Гемикрания

– Что это? – Диль сжимает чужую руку, стараясь увеличить расстояние, насколько это возможно. Но он зажат в угол, щемится сильнее в спинку дивана, ему некуда отступать. – Полотенце смокренное... перкеле, как это... Смоченное, – вздыхает Полдрон, кивая, – с какой стороны? – в ответ молчание, собеседник жмурится, в нежелании отвечать, – не тупи, с какой стороны? – Слева, – в конце концов отчеканивает Пикадиль, – отдает в глазницу. Прикладывая несчастную смоченную ткань к чужому лбу, Полдрон мельком слышит, как с Шилдовых губ срывается облегчение. Он прижимается к чужой ладони, со спасительной влагой, как сиротка. Капли нарочно плохо выжатой ткани, стекают по белому лицу. Прохлада мерно растекалась по разгоряченному лбу, не забирая, но хотя бы облегчая. – Пьешь че-нить? – Сам справляюсь. – В обычной ситуации он бы головой помотал, повозмущался себе, да сейчас не смеет головой мотать, да кусаться.– Пил, не помогает. Странное было ощущение, странное, от взгляда на чужое лицо, бледное, как простыня или как тряпка половая... Скорее как побелка в парадной... Или можно было сравнить этот цвет лица с покойником? Пожалуй, это слишком громкое сравнение. Справедливости ради, Полдрон не так уж часто видел покойников, в отличие от своего товарища, чтобы с ними сравнивать. То и благо. Сколь он бы не был совершенно не брезгливым, но видеть мертвых каждый случайный раз, отдавало потрясением, каждый раз, словно било по загривку и сжималось что-то в грудной клетке. Дурно становилось. А кому не станет дурно при покойника виду? Даже если то была собака дворовая, кошка или задавленная лошадьми птица. Возможно, только врачу. Сколько нужно увидеть мертвых, что бы к ним привыкнуть? Сколько нужно видеть смертей, припадков, травм, чтобы к ним привыкнуть? А сколько надо видеть плачущих от горя родственников больного, чтобы привыкнуть к этому мерзкому щемящему звуку? Привыкнуть-то, в теории, ко всему можно – к противному запаху, к чужому иканию, хрипам, кашлю или к стеклянным глазам посиневшего хладного тела в окоченении. Вопрос в другом, сколько для этого человеку нужно времени? Дурацкая тема для размышлений. Да и не к месту совсем. – Ты можешь не держать, – говорит Диль, – руки у меня всё ещё на месте. Не обязательно надо мной нависать. – Может мне хочется над тобой нависать. Нельзя? – Нет, нельзя. – То же мне. Ты как язва пубертатная, – ткань таки отпускает, передавая аккуратно в чужие руки, отстраняется, садясь поодаль. – Помолчал бы лучше. И без тебя тошно. – Если в прямом смысле, то попрошу не на пол. Удивительно было то, что сказав причину своего нарастающего недомогания(в виде загадочного слова, на егошнем врачебном языке, которое Полдрон не запомнил), за тем не следовало длиннющее объяснение, которое Диль по обыкновению, так любил всем подряд давать и всячески знания эти пропогандировать. Профессия всё-таки. Может быть и не длиннющее, но из-за слов и потока информации(которую сам говорящий считал поверхностной) казалось, что длилось оно как целое занятие в церковно-приходской школе. А рассказывал он это всё, потому что в простых вещах кривозубые крестьяне слишком сильно заблуждаются и утрируют. Не знают попросту, как работает их же организм. На деле, он много чего говорил. Говорил, что его раздражал тот факт, что люди не умеют оказывать первую помощь, хотя считал этот навык в повседневной жизни чуть ли не самым необходимым. На встречный вопрос Полдрона, как часто в общественных местах ему приходилось эту помощь оказывать, Диль в свое время замялся. Хотя, в чем-то он действительно был прав. Только вот крестьянам на эту первую помощь было чуть больше, чем до пизды. Забавным было, когда он объяснял, что ломать ребра при непрямом массаже сердца это не страшно, главное, чтобы не все. Парочку ничего так, можно, тут спасти главное. Хотя прикинув по себе, Полдрон бы, наверное, умудрился соблюсти именно, что вредный совет в нервяке. Как вообще можно в такого рода ситуациях сохранять самообладание? – Давай, расстелю, что ли, – Полдрон хлопает Диля по плечу. – Ты что-то говорил про пятнадцать минут. Пораньше завалиться спать вредным никому не будет. – Было бы славно, пожалуй, – он мерно выдахает в ответ, хмурясь. Его уже не особо интересовало, что там были за пятнадцать минут, откуда они взялись, когда он это говорил, да и говорил ли вообще? Или это опять какая-то дурацкая деревенская его примета. Хорошо, что хоть до тряпки мокрой додумался, а то мало ли, какие там методы у него на границе шли в обиход. Были истории, когда у тяжёлой роженицы на сахар ребенка выманивают. Чего только люди не придумают! Желание закрыть глаза, примкнуть головой к подушке и вжаться лбом куда-нибудь, где похолоднее, было куда более доминирующим, чем спросить, откуда он взял эти пятнадцать минут. Чем говорить в принцие. Даже свой собственный голос начинал раздражать и бить по мозгам. Говорят, что кошки во время спазмов прижимаются головой о стену. Было ли то правдой или нет, но вещь была на удивление действенная. Сам Пикадиль такое в свое время практиковал – прижимался к стене в ванной или к оконной раме. Твердая холодная поверхность неплохо помогала. Ну, кошки, и тут преуспели. Кошки, к слову, после испуга ещё потягиваются, чтобы мышцы не зажимало... Тоже вещь действенная, как оказалось.

***

Как только чайник засвистел, Шилд сразу гасит конфорку и поворачивает голову в сторону коридора. По старой привычке, отмеряя, не разбудил ли кого, средь сумерек дрянной посторонний звук в ночной тишине. А ведь в такой даже моргание слышно было, не то, что целый чайник свистящий. Он наливает кипяток в кружку и, чуть подув в попытке остудить, отпивает мелкими глотками. Многих, почему-то, смущал кипяток без единой добавки, хотя сам Пикадиль считал, что всё лучше, чем ничего. Жидкость горячая, не важно, с чем-то или без, была незаменимая. – Нежного пробуждения, миледи, – отчеканивает заспанный в свете угольной лампы Полдрон в дверном проёме, отчего Диль дёргается, оборачиваясь. – И чо ты встал? – с кивком спрашивает Диль, в излюбленной своей манере кивая по вороньи головой. – Глаза хоть открыть соизволил? – А те чо приперло по ночам чайники кипятить, скажи пожалуйста. – Полдрон подходит, заглядывает ему в кружку, пытается принюхаться, как шавка к бабкиному кулечку, – это просто вода? – Ну да. Кипячёная. Проблемы какие-то? – Наверстываешь пропущенные несколько часов без хамства? – Вы так хорошо меня знаете, – улыбается, не пойми, то ли саркастично, то ли нет. – Чо тебя так сквасило? – Я ж сказал. Гемикрания. – И чо это такое? – Дак мигрень, – Шилд пожал плечами, как будто то был самый глупый вопрос. – Еб твою мать, – Полдрон сжимает переносицу, – шайсэ, ну, можно же попроще было. Нахера постоянно эти усложнения. – Это научное, удобнее так мне, не обессудьте. Это от слова кранион – череп, то есть, и (Диль отворачивает голову и хмурится с прищуром) геми, геми... Ай, позорище, – вертит головой, – не помню, что за слово. Только не рассказывай никому. – Какой ужас, господин Пикадиль, – с сарказмом вздыхает Полдрон, – как вы могли слово по старому наречию забыть, щас вот с утреца пойду в министерство здравоохранения и скажу, чтобы диплом у вас отобрали, к ебени матери. Ты так себе это представляешь? Мне посрать, что ты там забываешь из своей белеберды, я иногда забываю, как тебя зовут и несколько лет думал, что Альберт твой сын. Не при мне тебе выпендриваться. Так хоть на человека похож, Джокер тебя дери. – И то верно, с одной стороны. – Диль утирает рукой лицо, сжимает, массируя переносицу, – сказать что-то хотел умное. – Ну. – Кивает. – К слову пришлось что-то? Сейчас снова мне, как при луне, будешь лекции про кости читать? – Что-то вроде того. Думал недавно про всю эту мутню с пульсацией, в основе своей, в виске. – Вот и поперли лекции, черт бы их!.. – Там дело в том, что височная кость достаточно тонкая. Если ее направить к источнику света, то она будет просвечивать. Через нее проходит средняя височная артерия, она как раз и пульсирует, ну, потому удар в висок так и опасен, потому что очень легко повредить, а там кровоизлияние в мозг и летальный исход. Удивительная вещь кости эти на самом-то деле. От твердой берцовой, до тонкой, почти как лист бумаги берц...(пауза) сука, височной. Ой, знал бы ты, как заманал в свое время череп, особенно кость клиновидная. Говорили нам, что учить анат надо, подложив под жопу бумагу, и вот пока она в сукхаватское искусство не сложится, то предмет не выучен. – Кутен халуат. – Всплескивает руками в ответ, –хорошо, буду иметь в виду. Знаешь, когда ты молчал, ты был посимпатичнее. – Настроение у меня романтическо-стихотворное. На поговорить лишний раз. В противовес вечному запору, у меня вечный словесный понос, – Пикадиль допивает крупными глотками остатки воды в чашке, и с глухим стуком ставит её на стол. – Сколько там спать осталось? – Часа... – Полдрон оглядывается на часы над дверным проёмом, – два с половиной. – Пойдет. – Ты ложится уже не собираешься, я так понимаю. – Вы так хорошо меня знаете. М, вспомнил, – после недолгого молчания продолжает Пикадиль, – геми – это половина.