Абоненты не доступны, перезвоните позднее

Месяц до инцидента с Сибуе

— Это Фушигуро? Годжо не удивляется его проницательности. Он кидает на Нанами загадочную быструю улыбку и отворачивается, натягивая брюки. Нанами наблюдает за влажными покраснениями на его сильной спине — следы собственных рук. И отворачивается тоже одеться, когда вновь цепляется взглядом за едва заметное пятнышки на шее и ещё одно, ниже, почти на уровне лопатки. Они крошечные, но заметные. Заметнее тех следов, что позволил себе Нанами, хотя с их близости не прошло и пяти минут. Они рождают странное ощущение: неспокойное равнодушие, в которое подмешиваются вопросы. Нанами почти пугается, когда всё же распознаёт оттенки чувства и успокоено выдыхает — это не ревность. Скорее любопытство. Даже опасение. Самую малость ущемлённое самолюбие. Что-то, что испытываешь к человеку, которого знаешь много лет, и на чью сохранность хотел бы надеяться. Не обязательно, впрочем, прилагая к этой сохранности собственную руку. — Потрясающе, тебе всё же хватило бесстыдства совратить студента. А вот смелости предупредить меня — нет. — Что, теперь чувствуешь себя соучастником преступления, Нанамин? Нанами одёргивает рубашку. Оборачивается, ловя насмешку Годжо, пока и он надевает верхнее. Его вид.. Особенный. Нанами может сколько угодно разыгрывать отвращение от того, как Годжо играет с прозвищем, данным Юджи, но его мягкой, почти трогательной улыбке, в которой так ярко заметна зацелованность губ, всё же противостоять не может. Кидает в Годжо пиджак, в спешке сброшенный на пол, и отворачивается, собирая остальное тряпьё, разбросанное по комнате. Вот за этот беспорядок он и ненавидит внезапные вспышки. За то, что кончает от них только Годжо — тоже. — Ладно-ладно, извини. Стоило тебя предупредить, но уж слишком не хотелось прерывать твой порыв страсти. Они у тебя так редко бывают! — Годжо строит томную мордашку, манерно сжав губы и приложив ладонь к сердцу, но Нанами пользуется уже привычным приёмом: кидает в Годжо его же повязкой, вместо ответа. — Ну правда, не злись. Ничего у нас не было. Просто дал себя полапать, милашка совсем уже не мог держать при себе свои ручки... — Конечно, спихивай ответственность на ребёнка. И после этого ещё смеешь называть себя учителем! — Мегуми особенный ученик! И давно уже не ребёнок! — спорит Годжо, впрочем без привычного запала. Нанами бы обратил на это внимание, но после всех приключений у него ломит поясницу, и с мыслей о Годжо он перескакивает на клятвенное обещание самому себе никогда вновь этим не заниматься. Если не из-за своей асексуальности, то хотя бы возраста. — Ты бы видел его пунцовое лицо. Он так завёлся, что ему вообще плевать было, что я там ему бормочу про не-торопись-мы не должны-нужно-подготовиться и всё прочее. — Избавь меня от подробностей. — Я к тому, что ничего не было. Только невинные поцелуи. И немного облизываний. Ладно, много. Он всё времени проводит со своими гончими, вообще не знает, как по человечески… — Блять, просто вали в свою комнату. Не понимаю как меня снова угораздило тебе поддастся! Нанами в праведном гневе скалит зубы, и Годжо, внезапно послушно заткнувшийся, молча помогая сменить постельное и разгладить складки на одеяле. После Нанами наливает себе немного алкоголя, а Годжо возвращается из коридора с одноразовым стаканчиком чая. Это в очередной раз напоминает, что они сделали это, фактически, посреди рабочего дня, прямо в общежитии Техникума. Нанами куксится и запивает саморазочарование, нога на ногу усевшись на диван. Годжо вытягивается на полу рядом. В его стаканчике столько сахара, что видно, как не растворившиеся кристаллики бликуют при перемешивании. Хоть это не меняется. Знакомый хаос — лучше хаоса, который незаметно подкрадывается, заставляя их чувствовать и действовать непривычно, надрывно. Так, будто в последний раз. И после уже ничего не будет. — Ты тоже это чувствуешь, да? — улыбается Годжо. Он вновь надел повязку, так что направление его эмоций теперь считывать в разы сложнее. Но то, о чём он говорит сейчас, даже угадывать не нужно. Нанами чувствует это странное шевеление мира своими костями, и реагирует на это непривычно вздрюченными нервами. По своей первой версии он заметил странные взгляды между Годжо и Мегуми, и вызвал Годжо разузнать, что происходит. Дальше всё случилось случайно, на выплеске адреналина и странного желания доказать себе, что в груди больше не ёкает. Сейчас, успокоив нервы и самолюбие выпивкой, Нанами может признать, что это был довольно глупый, но при этом целиком человеческий порыв: успеть побыть вместе, пока есть время, интуитивно доверяя мысли, что потом.. Потом ни его, ни их уже может не быть. — Проклятая энергия города вся вибрирует. Каждый атом, каждая частица отплясывает чечётку так, что аж в глазах рябит. — Ты совсем не отдыхаешь, вот и глючит. — Это не спор. Нанами противоречит из принципа. И, самую малость, из желания продлить этот спокойный миг ненадолго. — Мы в Токио. Тут каждый день то вальс, то чечётка. Проклятый город. Да и страна в целом. Не ищи особого повода. — Может ты и прав. Годжо сёрбает чаем. Из коридора доносятся слишком громкие препирательства Маки с Пандой, а в окне красиво шелестят зелёные кроны. Нанами хочет отдаться этому моменту, но на сердце уже повисла тяжесть. Алкоголь, конечно, делает попытки её снять, только вот его собственное поведение сегодня отчётливо доказало — то, что вибрирует в воздухе — это не просто предчувствие. Это сама смерть, а то, что случилось в комнате — прощание. Нанами не хочет больше об этом думать, поэтому решает действовать. — Не трать впустую время. С Фушигуро. Его к тебе магнитом тянет, да и тебя тоже. Тошно смотреть на ваши попытки не трахать друг друга взглядами. Так что не еби мозги ни ему, ни мне. — Ну уж нет, от твоих мозгов я изначально отказываться не планировал. Нанами устало вздыхает. Годжо задирает голову и смотрит на него долгие мгновения, чёрт знает с какой эмоцией. Нанами смакует горький вкус на языке: до их планов миру нет никакого дела. — Тогда делай что хочешь, семпай. — Годжо мерзко хихикает на саркастичное обращение. — Плевать уже как-то. — Тогда присмотрю себе домик где-нибудь очень далеко. В какой-нибудь Аргентине. Курс йены по заверениям МейМей скоро обвалится. Аргентина — это хорошо. Нанами отставляет опустевший стакан и откидывается на спинку дивана. Быстро начинает дремать, даже не замечая, как Годжо покидает комнату, предварительно убрав его алкоголь. Через месяц случается Сибуя. Годжо запечатывают, а Нанами возвращается в колледж в качестве полутрупа. Первое, что говорит дежурящий у его постели Мегуми — что у него есть план и они вернут Сатору. Нанами слишком слаб, чтобы перенять его энтузиазм, но он вспоминает вкус алкоголя после близости, чистую постель спросонья и любовные отметки на теле человека, которого, как и десяток других людей, у них вероломно отняли проклятия. Нанами тянется к руке Мегуми и просит его постараться. В вещах Сатору неделями позже он находит извещение от юриста по завершённой сделке с недвижимостью. Годжо купил дом в Аргентине, но так и не успел там побывать.