Ты и есть хороший

Громкий, пронзающий звук разбивающегося стекла служит главной причиной, по которой Арсений стремглав оказывается в гостиной. И предчувствие не подводит — дорогой сердцу кусочек искусства, сохранившийся сквозь века из далеких глубин Италии, хаотичной россыпью осколков теперь лежит на полу. Взгляд в медленном, но верном направлении движется от остатков муранского стекла до летающего рядом виновника. Пойманный с поличным, мышонок большими своими испуганными глазами не видит смысла оставаться в таком облике и быстро обращается в человеческий. — Иван, снова! Я же просил! — громкий рык, кажется, заполняет всю комнату. Подросток котенком из Шрека смотрит то на мужчину, то на результат своего неудачного трюка в полете. — Да почему тебе так нравится устраивать эти эксперименты в комнатах, где хранятся дорогие вещи, а?! — Я не специально… Я случайно сюда залетел, и я… — если бы парню предложили на выбор отмотать время на пару минут назад или навсегда избавиться от чувства голода, выраженного в постоянной жажде крови, он бы не думая выбрал первое, только бы Арсения не видеть в гневном состоянии, пусть даже пока его можно оценить как «умеренно гневное». — Головка от… — хочет продолжить, но сам себя одергивает. Лицо вампира покрывают нервные подергивания, когда взгляд вновь падает на то, что осталось от вазы. От уникальной в своем роде, бывшей одним из любимых украшений во всем доме. Теперь единственным напоминанием о ней будут жалкие обломки, лежащие на холодном полу. Ну почему, блять, на те же грабли. — Иван, который раз уже, ну сколько можно? — Да я же не специально, Арсений! — повышенным голосом, чуть ли не криком вперемешку с обидой досадно вырывается сказанное наружу. Смотреть на испепеляющего в ответ вампира без скапливающейся в уголках жидкости попросту не получается, а потому и, почувствовав ее, парень мигом бросается из комнаты. Не из вредности, но с неконтролируемой горечью дверь захлопывается громче, чем следовало бы. Снова. Вся раздражительность и обида от произошедшего тоненьким ручейком стекают под сердце. Та же самая ситуация. Никакого осознания ошибки, никакого урока на будущее — он неисправим. — Арс, ну что опять случилось? — немое кино спустя время прекращает свое вещание: Антон чуть устало интересуется и делает неуверенный шаг, чтобы рассмотреть вазу, а вернее — мерклое ее подобие на полу. Арсений только обреченно вздыхает в ответ.

***

Когда несколько месяцев назад Антон приносит домой мальчишку без сознания, Арсений сразу же чувствует — что-то кардинально изменится. — То есть, он чуть не высосал подчистую бедного гнома? — Попов смотрит настороженно прямо в глаза, и от этого взгляда застывшая давно кровь будто снова начинает медленно циркулировать по венам с холодным и неестественным приливом сил, пробуждаясь от давнего оцепенения. — Не успел, я вовремя в переулке очутился, — понимает, что сейчас парню ничем не помогает, а только усугубляет ситуацию перед верховным судьей, от чьего решения зависит дальнейшая судьба подростка. — Но, Арс, он почти без сил был, его будто обратили сегодня, а как жить, вернее, не-жить теперь с этим — не обучили. Вот и накинулся на первого встречного из жажды. — Не оправдывай раньше времени, — сердито, но глаза переводит на посапывающего у Антона на коленях вампиреныша. — Боже, да какой идиот вообще мог додуматься обратить такого юнца? Подросток во сне только жадно прижимает к себе наполовину выпитый пакет с кровью. Белые растрепанные кудри спускаются на лицо, и сходством самым очевидным Арсений ласково переводит взгляд на такого же светловолосого Антона. И молча смотрит. Им минуты тишины среди тысяч прожитых дней крупицами кажутся, но от чего-то именно сейчас временные промежутки обращаются долгими и тянущимися. Разговор о том, как быть с новообращенным, обязательно состоится. Обязательно, но не сегодня.

***

Когда спустя неделю после своего обращения Ваня с новой семьей учится контролировать жажду крови, он думает, что хуже уже ничего не будет, что вечный голод будет сводить с ума и добивать неприятной ломкой каждую секунду тело. — Давай, ты сможешь, — шепот Арсения мантрой на ухо, но зуд в зубах и выворачивающее изнутри желание перекрывают попытки вербальной поддержки. Парень с большим трудом смотрит на мимо проходящих людей, даже не подозревающих, что в паре метров от них красуется один из вариантов их погибели. Нет, все-таки Арсения с его директивными методами воспитания он успевает осудить в своей голове не единожды, раз тот додумался испытывать силу воли в разгар веселья у местной таверны, когда Ваня чувствовал вкус алой жидкости во рту — на минуточку — приличные шесть часов назад! Наверное, чудом, а может, большим желанием доказать, что все же на что-то способен, он держится почти уверенно, хоть внутри море разбушевавшееся нестерпимого вожделения. — Молодец, Вань, — руки ложатся на плечи, и от чего-то на мгновение кажется, что мертвое сердце екает от услышанного.

***

Когда спустя месяц парень неустанно дергает то одного отца, то другого, вынуждая научить летать, они все же устраивают прогулку к обрыву. — Ну, мышонок, ты чего, — в ответ Антону пищание, на которое Попов, стоящий чуть дальше от них, хмыкает открыто и растягивается в улыбке от картины. Ветер нежно шелестит листвой деревьев на вершине обрыва, создавая успокаивающий фон для ночной тишины. Ну, почти. Насладиться полуночным умиротворением вряд ли предоставится возможным, когда Ваня то и дело, крепко вцепившись в рукав Шастуна, не собирается с него смещаться ни на сантиметр. — Ну нет, давай я тоже сейчас… Антон обращается вместе с ним, помогая, удерживая, направляя. И уже спустя несколько тщетных попыток первые неуклюжие взмахи все же случаются, а еще через некоторое время — он уже кружит вслед за Антоном. Арсений молча наблюдает. Пусть порой относясь строже, педантичнее, но полюбив и привязавшись в десятки раз сильнее, чем мог бы себе представить. Он-то, наивный, после Антона думал, что ничего такого же переворачивающего мир с ног на голову уже не произойдет, но потом появляется Ваня, и мужчина засовывает свои слова куда-то подальше за спальный гроб. А ночная прохлада витает в небе с мышами и также, будто преследуя их, спускается к земле. И пусть полетом не самым удачным, но первым, запоминающимся, заставляющим трепетать от восторга, они приземляются где-то ближе к дому, но достаточно, чтобы Арсений заметил. — Ну молодец! — Антон искренней улыбкой одаривает и воодушевленно дергает за плечи. — Еще пара пробных занятий, и будешь королем ночных полетов! Ответом смущенная довольная улыбка с тихим хихиканьем, пока внутри все еще в экстазе трепещет каждая клеточка. Парень оглядывает холм — слишком вычурно, будто из фантастических фильмов освещенный лунным сиянием, стоит Арсений. От чего-то появившееся покалывание внутри заставляет улыбку с лица упасть, а губы приоткрыть в неуместном, но с первых дней волнующем вопросе: — Почему он… Так? — Ваня смотрит на Антона какие-то секунды, и будто поняв, что говорит вовсе не то, что ему позволено, уводит виновато взгляд. — Вань, — его тут же в охапку укутывают и обнимают крепко. За неимением подобной заботы при жизни, парню все еще с осторожностью и сомнением дается такая бескорыстная опека. Но он пытается — к тому же с Антоном по-другому и не получается. — Тебе, наверное, кажется, что Арсений моментами слишком строг и предвзят, и, возможно, даже относится к тебе хуже, чем мог бы, но это вовсе не так. Он безумно тебя любит, просто постоянно пытается это скрыть за маской безразличия. Поверь, я-то от него искренности и взаимности сколько добивался, а тут ты еще спустя мгновения, как снег на голову, — он делает паузу, обращая внимание на уткнувшегося к нему в грудь лицом парня. На нем слабая, едва заметная улыбка, но и та успокоением служит. Шастун по-доброму гладит светлую макушку, ненамеренно превращая растрепанные белые кудри во что-то еще более лохматое. Сюда бы Арсения с его загашником прозвищ, где в топе давно «лохмач» занимает первые позиции. — Просто дай ему время привыкнуть, переговорить со всеми тараканами в голове. И, Вань, если тебя будет что-то еще беспокоить, ты всегда можешь мне рассказать. Ну, или деду. Но лучше мне. Тихим смешком и последующим угуканьем за ненужностью больше говорить что-то, они так и стоят в обнимку. Без неловкости, недосказанности. С ощущением новым — будто маленькими фрагментами собираясь в пазл, и подросток обретает некое подобие спокойствия в душе.

***

— Антон, пойми, он так и останется девятнадцатилетним мальчуганом… — когда проходит второй месяц, Арсений все еще переживает. Он сам прикипел к Ване, и этим осознанием жжет сильнее солнечных лучей. Ведь не хотел сначала: апеллировал к ответственности, здравому смыслу, совершенно другому — особенному — подходу в воспитании особенного ребенка. Но на каждый его аргумент Антон находил свое решение, смешивая его с охапкой мольб и прошений. — Ну брось, это неплохой возраст: пубертатный период пройден, мозг вроде как тоже нормально работает, — Шастун отпивает кровь из пакета, теплой улыбкой растекаясь, наблюдая с балкона, как старый предводитель их клана Дан Балан развлекает парня импровизационным выступлением с челюстями в саду. — Твой-то в человеческие двадцать восемь и то под вопросом… — удар в бок за язвительные высказывания, а за ним властное объятие с требовательным поцелуем-прикусом в шею. — Боже, у тебя еще и пубертат под вопросом. — И дальше только довольные усмешки и скрывающиеся два тела в спальне. А через несколько дней, наблюдая тихо за одной маленькой шалостью, когда Ваня, полный уверенности, что остается незамеченным, пробирается в подвал за порцией любимой четвертой отрицательной, Арсений, хихикнув и подтолкнув Шастуна в плечо, шепотом произносит: — Знаешь, в обычной жизни я бы решил, что он и правда твой сын. В ответ согласительно усмехаются и кивают. Только Антону хотелось услышать «наш сын».

***

Когда случается третья ссора, Антон честно не знает, как себя вести и слишком близко к сердцу воспринимает их конфликты. Конфликты — это, конечно, громко сказано, особенно когда за долгие десятилетия к подобным чаще всего относишь крах империй, революции, войны, но никак не бытовые ссоры двух слишком эмоциональных выпендрежников — вампира постарше и вампира помладше. — Арс, ты вот тоже головой думай. Он же зеркалит все твои выходки и поведение. Чего ты еще ожидал? — он стоит, загородив выход из их комнаты. Лекция одному, лекция другому — так и пройдет в увлекательном разнообразии весь день. Арсений ответом кидает сердитый взгляд, словно испепелить пытаясь, только Шастуна подобное не берет уже давно. — Да он меня даже отцом не называет! — а это вырывается, пройдясь по горлу слишком острым лезвием, куда больнее. Тишина, логично пришедшая за неудобным моментом, выбивает все слова разумности. Взглядом голубых на зеленые и гробовой тишиной, предательски сжигающей возможностью говорить. И если правде смотреть в глаза — в ссорах и нравоучениях Ваня заменяется на строгое «Иван», а «пап» слышится все реже, чем недовольное в отместку «Арсе-ений».

***

— Я плохой отец, — на утверждение Антон тяжело вздыхает в ответ и уже собирается заучено говорить, что это не так, что просто они еще не до конца притерлись друг к другу, но его опережают — в театральном жесте «стоп» Попов уходит, лишая возможности продолжить разговор. В одиночестве комнаты с неприятным послевкусием обыденной перепалки Шастун плавает в своих раздумьях еще какое-то время, а потом принимается за уборку осколков. Гляди, удастся склеить вазу во что-то новое. Он знал, что будет трудно, что помимо самого факта добавления в семью третьего, накладывается то, что этот третий — девятнадцатилетний несносный вампиреныш. Он знал, но ни на капельку крови не сомневался в правильности решения приютить парня. Горький осадок перебивает лишь запланированный ужин с Даном Баланом. Часами позже Шастун в облике мыши самым коварным из всех возможных планов тихо ворует с кухни помытые ягоды, а потом, все же пойманный Арсением в прямом смысле слова, обращается в человеческий облик и все равно продолжает доставать мужчину на кухне: изредка нарочно касается, нашептывает непристойные пожелания на ближайшую ночь — изводит одним словом. Кровь, такая разная, разливается по кувшинам, все остальное — формальности. Не сидеть же только с бокалами алого. Арсений до сих пор не понимает, как современное общество пришло к простоте и минимализму, казалось, решительно отказавшись от всякого чувства прекрасного в пользу практической функциональности, исключив изящные хрустальные фужеры и сияющие канделябры в своей роскоши для изысканных приемов. Вампир ценит эстетику прошлого и порой ощущает сильное отвращение к современному беспорядку и практицизму. Раздумья о стилях улетучиваются, стоит только Антону снова подкрасться сзади и чуть прижать собеседника к столешнице, уже без особого стеснения и прикрытия развязно водя руками по туловищу. — А где мышонок? — как ни в чем не бывало. Типичный Арсений. — Думал, что тебе помогает. Но, наверное, у себя в комнате. Позовешь? — ласково целует за ухо и отстраняется. Но только ни на первый зов, ни на второй парень не отвечает. Да и в комнате его не оказывается, как и в самом доме. Ваня, конечно, мог улететь к деду, но вот проблема — старый вампир уже ждет на пороге дома, недовольный полным отсутствием гостеприимства хозяев. А дальше и вовсе приходит в ярость, когда узнает о пропаже любимца. И все бы ничего — попсиховал, упорхнул в ночную мглу, заливаясь восторгом от полного осознания свободы над земным притяжением, но только последние дни Мертвые топи кишат охотниками на вампиров. — Либо его кто-то выбесил, и подросток назло родителям свалил в лапы опасности, либо… — словно детектив, вампир расхаживает по кухне, озадаченно переводя взгляд на мужчин. — Да ну нет! — возмущение вырывается из уст, и Попов готов уже истерику закатить. — Да ну да, Арсений, я же тебя знаю, — язвительно в ответ. — Дан Балан, хватит, — вмешивается Антон, переживая теперь и за Арсения, у которого на лице проигрывается чувство вины в полнометражном формате. — Давайте потом отношения разберем. У нас как бы ребенок пропал. Больше на перепалки времени не тратят, решают сразу же лететь в самую популярную таверну в округе — постоянно душную, где воздух густой от табачного дыма и запахов дешевого пойла. Арсений кривится, когда нога переступает порог заведения: в центре толпится сброд, чей гогот и смех режет слух и вызывает только желание как можно скорее это место покинуть. За столами подростка не находят, и логично последней надеждой идут к прилавку с выпивкой. — Да, был тут малой, порубился немного в приставку, — бармен гордо кивает на новинку в таверне, к которой очередь даже больше, чем к барной стойке. — Потом к нему мужик подсел. Я, конечно, не понял, кто он, но веяло от него какое-то, знаете, неприятное такое, отталкивающее, — он протирает пивной стакан и какое-то время молчит, словно честно стараясь восстановить недавнее наблюдение, как вдруг дергается и с азартом смотрит на посетителей. — Тату на руке было, точно! — Это охотник! — чуть ли не вскрикивает предводитель клана. — Вот же дерьмо! У Антона все внутри в тысячи узлов от страха перевязывается, комом в горле перекрывая возможность глоток воздуха сделать. Он переводит взор на Арсения — у того и без обычного светлая кожа теперь в разы побелевшей кажется, а взгляд пеленой страха замылен, что не понять, в каком пространстве он мысленно находится. Рука осторожно берет чужую и большим пальцем потирает ладонь, успокаивая. Арсений наконец поднимает глаза на мужчину — в них волны сожаления и чувство вины бушуют самым пугающим штормом. Антон его хоть немного, но успокаивает: пусть одним слабым касанием, пропитанным нежностью, одним быстрым взглядом, любовью и теплотой заполненным. И на фоновый шум пьяных постояльцев уже становится все равно, и тревога мелкими шажками отступает в свою обитель. — Голубки, потом потретесь, нам на поиски пора. Где там мои челюсти… Волею судьбы или случая, но карета подозрительного мужика находится за короткое, спасительное время — вампиры обязательно поблагодарят Откуслава, Отсослава, Стошнислава и Ирригарри, прости господи, за их нюх ищеек. С высоты полета атаковать не решаются. Антон вообще не понимает, что в таких случаях делать. Обратиться в человека и перегородить дорогу? Влететь мышью в окно транспорта и там уже действовать по наитию? А не навредят ли они Ване такими действиями? Повозка выглядит слишком вычурной для здешних степей, будто ее владелец нарочно не предпринимает попыток слиться с местными жителями. А зря. Дан Балан, долго не размышляя, посылает челюсти под колеса — подбить хотя бы. Рой челюстей вбивается в карету и ту заметно качает, но ехать она не перестает, а ее водитель — кривой, озлобленный гном — только пуще вжимает педаль газа. — А что случилось? Кто-то гонится? — внутри повозки Ваня испуганно прерывает монолог собеседника, изрядно утомившего его своими рассказами, которые по началу и правда было интересно слушать в таверне. — Тише, малой, какие-то разбойники. Не переживай, ребята с ними разберутся, — он кивком выпроваживает двух вампиров, что ехали молча всю дорогу с ними. Ну, может, секьюрити, думал Ваня. Хотя с каждой минутой, проведенной с мистером Бладом, ощущение настороженности и страха нарастали с новой силой. Ребяческая обида и желание показать свою независимость и отрешенность плачевно тонут в море непредусмотрительной глупости. И предложение мужчины пострелять в мишени на каком-то новом поле в окрестности уже не кажется столь интересным и… безопасным. — Мне все это не нравится. Ты так и не сказал, куда мы едем, — карета все же останавливается, и молодой вампир в страхе тянется выглянуть в окно. — Да разве это имеет значение, малой? Иди-ка сюда, — вампир не успевает возразить, как из мешочка на него дуют пыльцой, и сладкая дрема завлекает в свои покои. Охотник укладывает сопящее молодое тело, а сам с небольшой опаской начинает следить за происходящим вне кареты: На дороге разворачивается малоприятное зрелище, наполненное яростным рычанием, воплями и хриплыми вскриками — одному всевышнему известно, что сподвигло громадных вампиров встать на сторону убийцы их же сородичей. Глаза одного из монстров сверкают диким блеском, и в каждом движении видится целеустремленная жестокость — ее он дарит Антону, набрасываясь резко и утягивая волоком на обочину. И это маневр дезориентирует Арсения. Он отвлекается, только заметив опасность для Шастуна. Второй вампир, воспользовавшись тем, что внимание мужчины полностью сосредоточено на напарнике, нападает с дикой силой: бросается, впечатывая в холодную землю. — Сука! — чужая рука тянется к горлу, будто пытаясь вдавить Попова сильнее. Он в тщетных попытках старается оттолкнуть нависшего над собой вампира, но лицо пробирает резкой болью от удара. Потом еще раз, но хлеще, что и сознание с каждым ударом сходит на боковую. Размытый фокус плывет сильнее, и остается полагаться только на звуки в округе. Но одним мгновением удары прекращаются и вес тяжелого тела над собой перестает ощущаться — туша сваливается с громким возгласом рядом. — Арс, вставай, родной, — обеспокоенный голос возвращает в реальность, и Попов тут же хватается за поданную руку, как за последний шанс на спасение. На Антоне лишь пара ссадин и взъерошенные белые волосы, которые тот успевает в моменте поправить. — В порядке? — только благодарный кивок в ответ, и после Арсений тянется за оружием из голенища высокого сапога, наплевав на прежнюю осторожность. Каждое увечье на теле трансформируется в нарастающий комок гнева и злобы, и от былого риска потери сознания не остается и следа. Бойня принимает новый оборот, когда ловкими движениями, будто парируя и дополняя друг друга, Арсений, собравшись, цепляет одного из противников кинжалом, а Антон с силой смещает кулак второму в лицо. Даже корявый гном-водитель пытается отбиться от нападающих на него челюстей и деда, выплескивая странную пыльцу из мешочков, но, увы, тщетно. Когда осознание проигрыша уже виднеется на периферии, охотник решается выйти к назойливым преследователями, но тянет за собой полусонного мальчишку. — Отпускаем моих ребят, иначе он не проснется, — нож к горлу легонько пристраивается и первое же касание больно щиплет кожу — гребаные фокусы. Молодой вампир даже попытку вырваться не может сделать, сил хватает лишь веки приоткрыть и думать, что находится в бреду, ведь какого черта напротив в нескольких метрах стоит его разъяренная семейка? У Арсения глаза темнее ночи становятся, а вены черными реками растекаются вокруг глаз. Объектом внимания всецело оказывается урод с ножом. Мужчина швыряет своего вампира куда-то в бок, уверенный в способностях Антона, — не маленький, с двумя справится на случай необходимости. Попов сам не припомнит, когда последний раз участвовал в потасовках и драках. Возможно, столетие назад. Но долгое отсутствие практики компенсируется его приличным опытом и волной гнева, охватившей разум при мысли об одной только возможности угрозы для парня. За доли секунды мужчина налетает на охотника, но тот уворачивается, хотя Ваню из рук теряет. Фокус внимания секундой обращается к подростку, и Попов стремглав его в охапку хватает, потеряв интерес к охотнику. В любой другой раз Арсений бы с удовольствием растоптал ничтожество, отомстил и заставил бы ощутить свою власть. Но здесь плевать хотел на все, ведь мысли целиком и полностью забиты тем, как обеспечить безопасность парня. Руки в неконтролируемой тряске усаживают молодого вампира на землю и осторожно водят по лицу, натягивают веки, чтоб зрачки разглядеть. Антон появляется сзади, дышит напряженно, но взгляд от противников не отводит, будто опасаясь возможного продолжения. Костяшки неприятно немеют и саднят от жесткого контакта с челюстями обидчиков. Вдохом каждым с новой болью, но вместе с тем чувством заслуженной победы. Дан Балан со своими челюстями пытается закусать одного из вампиров, но тот с остальной шайкой в страхе убегает вслед за уже пропавшим из виду охотником. Предводитель клана считает, что сразился достойно, и гордо решает отнести эту историю к топу своих подвигов. — Ванечка, — Арсений отпустить боится, будто так потерять может. — Ванюш, меня видишь? Сколько клыков? — он выпячивает свою улыбку, демонстрируя донельзя идеальные зубы, на что Антон неуместно фыркает и в моменте все же залипает на ненарочно обаятельного мужчину — стыд-то какой, при деде и ребенке, еще в такой ситуации. — Пап?.. — глазами соловьиными, бегающими по всему доступному. Парень чуть привстает, держась за Попова, и наконец осматривается полностью. Рядом только подбитая повозка и немного потрепанные представители клана Балан. — А где мистер… — Хуистер, блять, — врывается Антон, но тут же хлопок по ноге получает от Арсения за бранное слово. Да, иногда с Поповым жить не то, что тяжело, просто невыносимо и клишировано. — Вань, это был охотник на вампиров. Ты… ты как вообще с ним связался? Мы бы если не сейчас, то… И… — теперь переживает открыто он, и вроде бы успокоить, притиснуть к себе надо, но у Арсения в руках второй такой же — белобрысый и немного проблемный. — Все, Антон, не сейчас, — себя пересилив, отвечает, не сводя глаз с подростка. А Ваня постепенно приходит в себя — все же молодое тело проще переносит магические штуки. Прокручивает в голове последние моменты, что был в сознании: погоню, неприятное ощущение пыльцы на лице и холодное лезвие ножа у собственного горла, из-за чего слезы непроизвольно начинают сиять у глаз. Арсений их будто спрятать пытается ото всех, утыкает парня в свою грудь, обнимая долго-долго все еще подрагивающими руками. — Вань, все хорошо теперь, не бойся… Дома, кстати, праздничный ужин ждет. — Четвертая отрицательная? — хихикает в грудь, не поднимая взгляд. Голова все еще немного кружится, но за это парень почти не переживает: защищающие его руки и крепкие мышцы, обхватившие тело, дарят стойкое ощущение безопасности. Рукой нежно по встрепанным волосам подростка, успокаивая того своими прикосновениями. Зрелищем нежным, утешающим Шастун взгляд отвести не может и с удивлением, но больше скорее с осторожностью, замечает изменение в их отношениях. Заботой, вперемешку со страхом, Арсений больше себя не сдерживает: лавиной любви завалить до головы хочет, и такая картина контрастом сильнейшим по сравнению с их обычным взаимодействием кажется. Дан Балан, тоже все понимая, лишь довольно пихает Антона в плечо, подмигивая. И вечер проходит в приятном веселье, смехе и новых приукрашенных историях предводителя клана, что тот даже решает остаться у них с ночевкой и рубится с подростком в игры до поздней ночи.

***

— Я хочу быть хорошим отцом, Антон, правда, — куда-то в окно, не решаясь посмотреть в глаза. Полная темнота спальни и два стоящих утомленных вампира. — Ты и есть хороший, Арс, — легкий поцелуй в висок россыпь мурашек вызывает. — Надеюсь, ты сейчас просто напрашиваешься на комплименты. Ваня любит тебя. Показывай только и ты чаще свою любовь, которую зачем-то прячешь под строгой и занудной маской черствого блюстителя. На последних словах, все так же шепотом, но руки уже во всю хозяйничают по торсу, задирая края футболки. Тело в новой волне дрожи проходится, когда сзади жадно принимаются посасывать мочку уха, прикусывать и прямо в него выдыхать. Пиздец сплошной — такие игрища. Арсений в мученики сегодня не записывался — и так натерпелись, потому и поворачивается нестерпимо лицом к лицу и целует первым: желанно, глубоко, прикусывая чужие губы. Антон в них довольно хмыкает и отстраняется, тут же скользя к шее, пьяно и развязно впиваясь в нее. Клыки царапают бледную, бархатистую кожу, а их хозяин довольной ухмылкой любуется результатами своих стараний. Стоном тихим на хватку за ягодицы — на контрасте нежных поглаживаний и жестких сжиманий упругих форм до легкой боли. Антон демонстративно балуется, изводит запретными махинациями. Но не сказать, что бы кто-то против. Теплое учащенное дыхание на шею только пуще разжигает желание — Арсений довольно шипит в ответ, запрокидывая голову. И только вдоволь наигравшись, Шастун тянет поплывшего окончательно мужчину за собой на кровать, не отпадая от излюбленных участков кожи, вылизывая, чуть ли язык не стирая, — заслужил ведь за сегодня. Распрощавшись с одеждой, Арсения учтиво укладывают спиной на холодную простынь, прижимаясь телом сверху. Поцелуй за поцелуем, дорожкой укусов островатых клыков, тут же извиняясь тягучими, до одури приятными движениями языка по багровым следам, пока руки шарят по бедрам, осторожно сменяя фокус на внутреннюю часть. Арсений тонко постанывает, подается бедрами вперед в немом прошении, а голову откидывает на подушки, что-то все же разрозненно нашептывая себе под нос. Смачно и горячо, от ключиц к соскам, языком вырисовывая редчайшие орнаменты на изысканном полотне, Арсений и сам — искусство в самом его первозданном виде. У солнечного сплетения на легкие вздрагивания гладит кончиками пальцев, вызывая только бóльшую дрожь. — Антон… — мужчина мелодией стонет, соблазняя покруче морских сирен, и гнется навстречу теплому дыханию у паха. Шастун легонько разводит бедра, те податливые, как размятая глина, — Арсений весь примерно сейчас в таком состоянии, плавится от каждого касания. Удобно примостившись между ног, Антон времени зря не теряет — лижет размашисто языком от основания, взглядом ища своего зрителя. Но тот от смеси чувств только сильнее выгибается, не решаясь на локти подняться, чтобы постыдной порнушной картиной любоваться. Лишь пальцы сжимают простынь с каждым новым дразнящим прикосновением языка к истекающему смазкой члену. Ну и ладно. Сегодня можно и так. Антон меняет тактику и, не церемонясь, насаживается ртом наполовину, пропускает окрепшую плоть в горячее горло, пока ладонь мучает щекочущими движениями мошонку мужчины. А Попова нехило пробивает волной дрожи — мечется по подушке, но все же, немного привыкнув, чуть голову наклоняет — лучше бы не смотрел. Светлая макушка так по-блядски двигается вверх-вниз между его ног, что, кажется, кончить можно от одного только такого вида. Непроизвольное мычание вырывается, когда Антон отрывается от излюбленного занятия, и ниточка слюны, тянущаяся к Арсеньевскому члену, остается единственным, что их связывает. Антон отстраняется только чтобы языком уделить внимание яйцам, пока рука взаимозаменяемо надрачивает, большим пальцем теребя уздечку. На громкие стоны, честно говоря, уже наплевать — Арсений себя не контролирует, бедрами дерзко толкаясь навстречу податливому рту. И так несколько раз — грубо и развязно. Антоновский рот довольно принимает в себя грубые толчки, благодаря практике большой не давится. И на последнем почти жалобно-протяжном стоне, он чувствует на языке теплый вкус спермы, заполняющей рот. — Какой же ты пиздец, Антон, — со сбитым дыханием, но чувством долга, вампир все же находит в себе силы подняться к партнеру, потому что уже, ну извините, сколько можно только одному ему угождать? Лицо притягивая к себе ближе за щеки, чтобы поцеловать — смачно, жадно, отвратительно в хорошем смысле слова, слизывая остатки спермы с распухших губ. У Антона ресницы слипшиеся дрожат еле заметно, а глаза чуть влажные от проделанной работы, но светятся ярко изумрудным блеском — он заслоняет собой, испепеляет, манит до чертиков. Влажным лбом о такой же с прилипшими локонами, дыханием, взаимностью опаляющим, но глазами в сторону отведенными. Арсений только теперь замечает, что Шастун сидит в трусах. Эту проблему спешит исправить, приставляя пальцы к его рту. — Да не нужно, я сам, — отнекивается, почему-то карминовой краской заливаясь. — Не спорь со старшими, — в хитрой улыбке, пальцами водя игриво по подрагивающим губам. — Эй, что за эйджизм? Я тебя всего лишь на двести лет младше! — смеется и в раздумьях на мгновение теряется, но все же послушно открывает рот, пропуская пальцы: посасывает смачно, оставляя достаточное количество слюны. Моментом до безумия интимным, разжигая внутри костры страстного пламени, что Арсения вновь вести начинает. Слишком хорошо и необходимо. Антон для него — самое красивое произведение искусства, самое желанное сокровище мира. Рука не спеша проскальзывает под нижнее белье и сразу же начинает размашисто дрочить, головку аккуратно потирая большим пальцем. Стон срывается на каждое движение, и его ловят тут же — смачно впиваясь в губы, вылизывая каждый клычок. Антон держится за бедра партнера и слабо толкается в руку, доведенный почти до предела. И Арсений чувствует это — ускоряется, теряется моментами в ритме, плавясь от тихих вздохов наслаждения над ухом, но продолжает надрачивать, пока Шастуна в предоргазменную дрожь не бросает. Он кончает со всхлипом, падая головой на плечо мужчины. Тот свободную руку направляет к влажным волосам и поглаживает едва ощутимо. Виска осторожно касаются влажные губы, будто боясь разрушить построенное, и замирают в моменте. Опаляющий воздух в комнате постепенно стабилизируется, парируя с учащенным дыханием, также понемногу приходящим в норму. Но сидеть вот так, уткнувшись друг в друга еще какое-то время, для обоих теперь кажется чем-то необходимым. Арсений Антону благодарен — за каждую мелочь, любовь и поддержку.