Абоненты не доступны, перезвоните позднее

Мегуми — тот ещё любитель поговорить по душам. Просто по иронии магического мира он привык этот факт замалчивать. Годжо, конечно же знал, но даже его проницательности и упрямства не всегда хватало, чтобы докопаться до всего не озвученного, что день ото дня заново хоронил в себе Мегуми. О периоде с Сукуной не умел говорить даже Годжо. О заточении в собственном теле лучше всего Мегуми помнит безвременье. Там не было дня или ночи, не было бесконечного цикла жажды и голода. Там даже температура не менялась, не нужно было дышать или двигаться. Он просто лежал в гнетущей темноте, зная, что находится в ней так долго, что не может вспомнить начала, и пролежит в ней достаточно, чтобы не ощутить конца. Поэтому первое, что он начал делать, вернув себе контроль — начал отсчитывать секунды. Простое действие, на каждый вздох прибавлять один. Сложнее всего было положить начало единицей, дальше счёт пошёл сам, и Мегуми не отвлекался от него, даже когда наскоро разряжал техники, отменял призывы и отпускал шикигами. Больше для неподвижно лежащего на земле учителя он не мог сделать. Больше и не требовалось, ведь Годжо, в итоге, наотрез отказался умирать. Потом, пока Сукуна был связан внутри него печатями, а Сёко не выходила из лаборатории, возвращая здоровье всем выжившим и жизнь — Сатору, Мегуми перешёл на минуты. Когда оттуда вышел Нанами, живой, хоть и со шрамом на пол тела и с трудом двигающейся рукой, и сел рядом, ничего не сказав, Мегуми нашёл в себе смелость перейти на часы. Так он и считал, обнуляя счёт каждый раз, когда Сёко выходила покурить и долго не возвращалась. Или каждый раз, когда Нанами уходил, чтобы вернуться с едой, или усталым "постелил тебе в соседней палате. Вздремни, пока я тут караулю". Когда жуткая рана на животе Годжо наконец сошлась, и приборы начали фиксировать активность его мозга, говорящую о запуске собственной обратной техники, Мегуми наконец начал считать днями. Он точно знает, что неотступно просидел рядом с неподвижным Сатору шесть дней, прежде чем он открыл глаза. Через три они, поддерживая друг друга под руки, впервые вышли в коридор, где их ждал Нанами. Потом было много дней, которые Сатору постепенно научил складывать неделями: повторный удар Сукуны, повторные жертвы, повторное безвременье, которое длилось лишь секунду: на этот раз Годжо был особенно извращён и прямолинеен в том, что делал. Когда всё кончилось, Мегуми понял, что нормально не спал почти три месяца. Годжо с Нанами, не сговариваясь, решили уехать подальше от этого насквозь пропитанного проклятым временем места, и Мегуми слепо последовал за ними: его глаза постоянно слипались, а тело дремало, не обращая внимания на положение. Мегуми считал месяцами, когда пришли кошмары. Дикость, что они пришли именно тогда, когда всё начало налаживаться. Сатору крепко обнимал его, сипя носом в шею, а из комнаты напротив, в которой по просьбе всё ещё слишком проницательного Годжо на ночь не закрывалась дверь, слышалось ровное дыхание Нанами. Мегуми понимал, как это глупо — падать в безвременье в такой момент. Он попытался разогнать страх, погладив волосы Годжо, но пальцы дрожали настолько сильно, что Мегуми не мог их контролировать. Тогда Мегуми возвращался к секундам. Долгим и ужасным сотням секунд, когда он ничего не мог поделать с пропускающим удары сердцем, ледяным потом на коже, немотой и неподвижностью, сквозь которую он даже не мог позвать Сатору. Так Мегуми понял, что им нужно поговорить об этом. И всё же… Они не говорили. Нанами стоял перед зеркалом в одной белой майке, и кривился от дискомфорта, пытаясь размять плечо. — Снова заело? — голос Мегуми звучал скучающе. Он не хотел идти ни в какие рестораны, тем более что Киткат только-только восстановился после отравления и жалостливо стенал под дверью каждый раз когда они уходили. Но, да, Годжо всё ещё Годжо. Он упрям и слишком много времени проводит в интернете. А ещё переживает за них, настолько отгородившихся от остального мира, что на улицу в последний раз они выходили в прошлом месяце. Нанами, не скрываясь, тяжело выдохнул и кивнул, легко подставляя плечо под руки юноши. Это происходило всё чаще, не смотря на физиотерапию, и Мегуми наизусть выучил необходимый массаж по видео, которое в знак извинения за невозможность приехать им отправила Сёко. Надавить, разгладить, применить силу — Нанами сжался, проживая боль, но Мегуми не дрогнул, надавливая сильнее, и в следующий миг всё вновь было нормально. — Иногда думаю, было бы проще помереть от этого чёртова пожара. Нанами подвигал рукой, и удостоверившись в подвижности, продолжил одеваться. Брюки, ремень, рубашка. Мегуми следит до момента с галстуком, и только тогда понимает, что всё время не двигался, привалившись к стене и обдумывая сказанное Кенто. — Тогда больно было? — Нет. Или я не помню. Тогда и поважнее были мысли. Сам знаешь какого это, когда даже тело думает, что это конец. Мегуми улыбнулся криво. Нанами тридцать, а Мегуми девятнадцать, и всё же они могут стоять на равных и говорить о смерти так, будто одинаково хорошо с нею знакомы. Нанами завязывает галстук и поправляет причёску. Мегуми нужно хотя бы сделать вид, что он заинтересован в мероприятии, и он даже начинает рыскать взглядом по комнате в поиске той новой футболки, что Сатору приволок вчера. Тогда и замечает: Нанами наблюдает за ним через зеркало, а из-за спины самого Мегуми, с таким же серьёзным выражением, наблюдает Сатору. В воздухе повисает дразнящее, не высказанное. Похожее на то, когда Мегуми впервые вывел Сатору к Нанами, и тот отвернулся, прикрыв здоровой ладонью глаза. — Нанами-кун, ты сильно голодный? — наконец высказывается Годжо так громко, что Мегуми вздрагивает. Взгляд Сатору в ответ становится зловещим. Мегуми давно не чувствовал себя пойманным, но вдруг по привычке начинает считать секунды. Они же не собираются?... Нет, ну правда, не планируют же?... — Пару часов потерплю, — Нанами закрывает дверцу шкафа вместе с зеркалом, и Мегуми вынужден обернуться, чтобы видеть Сатору. Даже к нему, пока считаешь, опасно стоять спиной. — Вот она, в-выдержка! А вот я вдруг стал голодным. Страсть как хочу содрать это отстранённое выражение с лица Мегуми. Мегуми бы побежал, он даже дёргается в сторону двери, но смысл? Сатору резко обнимает его, прижимая к себе так, что Мегуми слышит скрип рёбер и собственное зачастившее сердцебиение. Он упирается, зная, что от сопротивления хватка станет лишь сильнее, и когда силы истекают, он висит в руках Годжо, то ли задыхаясь, то ли шепча маты. Сатору бы наверняка предложил третий вариант — рыдая, только вот Мегуми не помнит, когда у него в последний раз шли слёзы. Сукуна забрал всё его детство без остатка. Не осталось ничего — даже истерики. Рука находит плечо Сатору, прижимаясь. Тот расслабляет хватку, давая устроиться, и Мегуми прячется ему в шею, теперь добровольно отдавая себя объятиям. Голос Сатору всё ещё звучит недовольно, когда он начинает говорить, но Мегуми не обманывается, по теплу тела, по узорам, что выжигают его пальцы по плечам, спине, и затылку, читая яростную, обезумевшую, заботу. — Ты не спишь, ужасно ешь. Избегаешь касаться меня, когда я без рубашки. Я думал, что хорошо знаю тебя, Мегуми. Но сейчас ничего не понимаю. Думал, мы уехали достаточно далеко… Мегуми закрывает глаза, прижимаясь крепче. — Не будь идиотом. Будто дело в расстоянии. Выходит зло и отчаянно. Со спины доносится одобрительный хмык. Мегуми не вылазит из желанных объятий, но знает, что Нанами сейчас уселся на кровати и ждёт, когда они присоединятся к нему. Сатору так и делает. Подхватывает не сопротивляющегося Мегуми и несёт к постели. Усаживает его к себе на колени, позволяя по прежнему прятаться у себя в плече, как ребёнку. Его новые габариты не дадут обмануться — выросший Мегуми не имеет ничего общего с Мегуми первоклашкой, которого Сатору периодически забирал после школы чтобы отвести на тренировку. И всё же есть одно сходство. Что тогда, что сейчас, Мегуми не просит, чтобы его спасали. И всё же его губы начинают дрожать от облегчения, когда Сатору это делает. — Так значит, у нас назрел и этот разговор. Дело в Сукуне, верно? В том, что ты тогда пережил. — Нет. В том, что пережил ты. Сатору одобрительно гладит его по спине и целует в ухо. Мегуми остаётся неподвижен, разве что хватка на шее Сатору становится чуть сильнее. — Не хочу злить тебя банальностями, но ты не виноват. Меня поразили даже не твои шикигами. — Мои шикигами растерзали сестру. А потом ослабили тебя настолько, что ты почти умер. — Не считается, это было частью плана. Дать Сукуне то, что он хочет увидеть, вызвать восторг, который его ослабит. И, наконец, пробудить тебя! Пусть и таким радикальным способом. Пальцы резко впиваются в кожу, от чего Сатору недовольно ойкает и пытается отодрать от себя юношу. Но Мегуми, чьи глаза, неожиданно для него самого, покраснели, больше не желает отпускать. — Я устал считать! Устал вести счёт, когда твои дурацкие выходки повторятся! Он бьёт его по спине, как ему кажется, сильно, только вот когда руки Нанами крепко обвиваются вокруг них обоих, оказывается, что у Мегуми вообще не осталось сил. — Сейчас мы все живы. Это главное. Нанами больше ничего не говорит, и Годжо, словно поняв что-то, замолкает тоже. Это странное объятие длится достаточно долго, чтобы Мегуми потерял его начало, и, парадоксально, но пожелал не видеть его окончания. Поэтому он бросает счёт и просто наслаждается теплом, давлением, вибрацией всё ещё слишком слабой, но бесконечности Сатору, которая обволакивает и защищает их троих. Всех вместе. Это продолжается, даже когда, в ответ на настойчивый ор Китката, Нанами уходит, оставляя их обниматься вдвоём, и Сатору начинает покрывать его щёки поцелуями, заскучав. Мегуми так и не заплакал, хотя был близок. Не услышал мысли, которая бы перевернула его мир или объяснила бы его кошмары. Но, почему-то, он сбился со счёта. И, почему-то, решил пока не начинать отсчёт заново. — Я найду психотерапевта, чтобы разобраться с твоей бессонницей, — наконец говорит Сатору. Мегуми, почти набравшийся сил, чтобы огрызнутся, лишь кивает, купленный его серьёзностью. — Могу даже пойти с тобой, если хочешь. — Это лишнее. — Мегуми коротко целует ласково бьющуюся прямо под носом венку и отстраняется, возвращаясь к роли взрослого, коим он и является. — Сходи отдельно. И разберись, почему боишься раздеваться передо мной. Потому что если ты не заметил: это вовсе не я каждый раз вздрагиваю, когда последняя пуговица расстёгнута. Сатору замирает. Удивление на его лице выглядит странно, но Мегуми знает, что это лишь одно из новшеств, которым ему придётся обучиться. — Киткат сожрал кусок миски. — ровно извещает Нанами с кухни, и Сатору опускает глаза, маскируя странный момент за улыбкой. С этим тоже можно поработать позже. — Идёт. Можешь даже раздеть меня прямо сейчас, раз нам больше не надо в ресторан. Мегуми коротко усмехается. Действительно расстёгивает пару пуговиц на рубашке Годжо, но дальше не заходит, осторожно водит пальцем по очерченным ключицам. Там начинается шрам, нанесённый его, Мегуми, отцом. — В ветклинике нас уже ненавидят. — Не правда, мы оставляем у них кучу денег! Мегуми улыбается снова. Резь, поселившаяся в глазах, постепенно сходит на нет. Палец останавливается на верхушке страшного шрама и гладит с особой нежностью. Когда-нибудь Сатору пустит его ниже, к шраму, оставленному уже его рукой, но до этого можно и потерпеть. Из гостинной доносится кошачье рычание и тихая ругань Нанами, сменяющиеся ожесточённой борьбой и даже резким треском порванной диванной обивки. Сатору с разочарованным вздохом стаскивает Мегуми с коленей, как котёнка, и встаёт. — Этот комок шерсти точно скрытое проклятие, я чувствует это по его ауре!