Pegasus

      — Что на этот раз?       Он впорхнул в комнату, как вихрь свежего воздуха, дымка луча закатного солнца, осветив темное помещение собой, будто ксеноновой лампочкой. Разноцветные пакеты с покупками оказались брошенными прямо у порога, а его тело — размещенным на пухлом диванчике у окна. Бледно-голубая оверсайз рубашка с красивой драпировкой на пышных рукавах и манжетами шириной до середины предплечья удивительным образом оттеняла небесный цвет глаз и солому аккуратно уложенных наверх волос, а крохотные пуговички-жемчужины невероятно подчеркивали общую изящность и вычурность образа. Узкие серые брюки с высокой талией подтянулись по красиво очерченной ноге выше, оголив узловатые щиколотки, когда Армин забросил ногу на ногу, а ступня в узконосой замшевой туфле без шнурков очаровательным образом вытянулась, как у балерины в полете. Я отставил на столик у своего кресла чашку недопитого кофе и потянулся к портсигару. Арлерт от предложенной сигариллы отказался, а следом уставился на меня с видом абсолютно заебавшегося по жизни человека, хотя я доподлинно знал, что уставать ему было не от чего.       — Ничего.       — Ни-че-го… — щелкнул он языком и отвернулся к окну.       Его профиль был острым, а кожа настолько светлой, что казалось, будто он весь подсвечивался изнутри. Армин оперся подбородком о ребро ладони, поставив локоть на спинку дивана, и обратил свое внимание на что-то невидимое на низко расположенном подоконнике. Раздался стук в дверь, а следом в комнату вошел Марко с тележкой, где на подносе покоилась чашка ароматного чая и целая этажерка французских сладостей. Армин невежливо махнул в его сторону рукой, но Ботт не оскорбился, а лишь неловко улыбнулся и тут же покинул мои покои, бросив на прощание в хозяина, то есть в меня, обеспокоенный взгляд.       — Тогда зачем я здесь? — лениво уточнил Армин и потянулся к корзиночке с масляным кремом.       Ел он артистично, аристократично и очень аккуратно. Откусывал крохотные кусочки, медленно жевал, практически незаметно глотал, а крем с тонких губ слизывал настолько соблазнительно, что я отчасти позавидовал его умению делать шоу из ничего. В очередной раз.       — Эрвин в командировке.       — И причем тут я?       — Ни при чем.       В целом — это правда. Я совершенно не чувствовал одиночества в особняке, пока Эрвин прохлаждался на работе или в очередной служебной поездке. У меня была оранжерея с полутора сотней выращенных мною лично орхидей, площадка для игры в сквош, бассейн и конюшня. Дважды в неделю ко мне приезжал Райнер, чтобы провести очередное занятие по йоге, трижды — Йегер, чтобы сделать расслабляющий массаж. В доме постоянно туда-сюда сновали студенты, которых супруг приглашал пожить в поместье на время написания какой-нибудь очередной до усрачки важной диссертации, и часть из них даже оказывалась по-настоящему интересными людьми. С молодняком было забавно поболтать, показывая свое явное превосходство, поучить их жизни и посплетничать о том, какой Эрвин замечательный преподаватель и вообще член общества. Над попытками его очаровать не грех было посмеяться, после — жарко трахнуть его в непредназначенном для этого месте, чтобы сбить с себя ревность, а с него — спесь. Но все же таких развлечений мне всегда было мало.       — Если ты ждешь, что я спрошу, как у тебя дела, то этого не будет, — фыркнул Армин и отпил чай.       Кивнул, оценив напиток, усмехнулся, глядя мне в глаза, а после откинулся на обтянутую дорогим бархатом спинку дивана и положил на нее руки. Рукава рубашки красиво свесились вниз, превратив его конечности в крылья.       — А как дела у тебя? — равнодушно уточнил я и встал с кресла.       Сад уже окрасился розовыми всполохами заката, а плодовые деревья на его фоне стали казаться темнее. Я остановился у окна и глубоко вдохнул пряный аромат парфюма Арлерта, что от засранца не укрылось. Ему нравилось меня дразнить, а мне — делать вид, что это жутко задевает мои честь и достоинство. Мы оба знали, что в этой игре никогда не будет победителя. Но, правда в том, что каждый из нас был зависим от другого, пусть это и не являлось понятным рядовым обывателям. Между нами было двадцать лет опыта и значительная разница в благосостоянии, но в части эмпатии и развитости мы были абсолютно одинаковы. Это и делало нашу странную для многих дружбу самой крепкой и логичной на деле.       — Неплохо, — драматично выдал он и мотнул головой.       Длинная серьга в его ухе исполнила витиеватый пируэт в воздухе и опустилась на шею, когда он склонил голову набок. Я знал, что расспрашивать Армина бессмысленно. Когда основная часть представления закончится, а его энтузиазм к кокетству обломается об мои острые зубы, он расскажет обо всех изменениях в своей жизни самостоятельно. Без хитровыдуманных подсказок.       — Что в пакетах?       — Всякое, — расплывчато ответил он и резко поднялся с места.       Армину нравилось наряжаться. Мне тоже, но умел я это гораздо хуже, чем он. Поэтому мы частенько выбирались на шопинг вместе. Я никогда не жалел на нас обоих денег, хоть Арлерт и не нуждался в моем покровительстве и за все мог платить сам, но было что-то до изнеможения приятное в том, что я мог купить ему очередную безделушку просто за нежную улыбку. Армин был форменной сукой, воспитанной в чопорной аристократической семье, под стать такому же мне, но все же юношеская страсть к эмоциям пока еще не покинула его до конца, что иногда выливалось в простые и понятные человечеству реакции. Он совершенно искренне и по-детски радовался мелочам, любил подарки и внимание, умел быть благодарным и искренним в проявлении своих чувств. А я, как только умел, старался поддерживать в нем это, чтобы хотя бы один из нас все еще жил, а не существовал.       Он подошел к пакетам и выхватил один, а после издевательски потряс им в воздухе. Следом на свет появилась блуза оттенка молодой зелени из тончайшего шелка, украшенная на рукавах красивым ручной работы кружевом. Он подплыл ко мне, как ожившая каравелла, и прислонил ткань к моей груди.       — Смотри, что я тебе купил! — восторженно воскликнул он и поднял взгляд с блузки на меня.       То, что он думал обо мне во время своей прогулки, самым приятным образом отозвалось где-то внутри. Мы не договаривались о встрече: я позвонил Армину незапланированно и импульсивно, а на его приезд, в целом, надеялся мало. Но уже через полчаса Марко сообщил о том, что пафосный мустанг Арлерта прорвался в кованые ворота перед особняком. У мальчишки есть свой брелок. Ему даже не нужно звонить, чтобы привратник отпер для него засовы.       — Красивая…       — Примерь! Ну же! Леви!       Мое имя из его уст звучало всегда слишком мягко. Не так, как обычно слышалось, когда меня звал Эрвин. В обращении от супруга иногда проскальзывал легкий укор, если, по его мнению, я делал что-то не так, и даже на заре наших отношений это чувствовалось довольно ярко. В голосе Арлерта же всегда был только пылкий трепет. Или, возможно, мне так казалось.       Он принялся расстегивать пуговички на манжетах моей рубашки, а я не произнес ни слова до самого конца своего разоблачения. Он видел меня обнаженным сотни раз: на отдыхе, в бассейне, в раздевалке перед игрой в сквош. Это не было частью игры, но я всегда гордился тем, что к своим годам мне удалось сохранить завидный рельеф и общую привлекательность. Соревноваться с младшими товарищами было не с руки, да и незачем, но все же падать в грязь лицом не хотелось. Я все равно не выдержал бы конкуренции, ведь у Армина был человек, на обнаженный торс которого он готов был смотреть целыми днями напролет. Зрелость молодости не проиграет никогда, но не в этом случае.       Я облачился в блузу и подивился тому, как приятно ткань обняла плечи. Струящаяся и легкая, почти прозрачная, игриво блекнувшая на свету. Мне шел этот цвет, фасон, но ничто и никогда не сравнилось бы по ощущениям с нежностью, которую я ощутил, когда поймал на себе теплый взгляд Армина.       — Тебе так хорошо… — едва слышно произнес он и поправил V-образный вырез блузы, разместив его аккуратнее на моих ключицах. — Очень красиво!       — Спасибо…       — Жан уехал на конференцию в Штаты, — бросил в меня Арлерт и вернулся на диван, как будто ничего за последние минуты не произошло. — Ненавижу его отъезды! Когда уже это закончится!       Разница между мной и Армином была в том, что я за долгие годы брака научился занимать себя и жить, а он за свои новые все еще отношения так и не научился отпускать. Они с Кирштайном были вместе всего три года. Всего — это в контексте моего пятнадцатилетнего брака. Расставаться даже на пять минут им все еще было сложно, хотя близость обязана уже была перейти на следующую ступень. Но не перешла: Арлерт обожал любовника отчаянно и совершенно безумно, а еще абсолютно не умел им делиться. Он был страстным, жадным, как будто вечно голодным. Все разговоры рано или поздно сводились к Жану и тому, какой он охуенный. Поначалу мне нравилось слушать оды Кирштайну, потому что вдохновленный вид Армина, его горящие глаза и пылкость никого не оставляли равнодушным, в том числе, и меня, но с течением времени это стало только раздражать, а в самой дискуссии я старался не участвовать. Обычно его пожар имел свойство затухать самостоятельно, пусть и не через короткий промежуток времени, и разговор плавно перетекал в политику или новости дворянского сообщества, к которому мы все относились. Мне нравилось проводить время с Арлертом, потому что он был не по годам умен, развит, начитан и правильно воспитан. Однако отчего-то с каждым разом наши встречи становились все более изматывающими. Для меня.       — Когда он угомонит маменьку, я полагаю.       — Она не успокоится! На кой черт ему ездить в эти… пресвятая дева, как будто им не хватает средств к существованию!       Средств им хватало. Семья Кирштайна была богатой, знаменитой, а он сам — завидным женихом. Пытались многие, но устоять против обаяния Армина Жан все же не смог, так что соперников у горячего юноши не осталось. Признаться честно, из всех претендентов я тоже выбрал бы Арлерта, не раздумывая. Красивый, породистый, язвительный, но добрый, крикливый, но нежный, заботливый, ласковый. Сексуальный. Много чего умеющий. Кто бы отказался от настолько лакомого куска? В здравом уме — никто. Он напоминал мне мифического Пегаса. Сильного и фантастически прекрасного, дикого, грациозного, но способного взмыть в небеса легко, буквально от одного взмаха крыльев. Вечно ускользающий из рук, эфемерный, воздушный, легкий. Яркий… желанный. И кто меня осудит? Даже Эрвин не раз высказывался о том, что обладать таким бриллиантом в постели — высшая благодать. Но мой муж никогда не понимал, что наивысшее благо в случае с Армином, это не возможность обладать им, а способность принадлежать ему целиком и без остатка. Быть в его абсолютной власти.       Я видел, как Кирштайн смотрел на него. И открыто, и пока никто не видит. В этом взгляде плескался целый океан неозвученных чувств, ведь признаваться Арлерту хоть в чем-то было до изнеможения страшно. Армин, при всей своей эксцентричности, не любил открытого восхищения в свою сторону, пафоса и громких речей. Он был достоин всех звучных слов этой вселенной, но предпочитал довольствоваться действиями, что меня, как человека решительного и благородного, очень подкупало. Он был высокомерным и самовлюбленным, но еще и весьма открытым и любящим. Окружающий мир, вещи, людей. Жана Кирштайна.       — Чем займетесь, когда он вернется? — будто бы незаинтересованно спросил я и уселся обратно в кресло.       — Отправимся к морю. Я изголодался по крикам чаек, Леви. Пожалуй, ни один другой звук не способен меня так же успокоить…       — И когда же он вернется?       — Послезавтра, — мечтательно произнес Армин и стек с дивана на пол.       Он полз ко мне на четвереньках по пушистому ковру, а я думал только о том, насколько гнилым было все вокруг нас. Парчовые шторы, золоченые дверные ручки, мебель, покрытая дорогущим лаком, украшения, надетые на наши тела. Горьким, тухлым, выстроенным на костях. В какой-то степени незаслуженным. Но где-то выпрошенным и выстраданным. Вымоленным у богов. Как его голова на моих коленях. Как его пальцы, поплывшие по моим голеням. Как жар его дыхания, опаливший кожу над пупком оголенного тела под все еще не застегнутой блузой. Как его губы, коснувшиеся пряжки ремня. Как его волосы, оказавшиеся под моими ладонями. Мягкие, шелковистые, струящиеся сквозь пальцы. Я уже был пьян. А он станет не в себе через несколько минут. Нужно просто подождать…       Я поднял его голову за подбородок. Рассмотрел в его взгляде ту самую покорность, которую не замечал никогда при общении с другими. Дикий и необузданный Пегас все же имел своего хозяина. И был им далеко не атлетически сложенный и добрый сердцем Жан Кирштайн.       — Холодно… — проскулил Армин, а после уткнулся носом в мою ладонь.       А следом и вовсе медленно облизал острый выступ косточки под большим пальцем. Приложил тыльную сторону ладони к щеке и замер, прикрыв глаза. Возможно, в чем-то Эрвин все же был прав: держать в узде такое сокровище было благодатью. Но и сладким проклятьем. Болью. Крестом.       — Отпущу, если велишь… — сдавленно произнес я и поднял его с колен, подтолкнув щеку вверх.       — Не отпустишь, — усмехнулся Армин и склонился к моему лицу.       Огладил торс, шею, зарылся рукой в волосы, спустился ниже и издевательски провел по выпуклости в паху, не переставая смотреть на мои губы и облизываться. Сегодня он получит от меня все. Все, что только захочет. Выебу так, как Кирштайну и не снилось. Отдамся, если захочет, так, как никогда не отдавался супругу за все годы совместной жизни. Убью, если пожалуется, что больше не может так жить. Но адово создание не ошиблось в одном: я никогда… никогда его не отпущу.       — Останешься? — выдохнул в его приоткрытый рот я.       — Останусь…       — А послезавтра?       — Прямиком в аэропорт! — хихикнул он и укусил меня за подбородок.       — Тебе придется многое успеть.       Пока он медленно стаскивал с себя рубашку, одурманено глядя мне в глаза, я думал лишь о том, каким же все-таки он был сказочно прекрасным, но тухлым, горьким, посланным мне самим Дьяволом.       И о том, насколько гнилым до самого своего основания был я.