Изоляция

Aqualung and Lucy Schwartz — Cold The Fray — Be Still Mumford Sons — Timshel              Гермиона перестала плакать десять минут назад.              Прорыдав, уткнувшись в грудь Драко, не больше минуты, она резко замолчала, отстранилась и грубо вытерла рукавом следы слёз, словно ей было стыдно за них. Затем Грейнджер расправила плечи и глубоко вздохнула, преисполнившись решимости. Драко спросил её, всё ли в порядке, и она ответила: «Сейчас не время. Я должна помочь».              А затем, бросив последний печальный взгляд на Тонкс и Римуса, ушла и с тех пор не произнесла и пары слов.              Драко хотел сказать, что никто не запрещает ей скорбеть и что она может кричать в его плечо столько, сколько потребуется, но не стал. Несмотря на нелюбовь к проявлению ласки, он подумал о том, что надо как-то её утешить, и попытался погладить по спине, но Грейнджер заверила, что всё нормально. Гермиона отмахнулась от него, повторив, что в порядке, хотя это явно было не так.              Если бы не толпа, Малфой, наверное, поддался бы искушению и вызвал у неё какую-то реакцию — как сделал после того, как она стёрла память родителям. Хотя некоторые люди — в том числе он сам — прекрасно справлялись с подавлением гнева, Грейнджер, как знал Драко, к их числу не относилась; но он и не мог спровоцировать её здесь. На него было устремлено слишком много взглядов, большинство из которых — недоверчивые и враждебные. И нет, ему было плевать на их любопытство из-за того, почему Грейнджер добровольно стояла рядом с ним, но Малфой сомневался, что сцена пойдёт на пользу ситуации.              Так что он просто оставил её в покое.              Просто позволил ей продолжать, как и все остальные.              Большой зал был похож на помещение, где проходят похороны. Все, казалось, разделились на две категории: скорбящих и помогающих. Около входа, недалеко от них с Грейнджер, поверх толпы Драко увидел головы Блейза и Лавгуд — они убирали обломки, блокирующие двойные двери. Милисента, Трейси и Майлз находились с Ли Джорданом и Дином Томасом, раздавая одеяла, а множество других студентов помогали, чем могли. Но были и другие — те, кто застыл у линии погибших, неподвижные от шока и горя.              Но на самом деле, скорбели все присутствующие. Просто кому-то лучше удавалось отгородиться от боли и продолжать делать то, что требовалось. Как Грейнджер.              Сейчас они с Гермионой сидели у линии раненых, и она занималась тем, что обрабатывала мелкие порезы и ссадины у пострадавших и следила за тем, чтобы у каждого было достаточно воды. Задача едва ли была тяжёлой — большинство людей не заботилось о том, чтобы исцелить незначительные травмы, но, по крайней мере, Грейнджер было на чём сосредоточиться. Но Драко не понимал, как она вообще могла тут находиться.              Череда раненых была намного хуже рядов мёртвых.              По словам Слизнорта, почти все целебные зелья закончились ещё до того, как Драко вошёл в Большой зал. Не было ни Костероста, ни крововосполняющего, ни антисептического, и, поскольку на варку всех зелий требовалось не меньше трёх часов, в ближайшем будущем их и не предвидится. Помфри и профессора пытались помочь пострадавшим, но исцеляющие чары и полупустая банка мази от ожогов мало что могли исправить.              Бойцам с самыми тяжёлыми травмами приходилось просто ждать в агонии, оттягивая смерть, и их всхлипы и стоны звучали непрерывным, навязчивым гулом. Только за последние десять минут в Большой зал внесли восемь человек; четверых сразу положили в линию погибших, двое ждали, пока им обработают раны, поддающиеся лечению, а последние медленно умирали. Болезненно. Громко. Всего в шести метрах от места, где сидели Драко и Гермиона.              В действительности череда раненых была чередой умирающих.              Гермиона подняла голову, когда в зал вошёл Оливер Вуд с девятым найденным пострадавшим, перекинутым через плечо, и сразу направился к линии погибших. Проследив за её взглядом, Драко увидел только клок слипшихся от крови волос мышиного цвета и гриффиндорский галстук, раскачивающийся из стороны в сторону, но не узнал человека с этого ракурса. Он повернулся к Грейнджер и увидел, как она слегка напряглась, замерев, чтобы посмотреть, как Вуд аккуратно укладывает тело рядом с другими павшими.              — Это Колин Криви, — прошептала она. — Он несовершеннолетний. И маглорождённый.              Драко нахмурился.              — Грейнджер…              — Он не должен был быть здесь. Должен был уйти с остальными.              Неуверенный, что он мог или должен был сказать, Драко промолчал, и Гермиона продолжила наполнять водой бутылки. Невольно он протянул руку и коснулся её выбившихся из хвоста волос, намотал их на большой палец, проводя тыльной стороной ладони по её спине. Малфой не знал, чего ожидал, но надеялся хоть на какую-то реакцию — может, вздох или дрожь, но Гермиона не шелохнулась. Если бы не едва заметные сокращения её грудной клетки, Драко бы усомнился, что она вообще дышит.              Он внимательно смотрел на Грейнджер, отмечая тревожный серый цвет лица, опухшие глаза и потрескавшиеся губы. Она выглядела плохо. Очень плохо.              Драко собирался что-то сказать. Понятия не имел, что именно, но это не имело значения. Кто-то произнёс его имя, прежде чем он успел что-то пробормотать Гермионе.              — Мистер Малфой, — сказала МакГонагалл, пробираясь к нему между студентов. — Извините за ожидание, но я могу исцелить… — она замолчала, и выражение её лица смягчилось. — Мисс Грейнджер.              Гермиона подняла голову, но уставилась на директора пустым взглядом.              — Профессор.              — Дорогая, вы совсем неважно выглядите.              Гермиона бросила взгляд на линию мёртвых и тяжело сглотнула.              — Я в порядке, — солгала она. — Просто… Я в порядке.              Драко нахмурился и прижал руку к её пояснице. Он чувствовал её холодную кожу даже сквозь свитер.              — Все мы в порядке, и в то же время нет, — тихо сказала МакГонагалл. — Держись, Гермиона. Это всё, что ты можешь сделать на данный момент.              — Да, профессор, — кивнула она. — Что вы говорили Драко?              — Ах, да. Мистер Малфой, я могу исцелить ваше плечо, если вы готовы.              — Хорошо, — ответил Драко, поднимаясь на ноги. Его конечности казались ветвями дерева — жёсткими и скрипучими. Боль в плече, которую он заставлял себя игнорировать последние полчаса, утихла до тупой и ноющей. Направившись за МакГонагалл в конец Большого зала, Драко почувствовал, как маленькая влажная рука осторожно потянула его за пальцы. Когда он обернулся, лицо Грейнджер изменилось: всё ещё мрачное и потерянное, но в то же время задумчивое.              — Тебе нужно, чтобы я пошла с тобой?              Драко замер. Честно говоря, нет. Нет, ему не было нужно, чтобы она пошла с ним. Но он хотел этого. И, возможно, Гермионе было нужно пойти с ним. Возможно, ей было нужно отвлечься. Возможно, даже им обоим.              — Да, — наконец сказал он.              Они шли бок о бок в дальний конец Большого зала, где уже ждала МакГонагалл, сидя на табурете. Драко огляделся по сторонам, неподалёку заметив семью Уизли, беседующих между собой. Сразу за МакГонагалл Слизнорт лечил искалеченную лодыжку Эдди Кармайкла. Декан бросил на него почти благодарный взгляд, словно был признателен за присутствие Драко.              — Садитесь, — распорядилась МакГонагалл, дождавшись, пока Драко усядется на стул рядом с ней. — Это не займёт много времени, но может оказаться довольно болезненно. У нас закончилось обезболивающее зелье.              — Великолепно, — пробормотал Драко.              Гермиона села рядом, и Малфой смотрел только на неё, когда МакГонагалл заклинанием разрывала рукав его рубашки, обнажая посиневшее, всё в синяках плечо. Стоило Гермионе протянуть ему руку, как он без раздумий принял её, переплетая их пальцы и крепко сжимая. Драко пристально посмотрел на неё, внимательно изучая черты лица. В последнее время у него не было возможности рассмотреть её. По-настоящему рассмотреть.              Как бы странно это ни звучало, но его захлестнула волна… чего-то. Одна из тех эмоций, которую не описать ни одним словом, ни сотней, но она в твоей голове, в сердце, везде. Гермиона выглядела так… пленительно в этот момент, несмотря на пепельную кожу и окровавленные губы. Если Драко когда-нибудь станут допрашивать и заставят раскрыть самые сокровенные тайны из глубины души, он скажет, что этот момент — именно этот самый момент — подтвердил его чувства к Грейнджер.              И для этого не было никаких особых причин. Это просто находилось здесь, внутри него, словно новый орган — бьющийся и тёплый. Такой же реальный и существующий, как и он сам. Как она.              — Что? — спросила Гермиона.              — Ничего, — ответил Драко. — Я просто…              — Хорошо, мистер Малфой, — прервала его МакГонагалл. — Готовы?              Он кивнул, но не отвёл взгляд от Грейнджер, стараясь расслабить мышцы, когда тепло от волшебной палочки начало покалывать кожу. Гермиона сжала его руку, и плечо резко обожгло. Драко сжал ладонь Грейнджер в ответ и зажмурился, стискивая зубы, когда сустав медленно встал на место с громким и невыносимо болезненным хрустом.              — Твою ма…              — Мистер Малфой, — строго сказала МакГонагалл. — Я понимаю, что это больно, но сквернословия не потерплю.              Драко уже собирался ответить парочкой любимых ругательств, как вдруг жжение прекратилось, и всё снова стало нормально. Он проверил плечо, пару раз покрутив рукой и вытянув её, и убедился, что всё действительно зажило.              — Вот так, — улыбнулась МакГонагалл. — Всё готово. Было не так уж и плохо. И уж точно не стоило из-за этого ругаться.              — Давайте я подожгу вашу руку и посмотрю, как выразитесь вы.              — Драко, — нахмурилась Гермиона. — Скажи спасибо.              — Спасибо, — неохотно выдавил он.              — Пожалуйста. А теперь прошу меня извинить, мне надо кое-что проверить.              Дождавшись, когда директор покинет их, Драко снова проверил плечо.              — Неплохо. Хотя могла бы и починить рубашку.              — Не будь мелочным, — отругала его Гермиона, но Драко не возражал. По крайней мере, она говорила. По крайней мере, она стала чуть больше похожей на себя. — Ещё болит?              — Нет, всё в порядке.              Грейнджер задумчиво поджала губы.              — Что ты собирался мне сказать, прежде чем она тебя исцелила?              — Что? Оу. Я просто… — Драко постарался подобрать правильные слова. — Я просто смотрел на тебя и… я не мог…              — Эй, Малфой!              Драко едва слышно зарычал, когда его прервал знакомый голос — человека, от которого он меньше всех хотел слышать своё имя. К ним, слегка прихрамывая, приблизился Уизли, выглядевший даже более помятым, чем обычно, в порванной одежде и с растрёпанными волосами. Малфой закатил глаза, когда его давний враг остановился перед ним.              — Слушай, Уизли, я сейчас не в настроении, чтобы с тобой спо…              — Фред рассказал мне, что ты сделал. Что ты спас ему жизнь.              Драко закрыл рот, почувствовав, как Гермиона вздрогнула от удивления.              — Я пришёл сказать… — неловко продолжил Рон. — Эм, я пришёл сказать… спасибо тебе. Спасибо, что спас моего брата. Моя семья благодарна.              Драко неловко облизнул зубы.              — Хорошо… ну… ладно.              — Ага… так что спасибо, — повторил Уизли и повернулся к Гермионе. — Ты не видела Гарри?              Гермиона медленно перевела недоумевающий взгляд с Драко на Рона.              — Прости, Рон, что?              — Ты не видела Гарри?              — О. Нет, — ответила она. — Я думала, он с тобой.              — Нет, но я уверен, что он где-то здесь. Наверное, помогает остальным переносить раненых или ещё с чем-то. Пойду поищу.              С этими словами Уизли развернулся и оставил их вдвоём, и Драко почувствовал на себе пытливый взгляд Гермионы. Повернувшись, он увидел улыбку на её губах.              — Грейнджер, — предупреждающе произнёс он, — не смотри на меня так. Я не…              — Ты спас жизнь Фреду?              — Технически, да, но я…              Она оборвала его стремительным поцелуем, прижав руки к щекам и с силой прижавшись губами. Выдохнув ему в рот, Гермиона, казалось, выплеснула на него все свои страдания, и Драко показалось, что её губы дрогнули в облегчённой улыбке.              Это был один из тех необходимых поцелуев, когда как можно сильнее прижимаешься к лицу другого и держишь его из всех сил, стараясь не сломать при этом себя или его. Один из тех поцелуев, которые приносят боль, но тебе всё равно, потому что это приятная боль. Поцелуй, который напоминает, что ты — человек.              Грейнджер отстранилась, но не отпустила его, прижавшись лбом к его лбу.              — Спасибо, — прошептала она.              — За что?              — Даже не знаю. Просто… за то, что ты здесь, наверное. Здесь, со мной.              Она говорила хрипло и прерывисто, словно снова плакала, но Драко не видел слёз в её глазах. Он нахмурился, поглаживая её руки кончиками пальцев.              — Где же ещё мне быть?              Непонятно почему, но, очевидно, этот ответ её порадовал: мышцы лица расслабились, и Гермиона крепко схватила его руки, впившись ногтями в ладони. Расплывшись в улыбке, она снова его поцеловала — мимолётным, сладким поцелуем, выражая чувства. Малфой заметил, как несколько гриффиндорцев и когтевранцев неподалёку бросали в их сторону растерянные взгляды, но ему было плевать. Абсолютно. По правде говоря, Драко просто испытывал облегчение от того, что Грейнджер снова стала… собой. На её лице всё ещё читалась печаль, но она хотя бы больше не тонула в горе. По крайней мере, она оживилась и заговорила. По крайней мере, она… была здесь.              Разорвав зрительный контакт, Гермиона обвела взглядом Большой зал, впитывая беспорядок и царившее безумие. Когда она повернулась к ряду погибших, Драко внимательно всмотрелся в её лицо, наполовину ожидая, что она снова замкнётся в себе, увидев Тонкс. Но чем дольше он смотрел на неё, тем больше ему казалось, что её лицо выражало нечто среднее между задумчивостью и растерянностью, словно Грейнджер впервые заметила этот хаос и пыталась осмыслить его с логической точки зрения.              — Думаешь, мы можем победить? — внезапно спросила она.              — Грейнджер, — осторожно отозвался Драко. — Ты же знаешь, что я — не лучший человек, чтобы отвечать на этот вопрос.              — Но я бы всё равно хотела, чтобы ты ответил. Пожалуйста.              Не зная, что ответить, Малфой вздохнул и потёр глаза.              — Я не знаю, Грейнджер. Выглядит не очень. Тем не менее, у нас с Уизли только что состоялся почти цивильный разговор, так что, наверное, всё возможно. Может, если они… — Драко замолчал, когда увидел, что Гермиона ему улыбается. — Что?              — Я думала, ты просто скажешь нет, — сказала она. — Кажется, часть твоего цинизма улетучилась.              Его губы дрогнули в слабой усмешке.              — Ну, в этом мы, бесспорно, можем винить тебя.              Улыбнувшись, Грейнджер выдохнула и опустила голову ему на плечо. Драко скорее почувствовал, чем увидел, как расслабились её мышцы, когда повернулся и поцеловал её в висок, задержав губы на мягкой коже у самой линии волос. Он решил, что им обоим это нужно — украденный момент покоя, чтобы восстановить силы и успокоить мысли, мечущиеся в головах.              Даже когда далёкий голос прокричал: «Мы нашли выжившего!», Драко не пошевелился. Он едва обратил на это внимание. Похожие вскрики эхом разносились по залу каждые несколько минут и стали таким же привычным явлением, как шум ветра. Знакомые звуки суматохи — люди бросились вперёд, чтобы посмотреть, кого спасли — доносились из передней части Большого зала в дальнюю, где сидели они с Грейнджер, но никто из них не поднял головы.              Только когда Драко показалось, что кто-то зовёт его по имени, он бросил взгляд в сторону дверей.              Он увидел, как мимо промчалась Милисента, расталкивая стоящих на пути людей, чтобы добраться до раненых. Небольшая группа из пяти-шести человек толпилась вокруг чего-то, и среди них он заметил мадам Помфри, Майлза и Трейси — все они переминались с ноги на ногу.              Что-то ощущалось неправильным; что-то было не так, и внезапно все его инстинкты обострились. Не зная причины, но ощущая настоятельную потребность, он осмотрелся в поисках Блейза, и внутри растёкся ужас, когда он так и не смог обнаружить друга.              Он услышал, как снова прокричали его имя — «Драко!», — и узнал голос Блейза, доносящийся из места, где собрались остальные. В нём звучала такая паника, что Малфою показалось, будто она пронеслась через зал и врезалась в него, наполняя до краёв. Холодная и безжалостная дрожь понимания пробежала вниз по позвоночнику, и Драко подскочил с места, напряжённо всматриваясь вперёд и пытаясь понять, что так напугало однокурсников, хотя ему казалось, что он уже знает.              — Драко, — произнесла Гермиона, вставая рядом и пытаясь проследить за его взглядом. — Что такое?              Малфой не услышал её, но всё равно невольно ответил на вопрос; он пробормотал имя себе под нос так тихо, что оно больше походило на вздох, чем на слово.              — Тео.              — Драко! — Снова раздался громкий голос Блейза.              Его тело рвануло вперёд ещё до того, как мозг отдал команду — словно две сильные невидимые руки толкнули в спину. Жар ударил в голову, заклубившись в мозге. По спине потёк пот, а кровь бурлила по всему телу. Сердце стучало так дико, так яростно, что он чувствовал пульс в пальцах ног. Грохочущий, словно барабанный бой. Драко затошнило от страха и беспокойства, и он почувствовал вкус желчи на корне языка, обжигающий вкусовые рецепторы и ноздри.              Только не Тео, только не Тео, только не Тео.              Малфой бросился в толпу, устремившись вперёд, как таран, и сбил с ног двух пуффендуйцев. Позади выкрикивала вопросы Гермиона, но он продолжал бежать, огибая возникающие на пути препятствия так быстро, как только мог. Большой зал казался длиннее, чем когда бы то ни было, словно растянувшись на многие мили.              Пожалуйста, только не Тео.              Почему Блейз больше не звал его? Что изменилось?              Драко почти добрался, но ход не замедлил. Не мог замедлиться. Он был слишком взвинчен. Слишком спешил. Слишком, блядь, боялся того, что мог обнаружить.              Достигнув группы слизеринцев, Малфой неуклюже затормозил, врезавшись в Майлза и Милисенту. Оттолкнув их локтями, он опустил взгляд вниз — и пошатнулся, отступая назад, когда до него дошёл весь масштаб катастрофы. Майлз подхватил его, не давав упасть, но Драко этого не заметил — он полностью сосредоточился на происходящем перед собой, постепенно впитывая детали. Медленно. С недоверием. В шоке. Он даже не знал, с чего начать.              Причина, по которой он не мог найти Блейза, заключалась в том, что тот сидел на полу. На его коленях покоилась голова Тео, склоненная набок и такой неправильной формы, что сначала Драко подумал, что это вовсе не Тео. Но, вероятно, это стоило списать на отрицание. Или надежду. В любом случае, разве это не одно и то же?              Лицо Тео представляло собой разноцветное искалеченное месиво. Оба глаза распухли и вылезли из глазниц, окружённые тёмно-фиолетовыми синяками с пятнами тошнотворной желтизны по краям. Одно ухо кровоточило: кровь стекала в волосы и струилась по лицу. Из приоткрытого рта, открывающего измазанные красным зубы, тоже шла кровь — слишком тёмная и густая, чтобы быть из разбитой губы. Царапины и синяки раскрашивали кожу, словно чернильные разводы и кляксы, изрезав безжизненное, до синевы бледное лицо.              Тело Тео было в таком же состоянии — всё в ссадинах, кровоподтёках и следах избиения. Порезы и раны испещряли каждый сантиметр открытой плоти, смешиваясь с синяками, но не они больше всего встревожили Драко. Нижняя часть некогда белой рубашки пропиталась кровью. Насквозь мокрая, такая… насыщенно-красная. Тёмная. Почти коричневая, как ржавчина.              Очевидным источником была широкая длинная рана на животе Тео, видная сквозь прорехи в рубашке, и Драко не мог оторвать от неё взгляд. Она словно уставилась на него в ответ, мокрая и сочащаяся, и… ужасная. Чем дольше Драко смотрел, тем медленнее становилось всё вокруг: люди, звуки, биение сердца. Он чувствовал себя в ловушке. Застрял в мгновении, пока осознание медленно просачивалось в рассудок, и мозг отказывался работать, пока не переварит всё это.              И когда оно наконец улеглось — когда Драко понял, — он испугался. Испугался и разозлился.              Испугался, потому что не знал, что делать, а разозлился — потому что не думал, что возможно сделать хоть что-то.              Всё снова пришло в движение. Сердце Драко забилось сильнее, так быстро, что, казалось, вот-вот выпрыгнет изо рта. В последний раз он так себя чувствовал, когда увидел Грейнджер после пыток Беллатрисы, — тошнотворно беспомощным.              Подавшись вперёд, Малфой положил ладонь на руку Тео, поморщившись от того, какой холодной была его кожа. Почти по-детски он подтолкнул друга, ожидая реакции, которой так и не последовало.              — Тео, — сказал Драко, но получилось намного тише, чем он намеревался. Он попытался снова: — Тео.              Ничего.              Драко вздрогнул, когда почувствовал тёплую ладонь между лопаток. Ему не нужно было смотреть, чтобы понять, что это Грейнджер, и что она с ним говорит — но он не слышал ни единого слова. Наконец оторвав взгляд от раны, он повернулся к Блейзу, который удерживал голову Тео на коленях с такими заботой и осторожностью, словно это было треснувшее яйцо. Его обычно спокойное лицо исказилось от отчаяния и страха, и Драко не мог припомнить ни единого случая, когда Забини выглядел бы таким потерянным и испуганным. И от этого всё становилось ещё хуже.              Потому что Блейз являлся воплощением логики в их дисфункциональном слизеринском трио. Успокаивающим голосом разума. Если паниковал Блейз, значит, причина для паники была веской. Если Блейз был напуган, то весь мир должен был бояться.              Драко продолжал пялиться на него, пытаясь сосредоточиться на его словах. Блейз разговаривал — или, скорее, молил — мадам Помфри, которая стояла рядом, подавленная и растерянная, с пятнами крови на лице и одежде. Приказав себе успокоиться, Драко усилием воли заглушил слившиеся в сплошной гул голоса и сосредоточился на их разговоре.              — …внутренние повреждения, мистер Забини. Потеря крови…              — Вы должны что-то сделать! — прокричал он. — Зелья…              — Даже если бы у меня были какие-то зелья, маловероятно… — мадам Помфри вздохнула. — Слишком поздно. У него остались… минуты. Максимум час. Он умирает…              — А вы ничего с этим не делаете!              — Я не могу ничего сделать. Мне жаль, — и она действительно сожалела, но извинения мало что могли сделать. А иногда они вообще бесполезны.              Драко молча наблюдал за разговором, желая что-то вставить, но не в силах этого сделать. Логичные и правильные предложения отказывались формироваться в голове и на языке. Казалось, доступны оставались только пустые слова, такие как «смерть», «боль» и «Тео», «Тео», «Тео». У Драко начали трястись руки.              — Нахер вас и ваши извинения! — зарычал Блейз. — И вы называете себя целительницей?              — Блейз, — прошептала Лавгуд. — Это не её вина.              — Я этого и не говорил, но она должна помочь! Это ваша работа! Какой смысл в том, что вы здесь, если не можете помочь?              — Я делаю, что могу, мистер Забини…              — Но этого, блядь, недостаточно!              Помфри закрыла глаза и помассировала переносицу.              — Мистер Забини, мне очень жаль. Правда, жаль. Но здесь ничего нельзя сделать. Если вас это утешит, он, скорее всего, останется без сознания и уйдёт мирно.              — Просто уходите, — подавленно отозвался Блейз. — Просто оставьте нас в покое.              Пробормотав под нос последнее извинение, пожилая целительница покинула их, направившись к очередному пострадавшему. Блейз прерывисто вздохнул и перевёл взгляд тёмных запавших глаз на Драко, открывая рот, чтобы что-то сказать. Губы Драко тоже слегка приоткрылись, готовые задать сотни вопросов, но их обоих прервали, прежде чем они успели заговорить.              — Н-нихера она, блядь, не знает.              Все посмотрели вниз на Тео, который медленно приоткрыл глаза и прищурился, глядя на них с пола. Он сглотнул и закашлялся; изо рта на подбородок вытекло ещё больше крови. Его дыхание было неровным, с хрипами на каждом вдохе, а грудь вздымалась и опускалась неестественно рваными толчками.              — Останется б-без сознания, конечно, блядь, — пробормотал он. — МакГонагалл надо урезать ей жалование.              — Тео, — сказал Драко, подвинувшись ближе. — Тео, ты в порядке?              Это был идиотский вопрос, но Драко не понимал, насколько, пока не произнёс его вслух.              — О да, — саркастично ответил Тео. — Всё охуенно.              Блейза перекосило от ужаса.              — Тео, ты слышал, что ещё сказала Помфри?              — О моей смерти? Да, эт-ту часть слышал ясно и чётко, — ему удалось скривить губы в жалкой усмешке. — Как же, б-блядь, иронично, что я должен смотреть на ваши уродские рожи на смертном одре.              — Сейчас не время для твоих грёбаных шуточек, Тео! — яростно выпалил Блейз. — Блядь, ты умираешь! Ты понимаешь?              — Т-технически, мы все умираем, — беспечно отозвался он. — А я п-просто обойду вас всех в гонке, что д-довольно справедливо, учитывая, что я никогда раньше нигде не выигрывал. К-как вы думаете, мне дадут медаль?              — Прекрати! — выплюнул Блейз, и его тон напомнил Драко о дне, когда Блейз уничтожил яблони в саду Андромеды после пропажи Лавгуд — такой же яростный и горестный. — Блядь, прекрати пытаться быть смешным! Это не смешно!              — Блейз, — вмешалась Луна. — Успокойся.              — Нет, я не успокоюсь! — он грустно посмотрел на Тео. — Разве я не говорил тебе? Разве я не говорил не идти за отцом? Разве…              — Я у-убил его. Это не мой отец сделал это со мной, — он склонил голову в сторону Драко. — А твой.              Малфою показалось, что его сейчас стошнит. Тело слегка качнулось вперёд, а позвоночник стал таким жёстким, что, казалось, сейчас треснет, или переломится, или что там случается с позвоночниками. Сжав ладони в кулаки и пытаясь сдержать себя, он взглянул на рану на животе Тео и подавил рвотный позыв.              — Это сделал мой отец?              — Н-не переживай ты так. Думаю, это был… я думаю, это была случайность. Я услышал, как он произнёс заклинание, и, кажется, оно от-отразилось. Упала стена… — Нотт снова поперхнулся, но попытался скрыть это ухмылкой. — Вот и конец моим мечтам стать чемпионом по ривердансу.              — Тео, прекрати, — прошипел Блейз. — Ты не должен шутить на эту тему.              — Ты ожидал драматичных и трогательных последних слов? — спросил он. — Потому что я о-оставил речь в другом кармане. В-видимо, не мой удачный день.              — Тео, — попытался и Драко. — Перестань.              Он всё ещё ухмылялся.              — Б-блядь, вы так жалко выглядите. Кто умер?              На их маленькую группу опустилась короткая, но очень насыщенная тишина — словно мокрое одеяло, тяжёлое и удушающее. Драко почувствовал, как Грейнджер сильнее прижала руку к его спине, поглаживая большим пальцем позвонки в тщетной попытке успокоить. Малфой не отреагировал на этот жест. Его слишком захватили тишина и ситуация, и он жаждал избежать хотя бы одного, но не знал, как. Драко не знал, что можно сказать, что ему следовало бы говорить или стоило ли вообще. Блейз, по-видимому, тоже пребывал в растерянности, потому что открывал рот несколько раз, но так ничего и не произнёс, и его глаза перебегали от лица Тео к его ране — широко распахнутые и ошеломлённые, как у ребёнка.              Но тем, кто нарушил молчание, оказалась Лавгуд.              — Ты боишься? — наивно спросила она, наклонившись к Нотту с отрешённым выражением лица.              Веселье исчезло с лица Тео так быстро, словно его смыло дождём. Теперь он выглядел серьёзным: брови сведены, челюсти напряжены.              — Н-нет. Нет, я не боюсь.              — Почему? — нахмурилась Луна.              — Я п-просто устал, — сказал Тео, дёрнув головой. — Меня просто… всё достало.              — От чего ты устал? — спросил Драко.              — От этой жалкой… п-пародии на жизнь. Я устал от этого. Надоело быть несчастным, но не делать ничего, чтобы попробовать с-стать счастливым. Надоело взывать о помощи, а потом отвергать всех, кто п-пытается мне помочь. Надоело х-хотеть чего-то и не делать ничего, чтобы этого добиться. Надоело ощущать р-разочарование и надоело быть разочарованием. Надоело не испытывать ни радости, ни страсти, в-вообще, блядь, ничего. Устал злиться, б-бояться и грустить. Устал притворяться, что я в порядке. Устал притворяться, что я п-понимаю. Мне просто н-надоело всё это, потому что всё оно — ничто. И я сам виноват в том, что это — ничто.              — Ты виноват? — переспросил Блейз. — О чём ты?              — Будто… моя жизнь — к-клетка, и из этой клетки я вижу, что вы все счастливы, живёте, и просто… н-нормальные. А я сижу в своей клетке и наблюдаю за вами… думая, каково это. И иногда кто-то протягивает мне к-ключ от клетки, но я никогда её не открываю. Потому что это моя клетка. Хоть я и терпеть её не могу, но она моя. А люди продолжают давать мне ключи, и я продолжаю выбрасывать… выбрасывать их подальше. Я всегда буду их выбрасывать, и даже не знаю, почему, — Тео закашлялся, пачкая кровью рубашку Блейза. — В-вот ваша речь, засранцы.              По щеке Блейза скатилась одинокая слеза.              — У тебя были мы.              — Н-недостаточно, — выдавил Тео слабым голосом. — Н-нужно больше. Нужна была моя причина… Так и не нашёл. Д-даже близко.              Драко снова придвинулся ближе, осторожно положив руку на плечо Тео.              — Больно?              — Нет, — ответил Тео, подавив стон. — Нет… Не больно. Просто… очень устал.              Он медленно прикрыл глаза, а когда открыл, они были круглыми и испуганными, словно он наконец осознал серьёзность своего состояния. Тео взметнул руки вперёд, отчаянно вцепившись в рубашку Блейза. Его дыхание участилось, и он заплакал. Слёзы потекли ручьём, капая на колени Блейза.              — П-пожалуйста, не дайте им похоронить меня с отцом, — взмолился он тонким и прерывистым голосом. — Н-ни с кем из моей семьи. Пожалуйста.              Блейз пошевелился, нежно прижимая к себе голову Тео, и смягчился.              — Хорошо. Ш-ш-ш, успокойся. Всё будет хорошо.              — Пожалуйста, попроси Дромеду… похоронить меня с Т-тедом. Думаю, она н-не будет против. Думаешь, она не б-будет против?              — Уверен, что всё будет в порядке, — кивнул Блейз.              — П-побещай, что спросишь.              — Я обещаю.              Тео испустил ужасный стон из глубины груди, но пересилил его и снова потянул Блейза за рубашку.              — Я з-знаю, что после свадьбы наших родителей мы отказались называть себя б-братьями, но ты был самым близким к этой роли.              — Я знаю, — вздохнул Блейз.              — Х-хоть ты и мудак.              Драко не был уверен, рассмеялся Блейз или всхлипнул — или и то, и другое вместе.              — Драко, — сказал Тео, повернув голову. — Я рад, что ты… что ты не безмозглый Пожиратель смерти, который п-пытается всех нас убить. Я рад, что ты разо… разобрался в себе. Я рад, что мы… мы…              — Друзья, — вставил Драко.              — Т-типа того, да.              Драко зажмурился; он делал всё, что в его силах, чтобы держать себя в руках и сохранять спокойствие, но было сложно. Он впервые в жизни терял кого-то, кого считал… очень важным, и груз на душе был невероятно тяжёлым и обширным, что давил на горло, душил его. Сковывал. Что-то попало в глаза — он не знал, слёзы или пот, но они чертовски жгли. Горели.              Тео длинно выдохнул и откинулся обратно на колени Блейза, прикрывая глаза.              — Т-так устал.              — Нет, подожди! — закричал Драко. — Потерпи ещё немного. Может, когда зелья… Что-то может сработать.              — Нет, думаю, я в-всё. Думаю, это с-случится сейчас.              — Нет, нет, нет, Тео, держись. Давай, приятель. Расскажи нам ещё какую-нибудь дерьмовую шутку.              — Ш-шутку? — прошептал он. — Вот одна: ж-жили-были три слизеринца… Три ебанутых с-слизеринца. Первый в-влюбился в… в гриффиндорскую п-принцессу и стал х-хорошим. Второй в-влюбился в ан-нгела Когтеврана и т-тоже стал хорошим. А третий… третий не сделал… н-ничего… н-но… но он пытался…              На долгий момент повисла тишина, и затем голова Тео безжизненно откинулась, свесившись через руку Блейза. На его лоб упали волосы, частично закрывая открытые, глядящие в пустоту глаза. Единственным, что, казалось, ещё двигалось, была кровь, которая всё ещё капала с подбородка Тео и, стекая по горлу, скапливалась во впадинке между ключиц.              Но сам Тео был совершенно неподвижен. Заперт во времени. Мёртв.              Мёртв.              Драко сел на холодный пол, уставившись на Тео, ожидая, пока тот моргнёт и скажет что-нибудь вроде: «Обдурил я вас?» или «Видели бы вы свои лица». Но ничего не произошло. Ничего. И затем, когда до Драко медленно начала доходить реальность произошедшего, он понял, что Тео никогда больше ничего не скажет, и по какой-то причине эта мысль убила Драко.              Тео больше никогда тут не будет. Его нигде не будет. Будет только пространство, занятое его отсутствием. Просто дыра без голоса, или лица, или без единой блядской черты Тео. Тео умер. Совсем. Навсегда. И что-то в Драко сломалось.              Когда Блейз прижал тело Тео к груди и склонил голову, Драко подскочил на ноги и бросился прочь из Большого зала. Мир вокруг размылся в жестокое пятно, продолжая существовать, словно ничего не изменилось, хотя изменилось всё. Всё пошло катастрофически неправильно. Всё сломалось.              Малфой сорвался на бег, обогнув Вуда и Долгопупса, несущих очередной труп. Коридор был похож на вакуум — такой же безвоздушный и пустой. Он не мог дышать, но продолжал бежать. Похоже, в какой-то момент Драко достал из кармана палочку, потому что она оказалась крепко зажата в его кулаке, готовая и ожидающая. Чего именно, он не знал.              — Драко!              Малфой услышал голос Грейнджер, но он не остановился. Драко попытался ускориться, когда понял, что его догоняет эхо её шагов. Он не хотел этого. Грейнджер не даст ему сделать что-то глупое, но ему необходимо сделать что-то такое прямо сейчас. Ему нужно было что-нибудь сломать. Ему нужно было увидеть, как что-нибудь взорвётся. Ему был нужен грёбаный оркестр разрушений, чтобы заглушить хаос в собственной голове.              — Драко!              Блядь, Грейнджер приближалась. В любой другой день он легко бы скрылся от неё, но сейчас ему мешали дезориентация и невозможность вдохнуть. Драко продолжал бежать, игнорируя боль в конечностях, но затем почувствовал, как в плечо вцепилась рука и потянула его назад, замедляя. Он попытался сбросить её, но хватка была крепкой.              — Драко, остановись! — потребовала Гермиона. — Что ты делаешь?              — Отцепись от меня! — завопил он, отказываясь оборачиваться и смотреть на Грейнджер. — Отпусти!              — Куда ты вообще идёшь? Не говори мне, что собираешься в лес на поиски Пожирателей смерти.              Он собирался? Он сам не был уверен.              — Я не знаю! Мне нужно свалить отсюда! Мне нужно… нужно что-то сделать!              — Драко, посмотри на меня! — выкрикнула Гермиона. Он не подчинился. — Я сказала, посмотри на меня!              Драко всё равно не послушался, и она дёрнула его за локоть с такой удивительной силой, что он развернулся, и схватила его лицо, заставляя наклониться. Грейнджер держала его, болезненно впившись пальцами в подбородок, но ему было всё равно. Не поднимая взгляда, Драко осознал, каким поверхностным и неровным было его дыхание, и усомнился, что виной тому был только его бег. Нет, дело заключалось совсем в другом. Это была ярость. Он чувствовал её в своём выражении лица, в крови, везде. Ему казалось, что он может воспламениться, и ждал только источника огня.              — Отвали, — выдавил он, сжав зубы.              — Драко, поговори со мной. Я понимаю.              — В этом и заключается ёбаная проблема! — рявкнул он, отбивая руку, держащую его лицо. — Все понимают! Каждый здесь кого-то потерял! А может, и не одного! И это значит, что не понимает никто!              — Что ты имеешь в виду? — спросила она.              — Скольких друзей ты сегодня потеряла, Грейнджер? Десять? Двадцать? — Драко яростно покачал головой. — Я же могу сосчитать количество людей, на которых мне не насрать, на пальцах одной руки! Это всё, что у меня есть! Всё, что у меня когда-либо будет! А теперь одного из них не стало! — зажмурившись, он замолчал. — Его нет. Его больше… нет.              — Мне жаль, что Тео умер, — сказала Гермиона. — Мне жаль, что твой друг умер, Драко.              Что-то в её словах ослабило его, словно они ударили под дых и оставили лежать на полу. И всё его настигло. Недостаток сна, борьба, стресс… всё сразу. Он устал. Он так, блядь, устал. За последние несколько часов он испытал слишком много чувств — от восторга, когда нашёл Грейнджер, до полного и совершенного отчаяния всего пару минут назад, и каждую остальную эмоцию в спектре между ними. Он испытал их все и чувствовал, как они давят на него, словно на самом деле мог ощущать их тяжесть на плечах.              Он был измотан от переживания слишком большого количества эмоций и необходимости продолжать жить со всем этим.              Драко наконец взглянул на Грейнджер, не зная, что ему делать — обнять её или рвануть в противоположном направлении. Так что не сделал ничего. Он остался на месте. Малфой чувствовал на себе внимательный, обеспокоенный взгляд Гермионы, а потом она двинулась к нему — медленно и осторожно. Приблизившись, Грейнджер протянула руку и коснулась его лица, нежно проведя пальцами по скуле и погладив губы. Драко никак не отреагировал. Он просто позволял ей, чувствуя каждое лёгкое, как пёрышко, прикосновение её кожи к своей.              Гермиона была тёплой, успокаивающей и умиротворяющей, каждое движение её пальцев приносило немного покоя. Её дыхание поцеловало его лицо, покалывая и охлаждая, и Драко почувствовал, как горячий, взрывоопасный гнев понемногу вытекает из него, а на смену ему приходит нечто гораздо худшее — горе. Он знал, как справляться с гневом, но горе оказалось совсем другим — и совершенно ему незнакомым. Чужим и навязчивым, и ему казалось, что оно поглотит его целиком.              — Так вот, каково это? — тихо спросил он. — Так ощущается… потеря кого-то?              — Да, — ответила Грейнджер, всё ещё касаясь его лица. — Вот как это ощущается.              — Когда это закончится?              Гермиона вздохнула и поднялась на цыпочки, целуя его неподатливые губы.              — Не уверена, что это вообще заканчивается, Драко, — отстранившись, сказала она.              Её слова ударили Драко прямо между бровей, и у него разболелась голова. За глазными яблоками что-то стучало, заставляя глаза слезиться, а, может, это вода в них вызывала головную боль. Как бы то ни было, подступали они. Слёзы. Идиотские, блядские слёзы. И, Мерлин, они жгли, прокладывая путь наружу. Опустив взгляд в пол, Драко закрыл глаза, отчаянно пытаясь загнать их обратно — или хотя бы скрыть.              — Драко, — сказала Гермиона, снова поднимая его подбородок. — Если хочешь плакать — просто сделай это.              — Блядь, не буду я плакать, — прорычал он, не открывая глаз. — Что это даст?              — Абсолютно ничего. Но очень многие люди плачут, когда кого-то теряют. Здесь нечего стыдиться.              Малфой на мгновение задумался, почему Грейнджер не говорит ему, что всё будет хорошо, но был рад, что она этого не делала. Ему казалось, что он этого не вынесет. Ему хотелось, чтобы её слова что-то значили. Ему хотелось её честности. Хотелось её опыта, потому что всё это было для него в новинку, и он не знал, что делать.              Резко втянув воздух через нос, Драко мог честно сказать, что боролся изо всех сил, чтобы не дать пролиться слезам. Его ошибкой стало открыть глаза и посмотреть на Грейнджер. Если бы он подавил этот импульс, то, возможно, смог бы сохранить хоть немного достоинства.              — Я никому не скажу, — прошептала Гермиона. — Если тебе нужно поплакать из-за того, что твой друг умер — поплачь.              И слёзы хлынули. Драко уткнулся лицом в плечо Гермионы и выкашлял их, как перепуганный маленький мальчик. Он плакал из-за войны. Плакал из-за Грейнджер и себя, потому что они были здесь и смотрели, как умирали люди. Плакал из-за своего отца, потому что не знал, есть ли у него теперь вообще отец. Но больше всего он плакал из-за Тео. Плакал из-за его отсутствия. Он плакал из-за безликой дыры.              Он плакал до тех пор, пока слёзы не кончились, но Тео всё ещё был мёртв.              Это ничего не дало.