружило голову так сильно, как от податливого мужчины. В какой-то момент все изменилось: неясно по чьей вине или прихоти, но реальность сжалилась, подарив несколько блаженных мгновений. Чимину стоило подумать наперед. Вспомнить, как он влиял и по сей день влияет на Юнги, и не угождать в логово голодного зверя. Чонгук. Юнги ненавидит его существование, но, опять же, не позволяет зацикливаться себе на этом, поскольку долго сдерживаемые чувства — привязанность, наслаждение, любовь, страсть, — кипят внутри так ощутимо, что хоть на стену лезь, но лицо держать надо. Уговаривать себя не думать об этом практически больно. Едва ли он сдержался, провожая Чимина до дома. Его навязчивые мысли охладели при пристальном взгляде на распахнутые в недовольстве полные губы, и тогда Юнги закоротило. Это могло закончиться плохо. Он знает наверняка. Чонгук. Одно только имя, буквы этого имени разжигают недобрый пожар в груди, а отпечатанные в голове кадры, как забитые чернилами руки откровенно касались Чимина, как лицо было близко к покрасневшему уху и скуле, разбивают в Юнги что-то цельное и трезвое. — Господи, уж поверь, что я влияю на Чимина точно так же, как и существование…. — Тэхен замолкает, хмурясь. — Ну как его там? — Чонгук, — сквозь зубы повторяет Юнги. — Чонгук, точно. — кивает, усмехаясь. — Как существование Чонгука на тебя. — заканчивает предложение. — Вы в одной лодке, и думай лучше о том, как бы она не пошла ко дну. Он деловито опирается локтями о стол, перед этим сделав глоток виски, и даже не старается улыбнуться, — глаза выдают его с потрохами. Я уже на дне, хочет возразить Юнги, но молчит. Поделиться волнующим с другом было хорошей идеей, но только первоначально. Если бы Мин знал, что за один разговор он услышит столько раз ненавистное имя, то в жизни бы не решился на такое. — Не мели чушь, — Юнги вспоминает момент «воссоединения» друзей, и упрямо пытается откопать в памяти хотя бы намек на ревность Чимина, или же на его неприязнь к Тэхену, но у него элементарно не получается. Тэхен растягивает губы в улыбке. — Я знаю, что Чимин любит меня, — уверенно, без лишних раздумий. — Но вот даже сейчас поставь себя на его место, хотя… тебе и стараться не надо, — Юнги бросает на него безразличный взгляд, но слушает внимательно. — У него, а я уверен точно, тоже не все дома, когда речь заходит о тебе. Но, может, умом он и понимает, что мы все со школы дружим, а сердцем не особо. Я с тобой был все это время, Юнги. Не он. И понятное дело, что сам факт этого его может реально убивать, — Тэхен неуверенно почесывает скулу. — Это двояко, понимаешь? У тебя есть я, а у Чимина — Чонгук. И вам двоим похуй, что на нас двоих вам похуй, вот. — под конец хихикает. Юнги смеяться не особо хочет. Ему и улыбаться не хочется, но слова друга не беспочвенны, и, зная его проницательную натуру, мягкое успокоение все же обволакивает грудину. Возможно… да. Когда Чимин его бросил, остался Тэхен — отличный друг, который тоже переживал, не понимал и надеялся на улучшение. Как там складывались дела у Пака Юнги не знал, пусть и хотелось. И понимал он прекрасно, даже если судить по себе, что одиноким никто не останется. Кто-то да будет. Парень или девушка — неважно. Наличие Чонгука оправдано, у каждого должен быть близкий человек. А имея информацию о финансовых трудностях Чимина, о которых он не делился напрямую, но и дураку было бы понятно, что делить с кем-то жилплощадь — абсолютно обычное и нормальное дело. Но все равно Юнги коробит. Одно только представление о том, что они могли зайти дальше, чем просто соседи, его злит. Или бесит. Странное собственническое чувство. Ему по горло хватило одиночества. Любовь к Чимину не прошла, и, возвращаясь к себе в любой из этапов жизни, Юнги осознает, что и не пытался избавиться от нее. Ничего не сделал для того, чтобы вырвать это безмятежное марево с корнем, перечеркнуть и переключиться на кого-нибудь другого. Он даже не может нормально злиться на него: никак не получается. У Чимина были на то свои причины. Пусть они и не по душе Мину, но он их принял. Он его простил. — Кому-то из вас стоит быть посмелее, — Тэхен беззлобно смеется, играясь со стаканом. — И мой непрошеный совет: стань этим кем-то. Юнги прочищает горло. — А есть смысл? — Блять, Юнги, — друг издает возмущенный звук. — Если хочешь и дальше таить в себе какую-то ахуеть большую надежду, то смысла нет. А если понимаешь, что лучше попробовать, то есть, — он практически шипит от злости. — Кучу лет вы не виделись. У каждого была своя жизнь, но что-то я не заметил, что друг без друга она была счастливой. Да, Чимин говнюк, но и ты хорош, — фыркает. — При твоих возможностях мог бы давно найти его сам, и окончательно поставить точку, чтобы успокоиться. Не хочу звучать бредово, но вас реально судьба свела заново, — а потом он вздыхает. — Короче, делай как знаешь. И все это Юнги знает сам. Без пламенной речи. Но услышать от близкого человека правду — как глоток свежего воздуха. — Ладно, давай поесть закажем, — отвечать ему смысла нет, да и Тэхен не возмущается, а только утвердительно кивает, подключаясь к выбору еды. Юнги не страшно сделать первый шаг. Он уже и не помнит, как страх должен ощущаться, но вот волнение, вот оно ему очень хорошо знакомо.

***

Чимин, как и обещал, пишет. Но не сразу после произошедшего, а спустя два или даже три дня, учитывая, что его сообщение приходит ровно в полночь. В этот момент Юнги, влажный после душа и с полотенцем, повязанным на бедрах, выходит из ванной. Он трясет головой, смахивая капли с волос, а затем достает грязное полотенце из корзины для белья, бросая его на пол, тем самым вытирая стекающую с него маленькую лужу. Ему бы поспать нормально, учитывая, что последние недели была неимоверно сильная загруженность: много работы, неполадки в личной жизни, постоянные звонки и ни минуты спокойствия. Быстро переодевшись в домашние вещи, Юнги доползает до спальни и блаженно ложится на кровать, зарываясь лицом в подушку. Выжат — вот так себя чувствует, пытаясь найти в голове рычаг, который можно было бы переключить и моментально заснуть, но вместо него находит тысячу и одну причину для ответа на сообщение. Чимин. юнги, привет! прости за ту сцену…  и за чонгука тоже извини, он немного перебрал я был занят съемкой, поэтому так долго не писал спокойной ночи тебе.  Опять ненавистное имя. Оно становится его персональной красной тряпкой. Но, в противовес своим ревностным убеждениям, Юнги представляет Чимина, печатающего ему своими миниатюрными пальцами, — подушечка большого наверняка закушена от стеснения, — и подавляет дурацкую улыбку, лезущую на лицо. Невольно прикрывая глаза, ему отчетливо видятся медово-молочные волосы, разбросанные по подушке, и даже кажется, что в нос закрадывается их притягательно сладкий аромат. Юнги помнит их запах, помнит, как до слабой щекотки коснулись локоны его скулы, когда он позволил себе большего, чем мог в принципе. Что-то светлое и расплывчатое барахтается в груди, вспоминая пунцовые щеки мужчины, золотую огранку брошенного украдкой взгляда и отзывчивость. Чимин, черт возьми, был таким податливым. Так тянулся к теплу, рукам, ласке. То, как его мерное дыхание с каждой минутой становилось все сбивчивее, а после… блять, эти звуки и вздохи, практически не изменившейся тональности, до сих пор сносят Юнги голову, делая максимально голодным и жадным. Разрывается между желанием обласкать своего мальчика с головы до ног, окутать нежностью, обнять крепко-крепко и зарыться жадным вдохом в макушку и распустить руки. Он мог бы сделать Чимину приятно, довести до томной несдержанной боли в паху, а после, наконец-то, поцеловать — глубоко и грубо, — одновременно удовлетворяя свою заглушенную, притаившуюся где-то на самом дне злость, недоверие, ненависть и необъятное обожание, настолько сильную любовь, что, он уверен, им двоим стало бы дурно от происходящего. Возбуждение стягивает низ живота, Юнги выплевывает ругательство себе под нос, практически невесомо надавливая на твердый член через ткань, и через мгновение отдергивает руку, хрипло выдыхая. Не стоит. Вместо этого он дает себе поблажку. Позволяет некоторое время пристально наблюдать за написанным текстом, появляющейся и исчезающей зеленой точкой, а после понимает, что может отрубиться в любую секунду и поэтому пишет. Юнги. все хорошо, тебе не за что извиняться спокойной ночи.  Уже хочет откинуть телефон на вторую подушку, но даже не успевает убрать его от лица, наблюдая, как неловкий, беспокойный Чимин пишет: точно? мне правда стыдно…  Он печатает что-то ещё, и Юнги пытается угадать, что именно. Хочет объясниться? Было бы странно, учитывая, что не за что. Как такового криминала не произошло — неожиданно возникшее раздражение, которое Мину хорошо знакомо, да и этот гребаный сосед Чонгук, появившийся из неоткуда. Юнги представлял его не таким: признаться, что он представлял, ломает его гордость, но он верен самому себе и принимает этот факт. Чимин. я правда психанул, ты был прав  не знаю, это сложно, понимаешь?  и мне неловко и одновременно непонятно ну, все, что случилось.  Ох. Юнги понимает. Так хорошо понимает, что хочется выть, потому что диван — свидетель. Всё случившееся обрушивается на него, как снег на голову, а возможность объясниться или самостоятельно расставить по полочкам ощущается чем-то нереальным и эфемерным. От непонятной, навязчивой эмоции он садится в кровати, все еще сонный и изнеможенный, посматривая то на экран телефона, то в пустоту. В голове все смешалось: обрывки фраз, воспоминания о чудесном смехе и заплаканных глазах, моменты близости и отчуждения. Как же все могло так быстро измениться? Юнги вздыхает, проводя рукой по лицу. В груди неразбериха — тук-тук-тук, — сердце заходится в бешеном ритме, а затем, словно наслаждаясь возможностью полноценной жизни, замирает. Оно играется — какие-то кошки-мышки. Невольно слова Тэхена всплывают в памяти, и, пожалуй, впервые в жизни Мин действительно задумывается над ними основательно. Осознанно, без колкостей или самостоятельного решения. Надежда любит смелость — без неё ничего не имеет смысла. Но надежда на что? На возвращение к прежним временам? На объяснение, которое, возможно, уже не имеет смысла? Все кажется таким легким и параллельно ужасно недостижимым. Юнги медлит с ответом, потому что вываливать на Чимина свои чувства по смс, — то ещё дерьмо. Да и время не подходящее, во всех смыслах. Почти час ночи, через три, по идее, уже нужно просыпаться, чтобы заняться работой, — у него накопилось немало документов, которые нужно проверить и подписать, — да и по возможности встретиться с Сокджином, ранней пташкой, чтобы обсудить дальнейшее продвижение студий. Он никогда не думал, что станет владельцем арендного бизнеса, но после окончания университета жизнь повернула в другую сторону. С дипломом в руках и амбициями, он ожидал, что его путь будет вымощен карьерными лестницами и офисными переговорами. В Нью-Йорке всегда есть возможность стать обычным клерком — Юнги как-то проходил стажировку в одной компании, занимающейся разработкой программного обеспечения. Ему не понравилось: ни атмосфера, ни вечная беготня и в особенности вечно неживые лица. Найти по-настоящему нормальную работу оказалось сложнее, чем он предполагал. У него была небольшая сумма сбережений и квартира, которую он унаследовал от бабушки. А ещё стремление и много свободного времени. Юнги долго изучал рынок аренды — часы за часами проводил в интернете, читал статьи и форумы, анализируя конкурентов и беря во внимание потребности потенциальных арендаторов. Отчасти, все это делалось из-за одиночества, несмотря на постоянное общение с Тэхеном, парочкой знакомых и родителями. Начать своё собственное дело — огромный вызов. С которым успешно, пусть и со своими недостатками, он справился. Сна как такового не получается. Слишком рано, чтобы вставать и уже достаточно поздно, чтобы попробовать заснуть снова. Светло. Юнги массирует пальцами виски и переносицу, зевает и лениво елозит рукой под одеялом, подушкой и находит телефон где-то между, вспоминая, что так и не ответил на сообщение Чимина. Новых нет — с одной стороны это радует, а с другой — не очень. Они с ним вместе провели самые насыщенные годы молодости, от которых приятное тепло разливается по телу, а усталость испаряется. Поспать Пак всегда любил, наверное сейчас тоже безмятежно сопит, слегка приоткрыв рот и прижавшись щекой к подушке. Юнги болезненно смотрит на вторую половину своей кровати и позволяет пальцам крепче вцепиться в металлический корпус. Юнги. доброе утро, Чимин мне тоже следует извиниться кофе?  Юнги тяжело вздыхает. Ладно — будь, что будет, — он сможет это принять. Наверное. Когда-то же смог. Но вот вины из-за своих действий, соблазна стать ближе, совершенно не чувствует. Сделает однозначно, поскольку для Чимина это могло быть слишком, собственно, как и для него самого. Но желанно.

***

День выдается суматошным. Юнги хочется домой, но он сам пригласил Чимина на встречу, не подумав, что окажется сильно уставшим. Звонки, переговоры, проверки — где-то между ними он успел заехать на заправку, выпить кофе с Сокджином, параллельно просматривая бумаги, и заехать в квартиру, чтобы переодеться. Желудок неприятно сжимается, а голова, по ощущениям, скоро лопнет. Тело ломит — целый день за рулем. Но это все отходит на второй план в тот момент, когда приятный поток ветра касается его лица и треплет волосы, а гирлянды, украшающие заведение, источают мягкое золотое свечение. Коктейль сладких навязчивых ароматов мгновенно приводит Юнги в чувства. Он напрягается, непроизвольно сморщив нос, а затем пропускает молодую девушку, выходящую из кофейни. Заведение ему не знакомо, для встречи выбрал нейтральную территорию, несмотря на то, что их дома с Чимином находятся непозволительно близко. Некая смена обстановки — ему хочется думать, что это повлияет на спокойную, необременительную беседу. Добираясь до места, он постоянно гонял в голове разные мысли, думал о том, как лучше заговорить — начать с извинений или попытаться абстрагироваться от важного, — но все попытки оборвались синхронным сигналом машин, стоящих в пробке. Опаздывать ему не присуще, но он слишком хорошо знает человека, ждущего его появления, чтобы начать беспокоиться ещё и из-за этого. Чимин, скорее всего, даже не обратит на это внимания. Так и получается: его полные, совсем немного потрескавшиеся губы растягиваются в приветливой улыбке, а суетящимся движением он пытается сделать одновременно так много всего — блокирует телефон, поправляет волосы, привстает и садится обратно, — что весь давящий на плечи груз покидает тело Юнги окончательно. — Привет, давно ждешь? — ему приятно наблюдать ответный жест в виде заказанного к его приходу кофе. В последний раз, когда они встретились практически в идентичной обстановке и при похожих обстоятельствах, Юнги сделал то же самое. Проявил заботу — безмолвную и давно забытую по отношению к другому человеку, — но совсем маленькая реакция Чимина вознаградила его сполна. — Совсем нет, — машет ладонями перед собой, тут же обнимая ими свой напиток. Столько лет, а он все такой же нежный. Совсем маленький в своем проявлении — такие мелочи, как заливающиеся румянцем щеки, сверкающие глаза, скромные жесты, но игривая натура, — возбуждает в Юнги желание расцеловать эти миниатюрные руки, зарыться носом в светлые волосы и укрыть мужчину в объятиях. Так странно, что даже тревога и постоянное недоверие к миру не омрачило Чимина: ясно это по взгляду и искренним чертам. Какая-то угрюмая сущность внутри Юнги хочет спросить про Чонгука, узнать, позаботился ли Чимин о нём, позволил ли чужим рукам себя обнять, тронуть слишком откровенно, но заглушает это свербящее ненормальностью желание глубоко в себе, разрываясь на части. — Ты выглядишь уставшим, — голос Чимина совсем немного звучит грустно. Юнги признается: — Вымотался, — и, вздыхая, добавляет: — День тяжелый. Какой-то чрезмерно мягкой частью себя Юнги понимает, что хочет почувствовать заботу. Не выплакаться, а раствориться в заботливых поглаживаниях по спине, волосам или услышать трепетно сказанные слова поддержки. Ему так недостает всего этого. Ему иногда тяжело осознавать, что вся его жизнь проходит без родного тепла рядом, но это всегда было чем-то отложенным на потом — когда-нибудь через годик-два. А теперь он разменял третий десяток и очнулся в реальности, где помимо работы и холода есть и другие чувства — те, которые он так долго игнорирует. Юнги так тосковал по Чимину. Тоскует. — Проголодался? — Чимин склоняет голову к плечу, мягко улыбаясь. — Не то слово, — усмехается, делая добрый глоток кофе. В конце концов, он не позавтракал и пропустил обед, а весь день провел в ожидании вечера, роясь в беспорядке в своей голове, так и не расчистив от хлама хотя бы маленький участок. С Чимином все выходит естественно. Даже невзирая на прошлый опыт, не беря во внимание бушующие эмоции и полное незнание того, как быть дальше, Юнги не может отделаться от мысли, что они вместе. Будто бы и не было расставания. Будто бы их разделяло не одиннадцать лет, а скромные недели. Разлука кардинально поменяла их, но друг для друга они ни на кроху не изменились. От этого и печально и радостно одновременно. — Тогда пошли, — Чимин хитро сощуривается, похлопывая по столу ладонью. — Куда? — Юнги смотрит на него с недоверием какое-то время. — Здесь ничего путного, — мужчина кивает головой назад, намекая на прилавок с нескольким видом закусок. И именно сейчас, наблюдая за стараниями Чимина, от одной только мысли, что он думает о Юнги и его состоянии, перед глазами, как вспышка, проскакивают слова Тэхена. Сделать первый шаг или навечно мириться с действительностью? Они ведь могут провести хорошо время, не думая о сложном. Могут, наконец-то, разбавить тягостную недосказанность хорошим ужином и поговорить. Чимин расценивает его молчание как нежелание куда-либо уходить и поджимает губы. — Я угощаю, — тянет он. А на губах Юнги играет веселая ухмылка.

***

Машину пришлось оставить, потому что Чимин сказал, что до места, куда он хочет отвести Юнги, можно и прогуляться. Он добавил, что свежий воздух и ходьба расслабят и положительно повлияют на сон. Юнги не спорил ни с одним словом. Вместо этого он согласился с каждым. Вечер оказался шумным. Забитые автомобилями дороги, прохожие, уличные музыканты и свет фонарей, напоминающий звезды, спустившиеся с небес на землю. Из-за пасмурной погоды и суеты центра города звезды стали недоступной роскошью, которую просто так не увидеть. Юнги никогда особенно не переживал по этому поводу. Единственное, о чем он беспокоился, находясь в отношениях с Чимином, — это комфорт последнего. Тому всегда хотелось быть ближе к природе, дышать чистым воздухом, наслаждаться водой и безбрежным небом. Именно поэтому, когда их пути разошлись, Юнги думал, что Чимин покинет бездушный Бруклин в поисках уединения и спокойствия. Он часто представлял себе, как Чимин наслаждается тишиной природы, вдали от городского гудения. Но сейчас, прогуливаясь по вечерним улицам, Юнги чувствует странное сочетание ностальгии и ожидания. Несмотря на то, что их отношения завершились, он все еще заботится о том, как живет Чимин. Каждый раз, когда их взгляды пересекаются мимоходом, в его сердце возникает желание вернуть те моменты близости и понимания, которые казались такими естественными. — Мы почти на месте, — волосы лезут Чимину в глаза и он из раза в раз убирает их за покрасневшие от холода уши. Ладони Юнги горят. Он сжимает челюсти и кулаки, стараясь не поддаться желанию самостоятельно коснуться этих белоснежных пушистых волос. В такие мгновения его жадность превращается во что-то густое и властное. — Куда ты меня ведешь? — прочищая горло и отводя взгляд в сторону, Юнги рассматривает уличные палатки с едой, напитками и сувенирные лавки. Чимин медлит с ответом, но ускоряет шаг. Юнги приходится тоже. — К кое-чему восхитительно вкусному, — и то, как Чимин это произносит — мягко, заискивающе и сладко, — вызывает у Юнги ещё больший голод. Проклятье, честное слово. Это не может быть реальностью. Насмешкой? Вполне возможно. Но не правдой. Юнги не может не реагировать. Каждый шаг рядом с Чимином отзывается в груди горячими волнами. Он старается отвлечься, но неумолимо возвращается глазами к спрятанным в волосах миниатюрным пальцам, к открытой шее — нежной и уязвимой. Раньше было так же сложно? Было ли хоть раз легко? Жар собственных сжатых кулаков проникает в самую глубину его сущности. — Уличная еда? — подозрительно интересуется Юнги, выгибая бровь. Чимин возмущается, сверкая вспыхнувшим огнем взглядом. — Будет вкусно! — Я и не сказал, что нет, — лениво хмыкает Юнги. — Тебя выдает лицо, — прищуривается Чимин. Сил и желания затрагивать какие-то важные и серьезные темы у него нет. На извинения, которые однозначно прозвучат пусто и несерьезно — тем более. За любовь не просят прощения, пусть вымученную и недосказанную. Чимин задает простые вопросы, рассказывает о своих буднях, восхищается музыкой, играющей из магазинов и кафе, иногда ворчит, а порой смотрит на Юнги так откровенно, что мозг плавится, а в глазах начинает темнеть. С его губ слетает несколько раз имя соседа, но зацикливаться на нем, позволять сбить себя с толку, Юнги не дает. Душа его воркует лишь от того, что Чимин рядом с ним. Иногда прижимается плечом к плечу в порыве смеха, и это мгновение ощущается бесконечным. Мин никогда не умел завидовать, да и не знал, как это бывает. Он рос в обычной семье, со своими взлетами и падениями, учился в компании друзей и становился тем, кто может бескорыстно помочь или подсказать. Весь его мир был полноценным и правильным. Оттого с завистью проблем у него никогда не было. Но, блять, с каждым разом, когда полные губы пропевают «Чонгук», у Юнги пропадает самообладание. Вся его выдержка трещит по швам, а это мерзкое чувство — оно огненное и вероломное — подталкивает к пропасти. Свихнуться можно. Потому что хочется так же. Быть рядом. Знать, проникаться, слышать. Но разочарования или злости испытывать все равно не получается. Видеть Чимина без слез, без жрущей все живое внутри вины и стыда на дне глаз, чувствовать не стеснение, а нечто большее — ответное притяжение — все это кажется таким ценным и неприкосновенным. Его мальчик сожалел и сожалеет по сей день — Юнги знает это. Правда, которая рушит стены, выбивает с грохотом стекла и напоминает о непосильной, кровавой войне. Юнги спокойно и легко, если легко и спокойно Чимину. Останавливаются они у лавки с хот-догами. Пахнет вкусно, но вокруг, несмотря на малое количество точек быстрого питания, людей все равно меньше, чем у палаток с шашлычками, жареной кукурузой и сладкими напитками. Чимин торопливо разговаривает с мужчиной, который в ответ кивает, а потом расплачивается. Улыбается вежливо и оборачивается к Юнги, отводя взгляд к переполненной трассе. — Через минуты три будут готовы, — он запахивает куртку и ежится. — Ты часто здесь бываешь? — Юнги спрашивает из любопытства, но если ответ окажется положительным, он не уверен насчет своей реакции. Еда в подобном месте… вкусная. Но чертовски вредная и с привкусом дорожной пыли. Чимин хихикает, прикрывая рот ладонью. — Всего пару раз. Я недалеко отсюда проводил съемку, а после нашел это место, — обводит округу указательным пальцем и потом вздыхает. — По вкусу напоминает хот-доги, которые делала бабуля Сон. Бабуля Сон. Юнги с теплотой вспоминает добродушную женщину. Он помнит её искреннюю улыбку и тот тёплый взгляд, которым она всегда одаривала двух голодных школьников, спешащих к ней после уроков. Даже став студентом, он продолжал приходить к ней в свободное время, но только уже один. Воспоминания о её любопытных вопросах до сих пор живут в его памяти. Постепенно Юнги осознал, что вкус этих чертовых хот-догов стал для него невыносимо пресным, и вскоре совсем перестал наведываться к ней. Как будто с каждым разом, когда он проходил мимо её лавки, что-то внутри него отдалялось от тех простых радостей, которые когда-то приносили ему счастье. Чимин сыграл главную роль. — Не думаю, что кто-то с ней сравнится, — Юнги переделывает из своего небрежного хвостика ещё более небрежный, унимая прошивающий его пальцы ток. — Я тоже, — взволнованно кивает Чимин и сразу же отворачивается, забирая готовый заказ. Некоторые незначительные вещи — как вкус еды, эмоции или даже давний, запоминающийся аромат — остаются с человеком навсегда. Юнги любит Бруклин, но его любовь к этому месту отличается от той, что он испытывает к родине родителей —Тэгу и маленькому городку Вудсток в Нью-Йорке, где он рос до десяти лет. И неожиданная тянущая боль в груди напоминает ему о том, что скучать вовсе не зазорно. Он имеет право на это. Как и имеет подкинутую судьбой возможность насладиться уличной едой с тем, кто ласково, с довольным выражением лица протягивает ему этот несчастный, но сочный и горячий хот-дог, в ту же секунду откусывая добрую порцию от своего. Юнги безумно голоден. Вокруг становится необъяснимо тихо. Машины продолжают гудеть, громкие разговоры сливаются в один сплошной неразборчивый звук, но это не тревожит и не вызывает беспокойство. Впервые за долгое время в голову Юнги не закрадывается ни единая омрачающая будни мысль, нет постоянного смятения или же замешательства. Все это в одночасье охлаждает разум и в это чувство хочется окунуться с головой, даже не задерживая дыхания. Оно и так сбитое, нервное — пар слетает с его сухих губ растворяющейся в ту же секунду безликой массой. Захлебнуться в своей любви к Чимину во второй раз оказывается гораздо легче. Раньше она была пылкая, дерзкая в своем проявлении, но годы в отдалении от неё подарили Юнги осознанность. Два одинаковых, но совершенно разных наслаждения. Он упрямо отводит потяжелевшие темнотой глаза от растормошенных ветром светлых прядей, сопротивляется потребности прикоснуться к щекам, таким мягким и розовым, что физически становится непомерно больно. Они прогуливаются неспешным шагом. — Тебе не нравится? — едва разборчиво спрашивает Чимин, облизывая губы. Дьявол. — Наоборот, — выдавливает налившийся хрипотцой голос. — Но ты почти ничего не съел, — Чимин или действительно грустит или делает вид, непонятно. Ему ничего не стоит покапризничать, а ещё нахмуриться и повести себя как мальчишка. — Мы можем пойти куда-нибудь ещё, — предлагает он, уныло рассматривая свою оставшуюся порцию и нетронутую порцию Мина. Это смертельно. Это, боже, невыносимо трудно. Но что-либо сделать — опрометчиво, не обдумав как следует, — незаконно. В их строящихся заново отношениях незаконно. Поэтому Юнги ничего не придумывает, кроме как, наконец-то, поесть, успокаивая свой голод хотя бы таким образом. Усталость испаряется. Будто бы ее и не было. Ложное, надуманное. Телефон разрывается от звонков, благо стоит беззвучный, и вибрация в кармане брюк беспокоит только его бедро, не мешая раскрепостившемуся, болтающему Чимину восхвалять ужин, смеяться и улыбаться. Сегодня Юнги побудет эгоистом. Немного, самую малость, чуть-чуть — потратить время на любование любимым мужчиной кажется ему достойным оправданием. Окупается это сполна. Время бежит незаметно, город становится все холоднее и местами темнее, но оступившийся Чимин источает неподдельный, завлекающий жар. Юнги реагирует моментально, прижимая его мужественное, но хрупкое тело к себе, задевая ледяное ухо своим дыханием и кончиком носа. Он так слаб перед ним, так чертовски слаб, что пользуясь мгновением позволяет себе вдохнуть его запах — сладкое и сдобное одновременно, — и в какой-то момент это становится похожим на сигнал к пробуждению, чтобы взять себя в руки, но не получается. Никак. — Ты сбиваешь с толку, Пак Чимин, — низко, почти шипяще бормочет Юнги, без зазрения совести зарываясь носом в его загривок. Руки не слушаются. Они, по ощущениям, везде. Но на деле только аккуратно окольцовывают талию или грудь — из-за дутой куртки неясно, но это и не имеет значения. — Юнги, — Чимин только сильнее прижимается к нему, склоняя голову к нежным щекочущим прикосновениям. Разрешает сжимать себя, разрешает пустить по шее мурашки, разрешает, кажется, все, не вырываясь. Горячая волна прокатывается по телу. Прикрывая глаза, Юнги как дурак улыбается, прижимаясь лбом к плечу Чимина. — Я должен был извиниться перед тобой. Я намеревался, правда. Но я не хочу, — откровенно признается, вспоминая похожую отзывчивость, липкий и растопленный взгляд, вспоминая каждую каплю близости, произошедшую в квартире. Они по-прежнему никто друг для друга. Но они по-прежнему те, кого связывает слишком многое, чтобы не поддаться. И если бы любовь можно было бы измерять, отслеживать и отсчитывать сквозь года, времена года или Бог знает ещё как, Юнги бы не посмел. Она у него необъятная, безграничная — со своей грязью, недосказанностью и потерей. Иногда ему кажется, что справиться с ней невозможно, но это такая отвратительная ложь. Позволяя ей разрастаться и питаться, чего он ожидал? Забыть? Плюнуть на всё? Чимина разлюбить не получилось, но Юнги и не старался. А если бы и да, то в проигрыше своем он не смеет сомневаться. — Тебе и не нужно, — ладонями Чимин накрывает его большие, сжимая. — Я сам хотел этого. Я солгал, чтобы быть ближе к тебе, и тоже не хочу просить прощения, но мне необходимо. Не только за тот вечер, нет, — он качает слегка головой, щекоча волосами лицо Юнги. — Все это время и годы мне было так плохо без тебя. И я не смею давить на жалость, мои поступки ничем не оправданы. Ты сам знаешь, — Юнги слышит его печальную улыбку. — Но и дня не было, чтобы я не думал о тебе. Меня это так злило, черт возьми. Я по собственной глупости потерял самое родное и у тебя отнял. А теперь я вновь здесь, в твоих руках, как и раньше, и мне кажется это таким незаслуженным, но сил отстраниться от тебя у меня нет. Не хочу. Не могу. Юнги тоже не хочет отстраняться. Он только глубже вдыхает запах своего мальчика и старается страху не дать завладеть собой. Чимин его бросил, да. Так больно было, удавиться хотелось. Без него жизнь стала не той. Печально и одиноко. Молодость можно простить, особенно раскаявшуюся. Мужчина рассыпается в его руках. Груз вины с ним надолго — Юнги знает. Ему так тошно от этого осознания, но, как ни странно, на все остальное плевать. Он уже думал об этом не раз и не два. Если бы это случилось позже или раньше, его любовь к Чимину все равно осталась бы неизменной. Она с ним, как клеймо, как татуировка, как печать на сердце. Питать эту любовь и осознавать её — чудовищно страшно, но в то же время она такая сладкая, вкус её ни с чем не сравним. Каждый миг, проведенный с Чимином, словно напоминание о том, что он не сможет избавиться от этого чувства, даже если бы и хотел. Это зависимость — контролировать никак не выходит. — Я не злился на тебя, — отрывисто шепчет Юнги, оставляя невесомый поцелуй на скуле. Легкие заполняются лихорадочным огнем. — Я думал, что буду. Думал смогу и действительно намеревался, но это оказалось невозможным. Отныне все его переживания кажутся совершенно несущественными. Как легко и в то же время непостижимо говорить правду, которая копилась внутри слишком долго. Обнимать Чимина, прячущегося от всего мира в больших руках, слышать его шумное дыхание и чувствовать абсолютно всего целиком и рядом, — то, с чем хочется справляться. Неудивительно, как быстро Юнги потерялся в нем. Годами никто не мог выведать из него правду, открытость или даже малейшее внимание, а Чимину не понадобилось умолять, чтобы получить всё и сразу. Они молчат, но так громко, что хочется закрыть уши и зажмуриться. Юнги не перестает его обнимать, наоборот — только сильнее вжимает в свою грудь, — растягивая момент до последнего. Позже каждый из них окажется у себя дома, у каждого наступит свое утро и мгновение, которое сжимает в своих пальцах Юнги, с легкостью, думается, ускользнет. Допустить этого он не может. Согретые жаром пальцы оплетают кисти Мина, он невольно протестует, не планируя разрывать объятия, но Чимин ластится и выпускает дрожащий смешок, все же разъединяя их и поворачиваясь лицом к лицу. Тягучие секунды позволяют любоваться. Юнги любит темные глаза Чимина, они ласковые и с золотистыми вкраплениями, их порой так легко прочитать, понять все, о чем мужчина думает и мечтает, но иногда, как сейчас, в них таится что-то неуловимое и похожее на пропасть. В груди полыхает. Восхитительная красота. Тщетная попытка не погрязнуть в нем по уши. О себе думать нет сил, особенно сейчас, когда у Чимина такой вид: он будто не здесь — весь открытый, но в то же время потерянный. И где-то в подсознании, где-то очень-очень глубоко зреет беспокойство, которое крушит абсолютно все на своем пути. Но, прежде чем холод одолевает его тело, Юнги испытывает жажду и болезненную нежность, когда Чимин зарывается в его отросшие волнистые волосы своими пальцами. Безмятежно и все ещё молчаливо, аккуратно их расчесывает, убирает несколько прядей за уши, а потом трепетным прикосновением подушечки большого очерчивает скулу и мочку. — Тебе так очень хорошо, — выдыхает Чимин, не переставая играться с черными волнами. Выражение его лица нечитаемо и у Юнги тоже. Прикрыть глаза не получается никак — лишиться возможности смотреть на краснеющие щеки, слегка распахнутые полные губы и то, как эти губы выражают одобрение, — заставляют каждую клетку тела содрогаться. Чимин изучает его заново, понимает Юнги. Вблизи, вплотную. Юнги бегает глазами от одной брови до другой, от бледного шрама на лбу до едва заметных веснушек на носу и чуть ниже глаз. Голодно осматривает густые ресницы и лишь после позволяет себе задержаться на кончике языка, который проскакивает между губ. Борьба с самим собой. Гребаная проверка. А когда Чимин вновь открывает рот, намереваясь что-то прошептать или сказать своим высокими голосом, у Юнги пропадает всякая возможность здраво мыслить или действовать. Вместо этого он порывисто, неудержимо обхватывает своими ладонями мягкие щеки и прижимается лбом ко лбу, выпуская из легких горячее, тяжелое дыхание. — Я тебя сейчас поцелую. — не спрашивает, но выжидает. Он смотрит тяжело, жарко и лихорадочный огонь в глазах Чимина добивает. Становится всего слишком много и недостаточно одновременно. Перед тем, как склонить совсем немного голову в сторону, он собственным телом ощущает вздрогнувшее, такое же пылкое и взволнованное, как было той ночью в его квартире. А затем ощущает обжигающе-нежные губы на своих собственных, и то, что следует после этого, уничтожает в нём все плохое и все хорошее. В первые секунды невинное прикосновение, а после влажное и взрывающее рассудок. Юнги казалось, что он больше никогда не сможет их коснуться. Не сможет попробовать и насытиться, в реальности эти же мысли не покидают его разум, но тело Чимина такое отзывчивое, такое, черт возьми, податливое, что все это забывается в одночасье. Юнги несдержан. Он до слабой боли оттягивает волосы на затылке Чимина, посасывает то верхнюю, то нижнюю пухлую губу, покусывает и сглатывает тяжелое мычание. Вылизывает рот, не контролируя свой напор, а задыхаясь, отрывается едва на секунду, прижимаясь заново. Это незаконно. Незаконно быть таким страстным и в то же время послушным — Чимин сладко вздрагивает каждый раз, когда Юнги смыкает свои зубы на его красной плоти, а взамен тихо, удовлетворенно стонет, теряя свои пальцы в волосах Мина. Юнги умеет держать себя в руках. Будь это бизнес, какие-то ненавистные ему ситуации или люди — он умеет. Но не в момент тянущего жара внизу живота, не в момент долгожданного наслаждения. Зуд под кожей не успокаивается, он наоборот разрастается все сильнее и сильнее, с каждым сплетением языков, с каждым влажным звуком, с каждым шумным вздохом, который испускает Чимин. Он оседает на губах так блядски вкусно, что в глазах мутнеет. — Юнги… — медленно шепчет Чимин, продолжая отвечать и при этом пытаясь отстраниться. Юнги, как заведенный, осыпает поцелуями его щеки, нос, трепещущие ресницы и возвращается вновь к губам, оставляя на них маленькие чмоки и мокрые отпечатки. — Я не могу остановиться, — пытается, правда, но не выходит. Вместо этого своим языком лижет язык Чимина и хрипло, даже рычаще бормочет. — Правда не могу. Но приходится. Это необходимо, иначе это может продлиться вечность, до тех пор, пока они оба не замерзнут окончательно. Под одеждой грудь Чимина часто вздымается, он глотает холодный воздух тут же, насыщаясь сполна, а Юнги продолжает гладить его волосы, а потом оттягивает, а потом вновь гладит, зарываясь в них носом. Свежий аромат, шлейф какой-то приторности и мороза приятно щекочет его ноздри. От кожи Чимина пахнет ещё лучше, но её так мало, нет практически ни одного открытого участка и это хорошо. Юнги может позволить себе всего лишь клюнуть его за ухом, совсем чуть-чуть ниже — целует шею и следом кусает коротко мочку, — а затем примкнуть всем лицом к стыку между шеей и ключицами, ворчливо скалясь от материала куртки. Чимин обнимает его всего целиком — из-за разницы в росте и объемах ему приходится привстать на носочки и сомкнуть одну руку за широкой спиной, а другую положить на затылок, мягко утешительно поглаживая Юнги по растрепанным волосам. Запоздало, но так искренне и обдавая ушную раковину огнем, Чимин шепчет: — Я тоже. Юнги не может сказать точно, сколько они стоят в таком положении, наслаждаясь постепенно затихающим городом, друг другом и временем, неумолимо тянущимся к полночи. Еще совсем недавно и мысли не возникало о том, что произошедшее когда-нибудь станет реальным. Больше походило на плод воображения, на идеально структурированный фильм, на самую завораживающую книгу, от которой невозможно оторваться. Но чтобы наяву… Нет. Да быть такого не может. Губы Юнги расплываются в улыбке, не чрезмерно открытой и широкой, а кроткой, едва растягивающей уголки. — Ты замерз, — со вздохом констатирует факт Юнги, напоследок ласково проводит рукой по светлым волосам и отстраняется, заглядывая в расфокусированные глаза. Но едва взгляд Чимина становиться четче, осознаннее, как все внутри вновь возгорается и вибрирует. — Самую малость, — мотает головой, но Юнги моментально ловит его подбородок пальцами, призывая смотреть в глаза. А через секунду чувствует под подушечкой большого мягкую губу, надавливая и очерчивая края. Рот Чимина незамедлительно распахивается. — О-ох… У Юнги на плечах не сидят ангелы, у него на каждом по демону — они у него жаждущие, голодные и внимательные. Они им управляют, но иногда и подчиняются. — Я отвезу тебя, — говорит, прежде чем неподвластная темнота завладеет им. Чимин послушно кивает.

***

В салоне машины стоит невыносимая духота. Напряжение витает в воздухе, словно невидимая пелена, обвивающая каждого из них. Музыка не звучит, и вместо мелодий слышны клубки неровного дыхания, смешивающиеся с тишиной. Юнги старается сосредоточиться на дороге — это принципиально важно, если не хочешь угодить в аварию. Но сосредоточиться — это настоящая пытка, когда рядом, всего в вытянутой руке, находится разомлевший, краснощекий Чимин. Юнги краем глаза ловит его отражение в зеркале: волосы слегка растрепаны, а губы чуть приоткрыты, будто он собирается что-то сказать. В такие моменты сердце стучит быстрее, а мысли расплываются в хаосе. Он пытается отогнать от себя нарастающее желание прикоснуться, ощутить тепло рядом. Кажется, даже воздух между ними становится тяжелым от недосказанности. Мин делает глубокий вдох, но аромат Чимина заполняет его легкие, и он снова теряет концентрацию. Пиздец. Им бы поговорить по-хорошему, а с другой стороны вроде бы все и так ясно. Усложнять нет смысла, но, если со своей стороны Юнги знает чего хочет, то вот со стороны Чимина…. за него решать никто не имеет права. Легко можно увидеть одно, а на деле все может оказаться иначе. Так это не работает. Нельзя играть самостоятельно, нельзя бездействовать. Но и что-то предпринимать, — это риск, который либо приведет к счастью, либо не сдвинется с места. Продолжая смотреть на дорогу, Юнги спрашивает: — Сосед дома? А зачем спрашивает — сам не знает. Просто в момент подумал об этом, вспомнил злополучного Чонгука и его чертовы руки, забитые чернилами. Чимин ведь живет с ним. Чимин ведь с ним рядом постоянно. А затем Юнги вспоминает вкус мягких губ, облизывает свои и сжимает пальцы на руле сильнее, успокаивая клокочущее неверие в груди. — Понятия не имею, — Чимин чертит круги на своем колене, бросая в ответ мимолетный взгляд. — Он большую часть времени проводит у своего друга, может, и сейчас у него, — пожимает плечами. — Хорошо, — Юнги держится спокойно — насколько это вообще возможно, — распознать реакцию по глубокому голосу или непроницаемой мимике невозможно. — А почему ты интересуешься? — услышать маленькую улыбку в вопросе выходит с легкостью. Юнги прибавляет скорость, сворачивая к многоэтажкам, и до дома Чимина остаются считанные минуты. Сейчас он такой заведенный, что прикоснись — взорвется. Жар расплывается по всему телу, оставляет ожоги на шее, груди, торсе и ниже. У Юнги мысли путаются, а мозг раскаляется до предела. Чимина хочется до безумия сильно обнять, подарить ему все самое лучшее, пообещать заботу и любовь, да все, что угодно, лишь бы, лишь бы… Он паркуется перед входом высокого здания. Чимин срывает чеку. — Ты ревнуешь? А Юнги не препятствует катастрофе. — До безумия. И притягивает охнувшего мужчину за шею ближе к себе, врезаясь в его рот глубоким, влажным поцелуем, поочередно покусывая сочные губы, с которых срывается стон. В машине можно не сдерживаться — закрытое пространство дает карт-бланш, от которого Юнги дуреет. Он едва разумен, вряд ли сейчас сможет сделать что-нибудь адекватное или оставить попытки насытиться отзывчивостью Чимина. Под его пальцами рябит кожа — пульс у Чимина бешеный. У Юнги наверняка не лучше. Низ живота сводит приятной судорогой, и вместо жадного несдержанного поцелуя, Юнги переходит на утешительные чмоки, проводя костяшками пальцев по щеке мужчины. — А теперь беги, — шепчет охрипшим голосом и возвращается на место. Вмиг покрасневший Чимин торопливо закусывает губу, выдавливая из себя полускулеж-полустон. Взгляд у него затуманенный и темный. — Хорошо, — кивает, но поступает в точности наоборот. Чимин неуклюже разворачивается, упираясь коленями во все и сразу и вновь тянется за поцелуем. Он высовывает кончик языка и обводит им верхнюю губу Юнги, потом нижнюю, а затем проникает между, порывисто проходясь по зубам. Всасывает каждую, не получая взамен ответа, но не останавливается. Только улыбается хитрым ненасытным оскалом, а в следующую секунду приближается к спрятанному в волосах уху. Шепот у него пламенный и ласкающий. — Я никого так не любил, как тебя. Милый. Юнги боится поддаться ему, хотя самостоятельно подставился. Он крепко, до побеления кожи сжимает кулаки и хрипло вздыхает, чувствуя неописуемое обожание к этому человеку и дикое возбуждение. Из-за него же. А затем Чимин слегка прикусывает хрящик, и руки Юнги оказываются на его пояснице, чуть ниже — он мимолетно проникает в задние карманы и с вожделением трогает, ощупывает скрытое под тканью джинсов. Дает слабину, когда вновь целует, когда вновь обнимает и шепчет, что тоже — без пояснения. Чимин понимает. Чимин напоследок оставляет смазанное прикосновение на острой скуле и покидает салон машины, оставляя Юнги в гробовой тишине. Ему приходится задержаться на некоторое время, чтобы восстановить дыхание и унять приятную боль в паху, все ещё продолжая смотреть в ту сторону, где скрылся Чимин. Сердце колотится как ненормальное. Трогается с места только спустя десять или пятнадцать минут, а доезжает до дома вообще за пять, не отдавая отчет своим действиям. Он даже не осознает, в том ли месте припарковал машину и поставил ли её на сигнализацию. Юнги приходит в себя окончательно только в тот момент, когда сгребает домашние вещи, оставленные утром на постели и идет в душ, настраивая поток воды. Ощущения такие, словно весь день провел в тренажерном зале или в бассейне. Тело ватное. Он встает под сильные струи горячей воды и замирает так на некоторое время. Кожа раскаляется моментально. В лицо бьют крупные капли, а волосы прилипают к загривку. Юнги меняет температуру на ледяную и принимает контрастный душ перед тем, как вновь вернуться к прежней — горячей. Выдавливает из баночки гель и, немного вспенив его в ладонях, наносит на широкую грудь, подмышки, руки. Растирает шею, им же моет голову и вздыхает, опуская руку на член. Несколько раз проводит по нему вперед и назад, не заостряя внимание на проскакивающие по низу живота импульсы и плотно зажмуривается. Усталость и есть, и нет. Вибрирует каждая мышца, виски простреливает болью, но это чувство теряется в контрасте с остальными. Его лицо избаловали. Если бы не распаренное состояние, то вероятность ощутить фантомное прикосновение губ подскочила бы куда-то ввысь. Всякий раз, как он думал о подобном — особенно до встречи с Чимином спустя столько времени — Юнги казалось, что реакция его сердца и тела давно потеряла значимость. Ему и в голову никогда не приходило усложнять. Тем не менее поддаться этому оказалось легче легкого. Эмоциональный треск. Подстава. Пака даже рядом нет, но мысленно он стоит вплотную и смеется своим застенчивым, нежным смехом над Юнги, который опять попался в его сети. И пусть это ни черта не забавно, но область груди воспаляется и явственно пульсирует. Там ожог. Там все сжимается. Там по-глупому хорошо. Вздох. Юнги ополаскивается весь целиком, пропускает сквозь пальцы пряди и трет глаза. Выключает воду и распахивает дверцу, позволяя мурашкам заполонить всю спину и ноги. У него не осталось запаса энергии. Не осталось сил бороться с собой. Хорошо, что завтра день более-менее свободный, не считая, наверное, Тэхена, который заскочит в гости. Каждый раз по-разному — иногда на час, а иногда на все десять. Юнги чистит зубы и умывается. Обтирает себя, натягивает домашнюю футболку и удобные шорты и, накинув полотенце на шею, выходит из ванной, оставляя дверь приоткрытой. Есть неохота — ещё не переварился хот-дог, да и поздно уже. Но он все равно проходит на кухню и щелкает чайник, зная, что по итогу ничего пить не будет. Нужно поспать, а ещё лучше выспаться и постараться не думать так часто о проведенном с Чимином вечере. О прекрасной ночной прогулке с бывшим. А это, твою мать, как-то вообще нереально. Чайник свистит. В этот же момент в дверь стучатся. Тихо и ненавязчиво. Юнги едва различает этот звук, а затем хмурится и матерится. Уже гребаная ночь. Какого… — Чимин? — его голос взволнованно понижается, когда он распахивает дверь. Нежно-светлые волосы падают на сияющие глаза. Блеск в них беспорядочный. Чимин выглядит взбудораженным и нервным, смело переступая порог и Юнги не хочет говорить ни слова, потому что в голове его что-то щелкает и отрывается. — Я соскучился. — говорит Чимин перед тем, как приближается вплотную и накрывает губы Юнги своими.