холодный ветер; ледяные фьорды

— передо мною стань / веди меня

ты же меня направь / люби меня

      Я не совсем помню, как оказалась здесь. Наверное, на то было множество причин: какие-то веские, какие-то с первого взгляда не имели значения, но каждая из них в какой-то мере стала натянутой тетивой, а какая конкретно отпустила арбалетный болт? Не имело значения. В любом из ответов результат был единым.       Венеция горела.       Она пылала, языки пламени охватывали дома и магазины, небольшие ресторанчики и городские библиотеку и церковь. Она стала очагом конфликта, в котором мы все сплелись, похожие больше на бесов, чем даже на животных. Пожар дюйм за дюймом уничтожал город, удушающий дым обволакивал толпы людей, спасающихся или борющихся, и это отбрасывало меня на годы назад в воспоминания. Что тогда, что сейчас огонь не пугал их, не заставлял что-то делать, они были заняты своей войной или жизнью. Могла ли я их осуждать?       Мимо меня пролетел инквизитор, пихнув в плечо, и я по инерции прошла несколько шагов вперед, чуть не распластавшись всем телом на брусчатке главной площади. Небольшими группами то тут, то там, то позади или рядом совсем, ведающие и инквизиция сражались друг с другом на руках или с помощью магии. За рассуждением я упускала возможность защитить себя саму и тех, кто защититься не мог.       Странный отблеск в стороне заставил меня замереть. Приготовленные энергетические оглушающие вспышки горели на кончиках почерневших пальцев, глаза быстро нашли среди толпы черную фигуру. Пламя отражалось в его оружии. Длинный двуручный меч в половину его роста выглядел тяжелым, но пользование им не доставляло мужчине неудобства. Кроме одного, но, пожалуй, самого неприятного, он стал уязвимее, приходилось подпускать соперников к себе ближе, чтобы нанести удар.       Я задохнулась от ужаса и чувства вины, не имея права долго горевать и думать. Один из шаров отправила в толпу, окружающую его, второй в противоположную сторону. Если бы… Если бы только он мог заклинать, если бы я не отняла у него эту возможность. Конфликт был бы решен гораздо быстрее, а может быть его бы и не было вовсе? Смертное, не наполненное магией тело уставало в разы быстрее. За доли секунды он возвращал оружие обратно в ножны на спине и начинал использовать саксы. Еще ближе.       Это было похоже на танец, смертельный танец. Черная одежда не позволяла рассмотреть сколько чужой крови на нем, заключенное под маску лицо, так бесполезно, не выдавало эмоций. Но я знала — он безумен. И безумие это от утраты, от не вовремя полученного желанного. В гуле сражения не было слышно ни тяжелого дыхания, ни вскрика, когда его ранили, ударяя по рукам.       Количество инквизиторов вызывало удивление. Никогда бы не подумала, что их в Венеции настолько много. Они призвали еще патрули из соседних городов? Сколько бы ведьмак не крутился, их становилось все больше и больше.       Мои собственные предплечья отдались болью, ноги, икры, бедра и стопы ныли от напряжения. Мы не были готовы ни к войне, ни к сражениям. Магия, которой обучали нас в Академии, никогда не имела расположения к нанесению вреда или же открытому противостоянию. Нам всегда говорили, что использовать ее нужно во благо: науки, народа, себя самого или ковена. Изученные мной заклинания без году неделя, отточенные кое-как, просто потому что кто-то предупредил — что-то грянет, — наносили точечные удары.       Мне нельзя было промахиваться и надеяться на чудо. Одна неверная попытка и вместе с противниками я оглушу и союзников. Кроме оранжевого зарева и тепла от пожарища, небо и пространство вокруг окрашивалось в цвета, присущие магии каждого ведающего, от некоторых становилась холоднее, некоторые давали удушливый запах.       Я видела, как на ступенях собора он стоял и смотрел на это все с прищуром и улыбкой, сложив руки в молитвенном жесте. Священник знал, что мы проиграем и его не заботили жертвы, которые придется понести. Будь то его церковь, его люди или же заповеди его веры.       Это дало мне сил, дало злости, я имела право чувствовать ярость и направлять ее. Они считали, что, если стою одна, я легкая мишень. Глаза сверкнули ярче, несмотря на усталость, ощутимее стал контроль над телом и магией. Окружив себя небольшими заклинаниями, похожими рисунком на мои руки, я распределяла их по сражающимся друг с другом и приближающимся ко мне. Нестабильность перестала быть помехой, короткие пассы, филигранная точность, каждый, по кому попадало оглушающее заклятие, оседал на землю или же падал без сознания.       Но я увлеклась.       Лязг был слышен только в одной стороне, он вдруг стих, я решила проверить, метнув туда взгляд. И пожалела.       Мне хватило секунды, одного толчка пальцами, чтобы направить туда энергию, и в ту же долю на моих глазах кто-то вогнал ему один из потерянных саксов в спину. У меня сперло дыхание, сжалось горло, сузились зрачки. Сначала окатило холодом, потом стало ужасно горячо. Какое-то время я слышала только свое дыхание. Один вдох, второй, третий. Когда воздуха стало слишком много, сорвалась на бег. Адреналин позволил использовать странную формулу левитационного барьера, несколькими движениями я попросту раздвинула толпу и увела ее от него, давая воздух.       Мое сердце билось быстро и абсолютно хаотично. Ворон все еще стоял, дрожь овладевала его телом, подгибала ноги, хватала за руки. Я сделала еще шаг, в стихшем шорохе передвижений услышала его шепот:       — Наконец-то…       Сквозь пелену вместе со мной кто-то не в форме инквизиции или академии тоже рывком приблизился и использовал его же оружие. Второй клинок, как по-идиотски иронично, с рукоятью в виде вороньей головы, оказался в его груди. Пересилив ужас и ощутив на его месте гнев, я снова махнула руками.       Этого нельзя было делать. Мы все еще пытались остаться хорошими и понимающими, получили запрет на убийство — оглушение, потеря сознания, незначительные травмы. Я могла сдержаться? Нет… Я ощущала приглушенную его боль и она захлестнула меня. Зацепив несколько языков пламени со здания рядом, мои пальцы отправили их на человека, пытавшегося спастись бегством. Он вспыхнул за секунду. Стихия подпитывалась моей яростью как керосином.       Страх от неприязни отошел на второй план. Я поистине была последним человеком, которого ведьмак хотел бы видеть, но оказалась первой, кто поймал его шатающуюся фигуру и позволил на себя опереться. Ворох мыслей двигался с безумной скоростью, я пыталась сообразить, что могу сделать, взгляд, кажется, более безумный, чем у него, искал среди лиц Белогора, но не находил. Мужчина был тяжелым, какое-то время, все замедлилось, мы простояли, но потом осели. Колени глухо ударились о брусчатку. Я забывала дышать, задерживала воздух, думая, что гипоксия поможет соображать, и ошиблась.       Я ошиблась.       Его рука стянула маску, открыв лицо. Теперь вблизи можно было рассмотреть окропленную кровью шею, скулы, маску и абсолютно чистую кожу там, где камень закрывал ее. Он дышал глубоко, медленно, не трясся. Ничего не ощущал. Мой глупый мозг задался вопросом: чувствовал ли он боль вообще после тысячелетия? Но я вовремя захлопнула рот со своими исследовательскими интересами. Силы остались только на панику и она отрикошетила мне в голову. Ворон даже не смотрел на меня, не видел, как глаза расширились от ужаса, как слезы размазали сурьму и копоть по моему лицу. В шепоте и голосах обступившей нас толпы я не разбирала ни слова, они вообще не казались мне важными, но каждый из них стал свидетелем этой боли. Коснувшись лица мужчины, я просила о взгляде, я молила о решении, потом рука дернулась в сторону раны с торчащим оружием, но ведьмак схватил мое запястье и сильно сжал, не заботясь, сломает ли он его. Все тело прострелило.       Я получила желаемое.       — Не смей.       Он посмотрел на меня. Точно также, как посмотрел на следующее утро в Петербурге, когда ночью я назвала его по имени, сняв маску. Также холодно и озлобленно. Тогда я отняла его силу, его преимущество, его смысл существования, о котором он всегда пёкся, инструмент, которым он собирался выполнить свой долг, навязанный годами или веками. А сейчас…       Сейчас я могла отнять у него смерть. Словно залезший за мои зрачки, в самую голову, точно знающий, о чем я думаю, он прошипел:       — Не предавай меня дважды.       Мои пальцы, тянущиеся в ранению в груди замерли, продолжали трястись. Мне нужна была минута, чтобы попробовать спасти его, чтобы сделать хоть что-то, но когда я услышала его приказ, я… Пальцы сжались в кулак, я притянула их к своему солнечному сплетению, чтобы не сделать ничего на уровне инстинктов.       — Умница. — лицо Ворона расслабилось, взгляд перестал фокусироваться.       Из моего горла вырвался всхлип, тело напряглось, чтобы сдержать истерику, до сжатых пальцев на ногах и стиснутых зубов. Я хотела просто распасться на молекулы на этом месте. Чтобы от меня ничего не осталось. Я хотела умереть, но не заслуживала быстрой смерти. Хотела быть не здесь, не поддерживать его, не хвататься за перьевое оплечье, не искать в голове мысли, как все исправить, но должна была принять последствия своего выбора.       — Спасибо.       Тихо, на грани слышимости. Он потянул меня к себе, из последних сил обхватил руками, уложив одну из ладоней на голову и поглаживая спутавшиеся от пота и крови волосы. Лоб мужчины уперся в мое плечо, затем в перекат шеи. Его начала одолевать лихорадка. Я не имела права, но мои пальцы скользнули от ребер по спине, к плечам и шее, зарылись в коротких на затылке волосах. Я пыталась заземлиться, пыталась пропустить через себя то, что заслуживала. Очередной долгий вдох. Дрожащий выдох. Следующий вдох уже ртом, со странным свистящим звуком. Я зажмурилась, ощущая не отпускающее отчаяние и боль утраты в собственных слезах.       А затем раздался крик. Мой крик. Могли ли люди так кричать? Не знаю. Я кричала. Тряслась, плакала, кусала губы, хваталась за его руки и шею, перебирала волосы. И кричала-кричала-кричала. Прерывалась на всхлипы и вдохи. Поддавалась накрывшей меня истерике, вспоминала о потерянных матери, брате и дяде, которых похоронила за короткий промежуток времени. И теперь он. Он тоже ушел. Одно наслаивалось на другое. И сколько бы мой голос не срывался, ощущения облегчения не было. Все мое существо казалось налитым свинцом и сверху плита весом с тонну в виде его тела. Кожей больше не чувствовалось его дыхания. Организм, до этого державший мышцы в напряжении, отпустил весь ресурс на поддержание внутренних органов, а затем и вовсе остановил свою работу. Я перестала ощущать его руки на своих волосах, мне стало тяжелее держать и держаться.       Его сердце, закрытое от меня собственным эгоизмом, перестало биться. К нашему общему сожалению, Верховный ведьмак триумвирата Ворон умер на моих руках девятого декабря тысяча восемьсот девяносто первого года.       Люди не смели подойти. Обступили нас кольцом, потеряв интерес к сражению. А я попросту перегрузилась в какой-то момент, снова ощутив немереное появление силы. Уверенности в лопнувших капиллярах в глазах было тоже много, я выглядела ужасно, но это мало трогало. На место красных разводов вернулся привычный черный и сине-фиолетовый.       Я все еще помнила, о чем он просил в последнем письме. И это было для меня отдельной трагедией. Я ненавидела огонь и он знал это. Я уверена, что это попросту его финальная насмешка надо мной, которую я заслужила. Огонек на ладони начал разрастаться, прожег одежду на спине, опалил волосы. Я отпрянула, используя левитационное заклинание, чтобы удержать его, и пирокинез, чтобы исполнить последнюю просьбу. Мне пришлось закрыть глаза, но от запаха горелой плоти это не уберегло. Зато удержало ярых желателей от растерзания нас обоих на кусочки. Процесс не занял много времени, заместо левитации я призвала ветер, уловила частички и перенаправила их в сосуд, созданный минуту ранее.       Когда все закончилось, колба с прахом оказалась в моих руках.       А я оказалась в руках захватившего меня безумия.

***

      — Они требовали пыток. Долгих и мучительных. За каждого, кого ты убила в ту ночь. Дарио Бартоломью согласен на обычное сожжение послезавтра у церкви на главной площади.       Лукреция Фиоре коротко констатирует факты, обозначая мое будущее или же его отсутствие. Не реагирую. Мозг занят другим. Как сделать все верно? Я могла бы попросить у нее помощи, но из-за меня все сообщество ведающих теперь в угнетении. Она навряд ли поможет. Но я могу попытаться, просто спросить, может быть, она поймет?       — У меня есть просьба.       Верховная ведьма медленно повернулась, потеряв интерес к пейзажу за окном. Ее скептичный холодный взгляд прошелся по мне с ног до головы.       — Какая?       — Вы можете настроить портал на эти координаты? — я протянула ей бумажку с широтами, надеясь, что мои угасающие знания географии сделали все нормально.       — Что там? — цифры ей очевидно ничего не дали.       — Нерёй-фьорд. Он просил меня развеять прах над морем. Я сделаю это и вернусь.       Она закусила губу, потом те раскрылись — то ли хотела сказать что-то унизительное, то ли напомнить, что прав у меня на подобное нет, сказать о моей вине в случившемся. Я опередила ее. Ноги подогнулись. Последние три дня сопровождались нервными тиками, поэтому, когда голова начала странно дёргаться, это не сильно удивило. Я сжала пальцами юбку на своих бедрах и склонилась ниже.       — Пожалуйста… — для любой другой ситуации это было бы унизительно, но через двое суток меня сожгут как бенгальскую свечу, какое дело мне до приличий? Верховная ведьма молча окатила меня презрением и вышла из кабинета, оставив справляться с очередными слезами. Вырвать бы себе сердце, да только это изменит ли хоть что-то?       Через несколько часов я поняла, что не рассчитала погоду. Холод сковал мое тело в первую же минуту, как только меня выбросило на вершине фьорда. Ноги утопли в снегу, тот забился и обжег голые щиколотки. Так и не сказав ни слова, Лукреция многозначительно осмотрела меня и указала раскрытой ладонью на портал. Кроме нас в холле ковена не было ни души и это не угнетало. Оставшись одна, я снова могла предаться иллюзиям и несбыточным мечтам.       Захватывающая дух красота: окруженные снегом отвесные скалы, залив, спокойная лазурная вода. Особенный зимний запах холода и соленого моря, напоминающий тот, что я ощущала, когда стояла с Вороном рядом. Что-то подсказывало наивной мне, не соверши я ошибки, мы бы проводили каждую зиму где-то здесь в одной из маленьких деревень в доме, принадлежащем нам двоим. Согреваться пришлось бы камином, наблюдать в окно, как этот мужчина, вспоминая свою слишком далекую юность, рубит дрова, не используя магии специально, а потом пахнет морозной свежестью и сосной, когда сидит рядом, рассматривает меня и немного подгоревшее печенье, потому что... Я отвлеклась.       Плакать в такую температуру по крайней мере больно.       Мои силы, как и время, были ограничены, но их хватило, чтобы выудить из подпространства урну. Ветер здесь направлял все по своим правилам, когда я замерла, удерживая останки, Борей смилостивился и позволил мне задать направление. В какой-то момент мне показалось, что все обернулось серебряными блестками, переливающимися на солнце, а может я просто сходила с ума.       Ветер развеял его над морской гладью где-то недалеко от забывшейся родины, позволив мне наблюдать за чем-то настолько сакральным. Ворон доверил свою последнюю мечту такой, как я. Мне нужно было пройти эту пытку через два дня, прочувствовать каждый охваченный огнем участок кожи. Но я подумала… Подумала, что это тоже будет довольно болезненно. Когда-то несбывшийся виток событий у Палаццо Контарини. Стала бы тогда его жизнь совсем другой? Я повернулась спиной к воде и ощутила ударивший в лицо ветер. Моя последняя молитва была не Гекате, а ему. Я просила, чтобы он не был ко мне добр, я молила, чтобы он был силен как никогда.       Ладони тыльной стороной оказались напротив грудной клетки, я сделала это, как делала тогда, отбрасывая врагов, но в этот раз толчок был безжалостнее и тяжелее.       Вихрь подхватил мое тело, заставил юбку платья опутывать ноги, запустил свои иглы в волосы. Я заслуживала мучительной смерти и стылая вода мне ее подарила.