«Самоубийство Шан Цинхуа» или «Самолёт не выдержал»

      Воздух в зале заседаний порой настолько спертый, что это воистину невыносимо.       Шан Цинхуа сидит на своём месте, однако уже давно ничего не слушает. Юэ Цинъюань, кажется, что-то рассказывает о новой охоте, о монстрах в районе Шэнмэнь, о том, что с ними следует разобраться как можно скорее. В голове у главы пика Аньдин сплошной гул, и каждое новое слово давит на виски Цинхуа мерной, неумолимой тяжестью. Веки наливаются свинцом.       «Ах, хорошо хоть, что у Юэ Ци голос такой мягкий… Всяко лучше спонтанных выкриков Лю Цингэ…»       Сидеть здесь не хотелось совершенно! Вот только Шан Цинхуа не был Шэнь Цинцю, которому за его гениальность и тяжелое прошлое с главой школы прощались такие выходки, а ещё он не был Лю Цингэ, к своеобразию которого все… привыкли, можно сказать. Кроме Шэнь-шисюна, разве что, и иногда Ци Цинци.       «У-у-ух, у меня ещё столько работы… И Мобэй-цзюнь…» — он вздыхает и делает это, судя по всему, громче, чем следовало бы, поскольку теперь сквозь туман в голове пробивается ровный голос: — Шиди Шан, ты меня слышишь?       Он вздрагивает и пару раз резко кивает, что ничуть не умаляет головной боли. Юэ Цинъюань смотрит без упрека, а с той самой терпеливой вежливостью. В момент Шан Цинхуа в разы лучше понимает Шэнь Цзю: иногда это действительно невыносимо. Но не из-за того, что у Шан Цинхуа с ним нерешенные обиды. Нет. Совсем нет.       Он ловит недовольные взгляды пары собратьев, поглядывающих на него, как на ничтожество.       Они правы. Со стороны это должно выглядеть именно так: безответственный глава пика, слабый культиватор. Что почти лестно. Если бы они только знали, кем он был на самом деле… Но они не знали, что являло собой единственную, жалкую победу Цинхуа — носить маску ничтожества, скрывая за ней настоящее чудовище.

Предателя.

— Д-да. То есть, нет, шисюн, — голос чть срывает, звуча фальшиво даже в его собственных ушах. — Прошу прощения… Не мог бы ты повторить?       Теперь со всех сторон обрушиваются не просто неодобрительные, а усталые, раздраженные взгляды. Шан Цинхуа смущенно-неловко улыбается, чувствуя себя разбитым. — Я спрашивал, не нуждается ли твой пик в дополнительных ресурсах, — продолжил Юэ Цинъюань. — Ты выглядишь изможденным, шиди. Ты слишком много трудишься.       Му Цинфан тут же оживляется, его добродушное лицо озаряется участием: — Глава школы прав! Ты даже не заглядываешь на мой пик для планового осмотра. Как я могу лечить, если ты не позволяешь себя осмотреть?       «Осмотр. Снова этот осмотр».       Мысль прозвучала устало и цинично. Он бы с радостью пошел — лишь бы отстали. Но не мог. Что Цинхуа ответит, когда взгляд Му-шиди наткнется на сине-желтые разводы старых синяков на ребрах? На гематомы? На тонкие, аккуратные шрамы чуть выше запястьеев, которые он давно научился прятать? На тугую повязку на лодыжке, вправленную им же после «случайного» падения?       Его тошнило от этой лжи. От паутины, в которой он сам запутался.       Но Цинхуа не мог не признать, что… по-своему, эта забота была… приятна. Да, он не заслужил ее. Совсем, совсем не заслужил. Но… — Шан Цинхуа.       Голос Ци Цинци звучит как удар хлыста, разрезающий его размышления. Она сидит напротив, взгляд этой женщины холодный и острый, как лезвие. — Моих учениц интересует, когда же, наконец, их наставник получит шелка, заказанные у твоего пика три месяца назад? Или производство встало из-за твоей… исключительной занятости? — Ох… — теряется Шан, тот едва колышущийся теплый огонек в его груди тухнет. — Присоединюсь. Металл для новых мечей опоздал уже на два цикла. Пик Аньдин испытывает трудности, о которых мы не знаем?       «Да. Испытывает. Ещё какие, такие, о которых вам точно не следует знать!»       Снова бесконечные вопросы. Кучка взрослых людей сидит и считает, что это он задерживает поставки: просто сидит в кабинете и, видимо, отказывается подписывать бумаги.       Свои мысли Цинхуа не озвучивает. Уголки губ сами изгибаются в подобострастной, виноватой улыбке. — Этот… Этот Шан со всем разберется, — выдываливает он, ненавидя себя за каждый звук этого жалкого, притворного голоса.       Они все его ненавидят. И будут ненавидеть еще больше, когда правда всплывет. Даже Юэ Цинъюань и Му Цинфан от него отвернутся — и будут правы.       «Я… здесь один…»       Всегда один.       «Я… я ничтожество».       Жалкое и никчемное, имеющее лишь одну роль — служить удобным громоотводом для чужого раздражения, будь то братья и сестры, которые должны были быть ему семьей и опорой, или Мобэй-цзюнь, который.       Шан Цинхуа тяжело вздыхает.       Немного позже, вернувшись с собрания, он просто падает на кровать, но возможность отдохнуть хотя бы пять минут прерывает громкий звук.

СИСТЕМА 002 Обнаружено: Устойчивое депрессивное состояние. Низкий уровень жизненных показателей. Предлагается квест: «Последний Выбор».

— Что?.. — едва слышно выдыхает, застыв на месте.

СИСТЕМА 002 Цель: Прекращение страданий Пользователя. Варианты: 1. Самоуничтожение. Вероятность успешного возвращения в исходный мир: 47,3%. 2. Продолжение текущего цикла. Вероятность наступления положительных изменений: 0,02%.

— Прекращение страданий? — он чуть не задохнулся от возмущения. — Ты предлагаешь мне убить себя, и это называется «помощью»?

СИСТЕМА 002 Пользователь некорректно интерпретирует данные. Система предлагает наиболее эффективное решение на основе анализа поведения Пользователя за последние 1 247 циклов. [ПРИНЯТЬ] | [ОТКЛОНИТЬ]

      Шан Цинхуа замирает. Его рука чуть тянется к кнопкам, ер…       Он злостно фыркает и отходит от этого злосчастного «божества».       Ему… просто нужно подышать свежим воздухом.       Самолёт подходит к окну, смотрит на бегающих туда-сюда уставших учеников. Вон Мин Сяо тащит какую-то коробку, ее растрепанные волосы украшены цветами, хотя весь вид её говорит о несобранности: одежда помята, на щеке пятно. Вон Ли Цзиньсу кричит что-то об аккуратности своему шиди.       Самолет чуть смеется. Его дети.       Ещё дальше куча учеников лет четырнадцати несёт что-то тяжело, один из них спотыкается, и падает вся команда. Начинаются крики, ругань. Видать, что-то ценное. Цинхуа вздыхает. Опять ему разбираться с последствиями. Слушать упреки. Согласно кивать.       Он уставшим движением закрывает шторку, погружая комнату в больший мрак, освещаемый лишь кислотным цветом и легким свечением Системы, садится на постель.       Нога Цинхуа дергается, пока он царапает свои пальцы и пустым взглядом смотрит в пол.       Половина из этих детей умрет через несколько лет. До собрания союза бессмертных осталось не так уж много времени. Вторая половина умрет еще через лет шесть, когда Ло Бинхэ, полный жажды мести, вернется из Бездны.       И это… его вина. От начала и до конца. Только его.       Впрочем, он поплатится сполна, все-таки Мобэй-цзюнь не будет позволять ничтожному предателю жить так долго.       Самолёту хочется посмеяться, вот только их его горло вырывается лишь тихий хрип. Что еще ему остается? У него есть, что терять? Оно уйдет и так. По его вине.       Он один. У него ничего нет. В том числе и возможности выжить.       Шан Цинхуа поднимается и глядит на сияющую кнопку «ПРИНЯТЬ». Жмурится и дрогнувшим пальцем резко нажимает на нее, не позволяя себе передумать. Система пикнула и исчезла.       Перед ним образовался красивый острый кинжал.       Самолет дрожит всем телом, беря его в руку. «Вот и всё, — проносится в голове странно спокойно. — Самый логичный финал для системы, главного злодея и автора-неудачника. Три в одном».       Шан Цинхуа медленно подносится лезвие к горлу. Рука дергается, и он стискивает зубы, заставляя её повиноваться. «Не больно, — твердит себе. — Только не больно. Пусть это будет последнее, что я чувствую в этом мире».       Один быстрый, точный рывок — каким его описывают в десятках его же собственных фанфиков.       Сначала действительно нет боли. Лишь ощущение… разреза. Как будто рвут ту самую паутину, в которой он запутался. Потом — тепло, разливающееся по шее и груди, пропитывающее желтые одежды Пика Аньдин.       Кинжал с глухим стуком падает на пол. Звон металла о дерево отзывается в оглушающей тишине комнаты. Ноги подкашиваются, Самолет рушается навзничь, перед глазами у него проносятся лица: ученики, шисюны, шиди, шимэй, родители из первой жизни, однокурсники… И он.       Перед смертью Цинхуа слегка улыбается, едва-едва.       «Прощайте, мой король. Я обещал следовать за вами до самой смерти».       Тьма накатывает быстро, как финальные титры плохого фильма. Последнее, что он слышит, это собственный хриплый, прерывивый выдох.

***

      Рано утром маленькая ученица, Мин Сяо, приходит к покоям наставника с отчётом, который вчера так и не успела сдать. В руках она сжимает стопку бумаг, а в волосах, как всегда, цветок.       Она уже готовится к ворчанию, но, переступив порог, замирает. Что-то не так. — Шифу? — тихо зовёт она.       Ответом служит тишина. Её взгляд скользит по полу, по тёмному, липкому пятну, и останавливается на фигуре, неподвижно лежащей у кровати. Цветок выпадает из её волос, бесшумно падая на окровавленный пол.       Её крик, пронзительный и нечеловеческий, разрывает утреннюю тишину Пика Аньдин.

***

      Лорды пиков уже собираются в зале, когда дверь с грохотом распахивается. На пороге, бледная и трясущаяся, стоит Мин Сяо. В её растрёпанных волосах нет ни единого цветка. — Наставник… — выдыхает она, глядя в пустоту. — Шан-шифу… Его не…       Она не может договорить. Слово застревает у в горле, такое невыносимое. — Он мёртв, — наконец шепчет она. — Он сам на себя… наложил руки.       Тишина в зале становится абсолютной. Даже Ци Цинци не находится для едкого замечания. Они смотрят на плачущую ученицу, на её пустые глаза, и не понимают ровно ничего.       Зачем? Почему? Что они упустили?       Сможет ли Шан Цинхуа, наконец, обмануть систему и вернуться в свой мир, к экрану компьютера и чашке остывшего растворимого кофе? Или его история заканчивается здесь, на холодном полу его кабинета, оставив после себя лишь недосказанность и чувство вины у тех, кто так и не успел ничего понять?       Ответ на этот вопрос знает только он один. И уносит его с собой.