Абоненты не доступны, перезвоните позднее

— У меня есть ещё одна новость. Нанами отнимает стакан с виски ото рта. Мегуми, едва начавший улыбаться, ёжится и подбирает к себе конечности. Косится на иллюминатор. Нанами отлично его понимает. Тоже боится обжечься. Особенно сейчас, когда вокруг только небо и полное неопределённости будущее. Сатору снимает очки и смотрит на каждого из них по очереди. Есть что-то новое в этом взгляде. Мягкость и бесхитростность, с которой он на них никогда раньше не смотрел. — Видите что-нибудь необычное? Какие-нибудь изменения во мне? У Нанами по загривку расползается холод. Едва подступившее опьянение отступает, стоит только прикусить язык, чтобы не озвучить предыдущую мысль. Недомолвки. Опять долбанные недомолвки. Годжо Сатору умелец их создавать, а потом выставлять обнажёнными в самый неподходящий момент. — Только что это "что-то" нам не понравится. — Нанами всё же допивает стакан. Что бы Годжо сейчас ни сказал, они уже на пол пути через океан, летят в чёртову Аргентину, где у Годжо для них куплен дом с уже подключённой охранной системой. Годжо цыкает и качает головой. Не улыбается. — Всё не настолько плохо. Мегуми под боком ёрзает в своём кресле, рукава толстовки на костяшки натягивает, будто замёрз. — Твоя проклятая энергия странно колеблется. Поток неравномерный. — сообщает пресным голосом и отворачивается к иллюминатору. Нанами приходится прищуриться, чтобы увидеть. Мальчишка прав, поток нестабильный, хотя сходу и не заметишь. Нужно очень хорошо изучить мага, чтобы вот так слёту, без помощи шести глаз, считать изменения в энергии. Годжо кивает, но смотрит только на Нанами. Тот хотел бы оставаться спокойным, но стакан в руке всё равно поскрипывает собравшимся конденсатом. Разве всё могло быть просто, если в дело замешан Годжо Сатору? — Я сказал вам, что мои техники сохранны, и это так. Однако в спином мозге есть определённые точки, которые работают как реле для тока энергии. В них она сначала аккумулируется, потом распределяется или, если нужно, перекрывается. В норме для мага это процесс бессознательный. Ладно, там сложный механизм, важно сейчас совсем не это. Годжо поднимает глаза. Исподлобья его взгляд всегда особенно явно стрелял хитринкой, но теперь и её место не занято. Нанами пытается ухватить саму суть происходящего, но, как и всегда, успевает схватить только хвост-предпосылку и потянуть. Не очень мягко. — В одной из этих точек Сукуна тебя и порезал? Голос выходит потрясающе холодным. Мегуми рядом не то усмехается, не то всхлипывает. Монотонные звуки все одинаковые. — Бинго! — Годжо вскакивает со своего места, театрально указывает на Нанами, будто не замечает всеобщего траура. Может, он всё ещё в той счастливой части разговора, где распинался про их расчудесный дом, расчудесную жизнь и не менее чудесное одиночество, которое они проведут вместе. "Брось, Нанами. Одному в какой-то непонятной Малайзии? Ты помрёшь со скуки!" Нанами не может вернуть себя туда даже усилием воли. — Чем это нам грозит? — Ничем фатальным! Мои техники сохранны, а вот с проклятой энергией напряг. Сёко не считает, что это не поправимо. Просто всему организму нужно восстановиться естественным путём, а не через обратную технику, на которую, к своему стыду, у меня сейчас попросту нет энергии. Я вроде как.. Незамкнутая электросеть сейчас. Та-дам. Мегуми отрывает взгляд от облаков. Годжо обращает к нему лицо с таким энтузиазмом, будто не ждёт никакой взбучки. И вправду её не получает. — Ты всё ещё можешь видеть проклятую энергию? — Только когда активна обратная техника. — А бесконечность? — Управляю ею произвольно, как до автоматизации техник. Но бывают осечки. Как я и сказал, это временно. — То есть, главное ограничение в том, что тебе нельзя обратную технику использовать? — Годжо улыбается Мегуми. С гордостью, всепроницающей и нежнейшей. Тот не дожидается его следующей реплики, не меняется лицом вообще, будто рядом с ним ничего и не происходит. Вновь отворачивается к облакам. — Хорошо. Тогда всё нормально. Нанами не верит, что Мегуми может оставаться таким спокойным. Ему самому вот не по себе от новости, и он не может это скрыть. То самое чувство, когда тебя обманули. И теперь уже не вернут ни деньги, ни время. Нервы, отданные из бессилия, прилагаются. — Не лучше вернуться под барьеры Тенгена? — выходит даже слишком мягко. Мягче всего, что Нанами успел сформулировать за секунды, что пытался успокоиться. — Серьёзно, Нанами? Ты вот на столько в меня не веришь? — Тц. Вера в тебя не помогла с Тоджи Зенином и кубом. — Нанами плевать если это его оскорбляет. Или триггерит Мегуми. Это вопрос жизни-смерти и, что ещё важнее, спокойствия. В кои-то веки не только персоны Годжо. — Не все погибли в битве с Сукуной. Большинство наблюдало и делала выводы. А так как ты поднасрал всем кому можно, то с тобой мы не в безопасности. Уговор был иной. Взгляд Сатору недобрый, сталкивается с Нанами. Они буравят друг друга не озвученными претензиями с десяток секунд прежде, чем Мегуми шумно шлёпает ноги на пол, потягиваясь в полный рост, впервые за день напоминая, что он больше не нескладный подросток, а более чем сформированный мужчина. — Сатору, дай воды. Тот бросается исполнять в тот же момент. Цепляет пальцы Мегуми, когда передаёт бутылку, и Мегуми чуть улыбается, полусонный. Спокойный до непосредственности. Но не расхлябанный, как бы это выглядело у Сатору. Смочив горло, он поворачивается к Нанами. Всё в его виде говорит, что опасаться нечего, и старший иррационально успокаивается. Мегуми закручивает бутылку, туго. Передаёт её Сатору вниз крышкой. На пол не падает ни капли. — Это будет реабилитация, — произносит Мегуми тихо, и отсаживается обратно в свою позу-кокон. — Сатору восстановится, я попрактикую свои новые техники. Все будут в плюсе. Нанами-сану не придётся вмешиваться. Больше никаких сверхурочных. Его последнее слово тонет в убаюканном дыхании. Годжо смотрит на Мегуми с такой трогательной преданностью, что Нанами оказывается безоружен. Он подливает себе виски, не удостоив ни одного из них даже кивка. Разве что цыкает на прямой взгляд Сатору, подтверждая их примирение, и усаживается поглубже в кресло, расслабляясь. Договор подписан. Скреплён слабо видящим глазом и рукой, которая едва двигается, чтобы можно было завязать галстук. А значит поздно пытаться сбежать, когда уже попытался отдать за людей жизнь. Сколько не уговаривай себя — сделаешь это для них снова. Разве начать просто жить с ними обычную жизнь сложнее?

***

Сатору сидит на слишком маленьком для него шезлонге и наблюдает за морем. Оно спокойно после вчерашней бури, накатывает на сушу с такой лаской, что до Сатору долетает лишь смешанный с ветром белый шум прибоя. Розовый закат наслаивается над водой, как жидкость меньшей плотности. Цвет градирует от насыщенно рыжего до нежно розового, даже лилового в той части неба, которую ещё не успел сгустить вечер. Ещё немного и именно там, проглядывая через акварельный оттенок, зажгутся первые звёзды, а воздух станет таким зябким, что Мегуми укутается в полотенце, на котором лежал и, убрав планшет в пляжную сумку, начнёт ворчать на Годжо, чтобы он собирался тоже. Но пока море только начинает ржаветь чёрнотой, а солнце ещё миражирует в стремительно отдающем тепло воздухе, а значит можно наслаждаться видами. И Нанами, который вот уже битый час расхаживает по пляжу туда-сюда. Идёт неторопливо, собирая ступнями песок и солёную пену, и выглядит при этом так, будто впервые в жизни ни о чём не думает. Годжо старается не думать тоже. Чувствует давление чужого взгляда. Мегуми спрашивает без слов, глазами, чьи выражения теперь, после круглосуточного совместного ничегонеделания, различает слишком хорошо. — Этот мир такой яркий. — голос низкий после долгого молчания. Мозг отказывается формулировать мысли по этому поводу, но Годжо заставляет себя вербализировать ощущения. Если не делать этого, останется слишком много свободного места для мыслей куда более худших, а им нет места этим вечером. Не тогда, когда Нанами наконец счастлив, а ему с Мегуми осталось совсем немного, чтобы этого счастья достигнуть. — Твоё зрение возвращается? — Мегуми маскирует интерес, спрашивает как бы между делом, калякая что-то стилусом по экрану с плёнкой-антишпионом. Годжо слишком хорошо выучил это выражение заботы, сам его частенько использовал, поэтому поворачивается на неудобном пластиковом лежаке на бок, лицом к Мегуми. — Нет. Зато реальные очертания мира как на ладони. Знаешь, проклятая энергия она ведь не состоит из трёх базовых цветов. В каждом её цвете помимо цвета есть несколько плоскостей и множество вариантов интенсивности. Это очень красиво, но так сложно! Будто ты находишься в вечно захламлённой комнате, и каждая, даже самая маленькая вещица, постоянно пытается сообщить тебе какую-то информацию. — Мегуми откладывает планшет и садится на край шезлонга. Ноги спускает в песок, костлявые локти упираются во всё ещё миниатюрные коленки. Смотрит прямо на него, так явно вслушивается в каждое слово, что Сатору грудь сдавливает от трепета и гордости. Обычно тёмные глаза Мегуми сейчас отражают зарево заката и кажутся почти карими, заземляющими растекающееся между ними электричество. Сатору хочется коснуться его, прямо сейчас, но вместо этого он лишь продолжает говорить, не позволяя голосу задыхаться от восторга. — А сейчас мир простой. Обычный трёхмерный, с обычными цветами и грубыми формами. Никакой захламлённости, никакой мигрени, просто красота. Даже если местами серая и скучная. Естественная такая. Это как, знаешь... Можешь сколько угодно восхищаться высокой поэзией, но дурацкую песенку с из детства всё равно будешь любить сильнее. Мегуми не улыбается на сравнение. Хмурится, видимо пытаясь представить себе этот цвет, разложенный на нескольких плоскостях. Судя по застывшей на переносице складочке терпит поражение. — Но ты же видел это раньше? Ты ведь узнаёшь и людей, и предметы. — А если скажу, что только сейчас узнал, какие у тебя глаза? Мегуми замирает, всем видом показывает, что не верит. Годжо поднимается и усаживается на шезлонг, зеркаля чужую позу. Их колени дразнят друг друга близостью, но не соединяются. Песчинки с горки, выдавленной ступнёй Годжо скатываются к ноге Мегуми, но он не отрывает взгляда от лица Сатору. — Быть не может. — Это так. — Хочешь сказать, ты никогда по-настоящему ничего не видел? Только проклятую энергию? И так с детства? — Проклятая энергия — это всё ещё наш мир, Мегуми. Я вижу изнанку, и она сильно не похожую на то, что снаружи, но это не делает её "не-настоящей". Годжо задирает лицо, не к месту гордый. Не удерживается от игры, сильнее ворошит песок, засыпая ногу Мегуми, и на этот раз младший реагирует: вдавливает дразнящую ступню в раскопанную лунку, чтоб не двигалась. — Тогда зачем повязка? Ты говорил, она снижает поток энергии, но это же просто ткань. — Шесть глаз расходуют не столько проклятую энергию, сколько энергию тела. Истощают энергетические резервы мозга, потому я такой сладкоежка. Мегуми качает головой, не понимая, и Годжо расцепляет его сложенные замком пальцы, начиная играть уже с ними. Гнёт кисть, оттягивает каждый палец, проглаживает русла между связок. И рассказывает, стараясь подобрать самое понятное описание. — Когда долго нахожусь без маски это подобно лаве прямиком в черепушку. Моя затылочная доля невероятно сложная. Глянь на ЭЭГ: с ума сойдёшь, как она работает. Это естественно: ей нужно одновременно воспринимать мир обычного человека, нарисованный фотонами света, и мир шестиглазого мага, состоящий из бесконечности и проклятой энергии. Это ужасно энергозатратно. Не говоря уже о том, что всю полученную информацию мозг должен сначала обработать, а потом передать в сознание в каком-то обобщённом виде. И вот здесь начинаются настоящие проблемы. Объедини обычную камеру со съёмкой тепловизора. Ты увидишь обычное изображение? Или тепловую сигнатуру? Мегуми сглатывает, не то от осознания масштаба, не то от того, как приятно руки Сатору массируют его запястья. — Всё зависит от того с какой из камер будет поступать более насыщенное изображение... Пальцы, плавно стекающие от запястий к послушно открывающимся ладоням, самое осязаемое подтверждение правильности ответа. — Верно, Гуми. Только в моей голове до сих пор не было никакого переключателя. А когда вынужден видеть две картинки одновременно — это как держать два троса, натянутых на полную. Сколько ни тяни, сколько ни удерживай их рядом — они всё равно тянут каждый в свою сторону. Но и отпустить один, продолжая удерживать другой не выйдет, тебя просто уронит инерцией. Так что либо я вижу то же, что и ты, и сжигаю себя попытками остановить неостановимый ток проклятой энергии, либо вижу что вижу, ловя мигрень. Так что я даже немного благодарен королю проклятий и "реабилитации". Никогда не надеялся увидеть мир без усилий. Мегуми долго сидит молча. Думает о чём-то, позволяет чужим пальцам играться с собственными, пока наконец не перехватывает руки, уже самостоятельно ощупывая чужие костяшки и связки. Взгляд отчего-то горячий, пронзающий насквозь. — Поэтому ты всегда был таким тактильным? Пытался так переключиться на что-то кроме зрения? — Не такой уж я тактильный. Только с тобой и Нанами! — А ещё с тем проклятием... Чёрт, а я как идиот постоянно стягивал с тебя маску. — не дослушав, сокрушается Мегуми и вздыхает неодобрительно. Годжо хотелось бы снять с него это чувство вины, шепнуть, что всё не так страшно, он живёт с этим с самого детства и привык, но он лишь мягко подползает рукой под чужое запястье. Щекочет. Задумчивый Мегуми не двигается, принимает там для себя какие-то решения. Годжо решает просто поцеловать его руки. В тишине море шумит достаточно громко, чтобы занять мысли и убаюкать бдительность. Дать обычно плотно связанному клубку развязаться, вновь подумать, реально ли это для Сильнейшего: получать вот такое внимание, вдумчивое, честное. А если уже не совсем Сильнейшего? Всё ещё исключительного, но чуть более обычного Годжо Сатору, который не видел нормального мира слишком долго, и в невероятно редкие моменты, когда не нужно было запускать технику или анализировать потоки энергий, всё же задумывался... А так ли он рождён для собственного счастья? Ради собственной ценности? Или столпу вселенной вовсе не обязательно быть её полноценной частью со всеми прилагающимися ей правами, чтобы продолжать выполнять предначертанную ей, чисто инструментальную, функцию? Мегуми сжимает его пальцы так крепко, что почти доставляет боль. Годжо промаргивается, возвращаясь в текущий момент, к закату, Мегуми и песку, который окончательно остыл и по ощущениям даже пропитался влагой. — Домой? — спохватывается как ни в чём ни бывало, игнорируя внимательный взгляд Мегуми, направленный куда-то туда, куда Сатору в силу отсутствия опыта не может досмотреться. — Домой. — подтверждает Мегуми и начинает отряхивать от песка стопы.

***

Годжо идёт много спать. Мегуми привык быть внимательным, чтобы не пропустить дурные знаки, но, как оказывается, на что-то хорошее его наблюдательность срабатывает тоже. Он подмечает детали. Сотни деталей о Годжо, о которых никто из ныне живущих, наверное, не мог бы и подумать. Ну, в самом деле, какое миру дело, что Годжо спит на боку, разметав по постели руки и ноги, будто его застали в разгаре боя, и из-за этого подлезть к нему и не быть тут же обнятым просто не возможно? Или, что он трогательно посапывает в приоткрытые губы, будто младенец, и уже чуть менее трогательно и более отвратительно пускает слюни в подушку, если совсем разоспится. Ну или, что конечности у него ледяные, даже если он не держит бесконечность, но при этом стоит накрыть его одеялом, как он, недовольно поворочавшись с минуту, его скидывает. И глаза при пробуждении у него опухшие, открывшиеся лишь до состояния щёлочек. Вид по утрам у него вообще максимально помятый, такой, что не спасёшь кофе (Годжо не пьёт кофе, его собственный мозг стимулирует себя так, что от любого стимулятора происходит замыкание, буквально), холодным душем (он ненавидит холодную воду, неженка), зато спасёшь очками, напяленными на нос и быстрым прочёсыванием его волос от наметившихся колтушек (Мегуми вообще многое узнал о его волосах за время, пока был тем, кто приводил его едва живое тело в подрядок каждые несколько дней). Миру плевать на всё это, пока Годжо Сатору — Сильнейший, и мотается с миссии на миссию по указке собственного клана, с которым связан клятвой, и выжившего из ума совета, готового в любой момент перекроить судьбы его учеников. Теперь Годжо формально умер, и клятвы не действительны, а совет мёртв, и Мегуми ещё не скоро осмелится спросить у Годжо, чего ему стоило окрасить их кровью переговорную. Гораздо важнее, что мир, наконец, почти безразличен к Годжо. Интересуется его наследием: Ютой, Нобарой, Юджи. А Сильнейшего не ищет и не вспоминает вот уже несколько месяцев. Это выглядит так, будто всегда окружённый толпой Годжо вдруг остался один одинёшенек. Огромное пространство, занятое представительством "мира" наконец свободно, и Мегуми больше не нужно расталкивать никого локтями, чтобы к Годжо приблизиться. Мегуми занимает всё это место, целиком, делясь малой частью только с Нанами. Это оккупация. Добровольная и справедливая. Потому что только Мегуми подтвердил своё право быть рядом с Годжо, узнав все эти детали. Как у Годжо работают рефлексы. Как он выходит из комы. Какие сны ему снятся (не снятся) в первые дни, когда он наконец высыпает нормальные человеческие восемь часов подряд. Это бесконечный список. В нём у Мегуми есть любимые наблюдения, хоть все они и одинаково ценные. Какое лицо Годжо делает, когда задумывается (тяжёлое, неподвижное выражение. И глубину его искренности понимаешь, только когда раз от разу в это выражение не примешивается улыбка). Как он читает (очень быстро, рассматривая строчки по диагонали, будто у него всегда не хватает времени, чтобы вчитаться внимательнее). Как любит (тихими, едва слышными стонами на ухо и послушным доверием, что громче любого словесного признания). И, наконец, что Годжо не то чтобы тяготится быть не-Сильнейшим. Он просто искренне не знает, как с этим быть.

***

У него оказывается до смешного мало увлечений в мире, не связанном с магией. Мегуми всегда знал это, но впервые увидел настолько чётко только после переезда в Аргентину. Оказавшись в пустом доме без необходимости сорваться на миссию в любой момент Годжо явно растерялся. Это почти незаметная перемена, если забыть, что обычно Годжо мало интересует место. Никто не говорил с ним об этом, но если бы захотел обсудить цвет обоев или дизайн мебели, не удостоился бы ничего сверх пустой улыбки и перевода темы. Годжо сам учил Мегуми, что для драки важен только общий план помещения: толщина стен, количество дверей, примыкающие коридоры, наличие лестниц. Окна при этом равняются дверям, и если на подоконнике оказался кактус — что ж, это сугубо его, кактуса, проблема. Драка могла случиться где угодно, даже в родной комнате. Наверное поэтому у самого Годжо была лишь кровать и шкаф для вещей, которым он редко пользовался, предпочитая гонять за своими вещами Идзити. В их новом доме оказалось важно не только это. Едва грохнув последнюю коробку с вещами на пол в прихожей, Годжо отправился циркулировать по комнатам. Оставил отпечатки на каждой пыльной полке, рамке и столешнице. Осмотрел днище каждой мелкой вазочки и сувенира, включил и выключил каждый кран, попрыгал на каждой ступеньке и ощупал все доступные в доме жалюзи и шторы. "Цвет стен какой-то тухлый. Надо перекрасить. Или плитку положим? Что там ещё есть... Обои!". Мегуми плохо помнит тот период: его постоянно клонило в сон, собственные жизненные потребности будто атрофировались в момент, когда Сатору перестал остро нуждаться в нём для удовлетворения собственным. Но даже через эту дымку он помнит Годжо, который в странном возбуждении переносил вещи с места на место с раннего утра и до самого вечера. Им тогда задерживали подключение вай-фая и телевидения, зато обещали в течении одного дня доставить товары из книжного. Сатору натыкал на все красивые обложки, игнорируя как язык книги, так и жанр, в итоге в их доме оказалось всё, от русской классики до японской эротики. Мегуми полусонно кутался в плед на диване и наблюдал за Сатору, с увлечением пятилетки расставляющего новоприобретённое богатство по полкам, будто он был частью тяжёлого, тревожного сна. Тревожится было от чего: Сатору скучал, а значит, был на низком старте для любой глупости. Самостоятельно начать ремонт ("угробиться решил?! Прежде чем лезть в розетку нужно выключать электричество!"), приготовить еду ("ну, мне изначально не нравилось какой белый у нас потолок..."), ластиться к Мегуми, без напористости, но с надеждой и неподъёмным для ещё не восстановившегося Фушигуро тактильным голодом ("Прости-прости, малыш. Нет, продолжай спать, я просто полежу рядом. Клянусь, ничего не сделаю. Просто подержу за руку. А можно поцеловать? А может ты всё же устал спать? Нет, не заставляй себя. Я просто побуду рядом. Просто заглажу тебя, зацелую, я так люблю тебя, Гуми, ты знаешь?"). Когда появился Киткат, жизнь стала постепенно налаживаться. Годжо по расписанию мыл лоток, наполнял миску и вычёсывал вырывающееся животное. Оказался вполне ответственным родителем. Мегуми тоже шёл на поправку: спал меньше, а ел больше. Сам шёл к Сатору и тот осторожно, боясь поторопить события, но всё же лез ладонями под футболку. Только вот ремонт был сделан, дом обжит, а улица знала Годжо Сатору как дружелюбного парня и заядлого спортсмена с утро-вечерними пробежками и тренировками в насквозь промокшей футболке прямо на лужайке заднего дворика. Из Техникума не звонили, хотя, может, это Нанами забрал у Сатору сим-карту. А Годжо, не привыкшему придумывать себя занятия, всё ещё было скучно, настолько, что постепенно его энтузиазм кончился, и он начал погружаться в собственные мысли чаще, чем шокировать Мегуми с Нанами новыми затеями. Он совсем не улыбчивый человек, как оказалось. Да, странно. Его улыбка, привычно яркая даже после пробуждения в больничной палате, когда его силы были совсем на исходе, с каждым днём в дали от работы становилась всё более и более натянутой, искусственной. Пока не пропала совсем. Мегуми сначала испугался, что заразил его меланхолией, но когда Годжо вдруг совершенно спокойно заговорил о вещах, о которых ни один из них не осмеливался говорить никогда до этого — выдохнул с облегчением. Годжо без улыбки внезапно оказался… Человечным. Он говорил о чём мечтал, и о чём сожалел. Говорил, что не знает, как быть теперь, и вспоминал, что частенько чувствовал себя в прошлом похожим, хоть и неуловимо другим, образом. "Я знал, что заберу тебя, знал с первой встречи. Но вот как — тут голову пришлось поломать. Сама моя заинтересованность в тебе могла нарушить планы. Ирония? Моё великолепное имя закрывало двери, вместо того, чтобы их открыть". "Ты не хотел помнить отца, и я не хотел помнить родителей. Меня рано забрали. Знаю их лица только по фотографии. И всё. Так что я тебя хорошо понял, когда ты отказался слушать про Зенина. Я бы про своих тоже слушать не стал". "Тоджи ведь сам "передал" тебя мне. Не хотел говорить тебе о нём до последнего, ведь тогда получилось бы, что именно этот мерзавец вручил мне самое драгоценное в мире сокровище. А ты мой. С самого начала только мой. Твой папаша единственный, кого я убил и не жалею... Это делает меня монстром? А ведь он ближе всех подобрался к моему сердцу...Но не так близко, как ты. Ты внутри, в сердцевине. Убьёшь меня — на инфаркт спишут. Не морщи такое лицо, это романтично!" "Я подготовил письма каждому ученику. На случай невозможного. Для всех они написались легко, а с твоим я долго ломал голову. Хотелось столько сказать, но я не был уверен, что нужно, ты ведь мальчик умный. В итоге написал только то, что действительно не говорил ранее. Вот это, про Тоджи. Остальное ты должен был сам вспомнить. Я ведь никогда не целовал тебя просто так. И ни разу не обнял, не имея в виду именно это". Мегуми никогда до этого столько его не целовал. Были бы силы и возможность полностью отречься от самого себя — целовал бы не прекращая. На помощь пришли книги. Потом совместная готовка. Наконец, подтянулась постель. Но только после пляжа Мегуми понял, чем можно было занять Сатору по-настоящему. Поиск в интернете был успешным. В аргентине было много развлечений, а у них теневая техника Мегуми, помогающая пусть не абсолютно, но скрывать следы проклятой энергии.

***

Мегуми отдыхает на скамье, пропуская мимо вот уже четвёртую экскурсионную группу. В этом зале особенно сильно влияние музейного транса: бежево-красные стены создают иллюзию узкого пространства, а тени разжижаются только небольшими прожекторами, висящими над каждой картиной. Тут тихо, даже шаги посетителей звучат как сквозь толщу ваты. Пахнет деревом, лаком и временем. Годжо завис у картины как раз напротив Мегуми. Он вглядывается в средневековый сюжет, вычленяет каждый мазок и переход цвета, склонившись к картине, пожалуй, даже слишком близко, пока Мегуми запоминает каждую подробность его не прикрытого ничем затылка. Мегуми больше ценит науку, чем искусство, но Годжо, воспитанный в строгих традициях, дело совсем другое. Клан дал ему блестящее образование, отчего древние тексты про техники Годжо понимал с такой же лёгкость, как и любое культурное наследие, будь то легенда, картина или архитектурный памятник. Теоретически, ведь увидеть то, о чём ему рассказывали, после определённого возраста он уже не мог. Мегуми поставил на то, что европейское искусство окажется для него новым и не прогадал. Весь день до поездки Годжо что-то читал в интернете, а оказавшись на месте первым делом присел Мегуми на уши, вываливая всю собранную информацию. Чёртов гений, философ и идиот, в чьём кармане слишком явно выделяется коробочка с кольцом, когда он вот так сосредоточенно привалился на один ногу и стоит без движения. Это слишком отвлекает, а ведь Мегуми нельзя расслабляться. Нужно сканировать тени, опознавать проклятия и магов до того, как они приблизятся. Даже если все думают, что Годжо в Токио, присоединился к Тенгену, а большинство их врагов из числа магов пали, уничтоженные Сукуной — Мегуми обещал Нанами, что их покой не потревожат. Годжо он такого обещал, но оно и не нужно. Мегуми сам знает, что тот должен быть расслаблен, должен наслаждаться картинами и хотеть сделать ему чёртово предложения без необходимости как можно скорее восстанавливать своё зрение и запустить техники. Это как отдать ему долг: всё то время, что у него ранней юности крали. И всё же Мегуми рад, когда музейная анфилада заканчивается. Позволяет Годжо отсканировать QR-код для отзыва, купить мини-картину в качестве сувенира. И наконец вдыхает полной грудью прохладный вечерний воздух. Почти забывает о "сюрпризе". Обнаруживает пропажу Годжо, только когда уже спустился с лестницы и не обнаружил его, довольно щебечущего, по правую сторону. Годжо всё ещё у дверей музея, на одном колене, и кольцо в протянутом им сиреневом футляре мелко поблёскивает каким-то насыщенно-голубым камнем. Мегуми остаётся лишь благодарить судьбу за то, что желающих поглазеть на внутренности музей гораздо больше чем тех, кто любит снимать здание снаружи. Румянец лучше списать на скорость, с которой он взбегает по лестнице. Или на силу, которую приходится приложить, чтобы поднять Годжо с колена. — Совсем головой поехал? — Мегуми надеялся, до последнего надеялся, что обознался, ослышался. Но Годжо явно пересмотрел телевизора, или перелистал рилсов. Всего вместе, что вместе с его дурной головой даёт вот такой результат. — Это чёртов музей, даже не площадь какая-нибудь красивая. Выставляешь нас идиотами! — На такой площади тебе не понравилось бы количество зрителей. — Годжо его злость ни капли не смущает, он сияет, как сиял, и всё ещё тычет кольцом в лицо, от чего другие посетители на них всё же оборачиваются. Мегуми раздражённо сжимает челюсти и тащит Годжо подальше от здания, в тень дерева, благо фонари ещё не включили. — Но тут, похоже, тоже. Беда.. — Именно! Это ужасно тупо, Сатору. У нас даже не романтическое свидание было, просто вышли... — Вдвоём, значит свидание. —... Показать тебе картины! Хотел порадовать тебя, чтобы ты провёл время как-то по человечески, а не только с нами дома. А ты выкидываешь вот это. Не к месту совсем, твоё это дурацкое позёрство может нам стоить... Не дослушав, Годжо за локоть привлекает Мегуми к себе. Рука с кольцом оказывается зажата между ними, скрыта от всего мира. Сблизившиеся дыхания парализуют Мегуми, шёпот заставляет его зрачки, узкие как точки, вновь раскрыться насыщенно чёрным. — Смотри. — Годжо шепчет проникновенно. — Камень в твоём кольце — топаз. С консультантом весь ювелирный перерыли, чтобы цвет в точности повторял мои глаза. А у меня, — он легко вкладывает коробочку в ладонь Мегуми и демонстрирует свой безымянный палец. К своему стыду Мегуми даже не заметил, когда он сменил обычное серебряное колечко на это. — Сапфир. "Глубокая ночь" или как-то так называется, не запомнил. Важнее всего, что так смотрит на меня мой Мегуми, и теперь, чтобы вспомнить, мне достаточно просто взглянуть на руку. Годжо склоняет голову в ожидании. Наивный, счастливый, с глазами-фейерверками. Мегуми не может дышать или думать, пока вот так, одно к другому, видит их обручальные кольца и их идеальное сочетание. Обилие чувств парализует. Не до конца упавшая защита орёт, приказывает защищаться. Что Годжо, заигравшись, может сделать им очень больно, всем. Такие церемонии, такая гласность — разве пошли они на пользу хоть одним отношениям? А не слишком ли поздно он задумался об этом? — Это нелепо. — глаза щиплет, жар в щеках уже давно стыдливое, неуправляемое покалывание. — Брак же не официальным будет, мы не граждане страны. Как у Оккоцу с Маки у нас не получится. — Но ты же хотел бы? Гуми, да брось. Просто скажи это. — Я.. Нет, я.. — Не бойся. — прерывает его метания Годжо. Прячет кольцо и просто прижимает Мегуми вплотную, лоб ко лбу, дыхание к дыханию. Заглянуть в глаза, ободрить нежной улыбкой, как он один умеет. — Глупее меня, стоящего на ступенях, когда ты уже перебегаешь улицу, ничего не будет. Будет просто рядовая глупая затея от глупых людей. И даже если ты, Мегуми, супер-умный, ты уже сделал глупость — влюбился в меня, а значит мы в одной команде. — Нифига, — Мегуми дышит зло как-то, как ёжик, который вот вот свернётся клубком, выставив вокруг колючки. — Ты не ограничишься росписью. Устроишь вечеринку с гостями, вытащишь магов из Японии. Устроишь кавардак, а я против. — Да. — даже не отнекивается. Целует в нос, раз, два. Злое пыхтение успокаивается, сменяется усталым взглядом, умоляющем о передышке. — Но организовывать этот кавардак будешь помогать ты, лично, и Нанами, поэтому всё обойдётся. В конце концов я обычный человек, и это нормально — хотеть красивую свадьбу с любимым! — Ты не обычный!... — Мегуми запинается, выдыхает раздражённо. Впивается пальцами в губы Сатору, надеясь стянуть или хотя бы скрыть от себя его слишком понимающую подтекст улыбку. Не выходит. Подушечки пальцев читают её ещё более явно, и Мегуми отпускает Сатору, смирившись. — Ты невыносим. С тобой просто не возможно говорить нормально, бесполезно пытаться. — Значит согласен? — Нет! Но раз я уже притащился за тобой в другую страну, шастаю тут с риском для твоей жизни по музеям... — Да-да, а ещё раз уже спишь со мной в одной постели, уже завёл со мной кота и даже уже принял как должное мои не законченные отношения с бывшим, то ты выйдешь за меня? — Чёрт тебя дери. Да. Сатору моргает изумлённо, уже было готовый продолжать спор ещё некоторое время. Мегуми поджимает губы и смотрит обезоруживающе прямо. В этот момент обычно на влюблённых накатывают чувства, они безудержно улыбаются друг другу и целуются, но Годжо будто немеет, а из закромов его потрёпанных мозгов вываливаются все обычно обильно генерируемые слова и мысли. В каком-то тупом изумлении он вновь открывает коробочку с кольцом и надевает его на палец Мегуми. Тот принимает это, рассматривает украшение и крутит пальцами, явно привыкая к ощущению. Судя по чуть приподнятым бровям ощущение не из лучших, но будь оно невыносимое, Мегуми бы уже отказался. Теперь нужно привыкать. Годжо вот таскал кольца с самого приезда в Аргентину, испытывая свою дурную идею на прочность. Она прошла проверку. Мегуми, выдохнув остатки раздражения, протягивает Годжо руку и тот берёт её, поворачивая их пальцы к свету. Кольца блестят рядом, передают друг другу искры, когда прямо над ними зажигается фонарь. — Домой? — этот вопрос становится дурацким штампом для завершения большинства их разговоров, но Годжо в данный момент не уверен, что способен произнести что-то другое. Сердце груди колотится, как сумасшедшее и не успокаивается. — Домой. — Мегуми не отпускает его руку. Его пульс такой же учащённый, как у Годжо.

***

— Топаз обычный, — делится внезапными познаниями в драгоценных камнях Нанами, дома рассматривая кольцо прямо с пальца Фушигуро. — А себе значит урвал сапфир? Довольный всем и особенно собой Годжо только прикрывает глаза, являя миру свою улыбку ака светило. Ещё раз придирчиво крутанув кольцо на пальце Мегуми, Нанами возвращается к намыванию посуды. Комментирует сухо и совсем не заинтересованно. — Ещё даже замуж не взял, а уже экономит. У Мегуми невероятно смешное выражение, когда он пытается сдержать улыбку. Уголки губ Годжо опускаются одновременно с плечами. Очевидно, что ценники ни на секунду не вошли в поле его внимания, даже как простой факт окружения. Новую сцену предотвращает Киткат, которому плевать на цену камня, настроение Годжо и даже планирующееся в этом доме непотребство. Сметя с пола гипотетические пылинки хвостом-пипидастром, он шмякается у своей миски и требовательно наклоняет её лапой. Пластик не гремит как металл, из которого была первая миска, поэтому хозяева оборачиваются к нему только с третьего требовательного шмяка лапой. Китката это не волнует. Он бы и мяукнул еды ради, в этом вопросе он в доме самый не гордый.