Once Upon a Time

***

Каждый человек в той или иной степени несчастен. Кого-то тяготит отсутствие мелочей в жизни, которые ее украшают, тех, кто цепляется за понятие второй половинки, беспокоит ее отсутствие, кто-то печется о базовых потребностях, будь то дом, деньги, безопасность. Иногда причиной несчастья является скорбь. Всегда очевидно, если именно скорбь корень проблемы. Невозможно забыть и смириться, когда теряешь дорогого человека, когда любовь в сердце приносит не тепло и желание жить, а только боль.  Почти невозможно забыть.  У Агаты Харкнесс были разные периоды в жизни. Пять лет назад вместо того, чтобы наконец получить повышение до старшего детектива в полицейском департаменте Бостона (хоть в ее сорок это не так престижно), ее отстраняют до завершения внутреннего расследования. Не было никаких доказательств того, что ключевую улику в дом насильника подкинули и что это сделала она, но каждый младший офицер знал, что это правда. Ее методы и раньше вызывали сомнения, но это стало последней каплей, несмотря на то, что все знали, что ублюдок виновен. Годы работы в Бостонском департаменте Агата смогла уместить в картонную коробку, прежде чем совершить позорное шествие по коридору под лицемерные сочувствующие взгляды коллег и сдать значок и табельное оружие.  Альтернатива уехать из мегаполиса в городок с численностью до десяти тысяч человек, где будут рады копу с таким опытом, даже с сомнительной репутацией, казалась слишком унылой, поэтому Агата получила лицензию охотника за головами. Это было не сложно, ведь официально ее личное дело было чистым, а опыт и навыки крайне ценны. Работа повеселее, чем у копа, пусть порой и опаснее, ведь ты всегда работаешь один, но больше денег и полномочий. Больше было и свободного времени, которое ей некуда было тратить. Агата будто жила по привычке: ловила беглецов, ходила в зал и бассейн, чтобы держать себя в форме для работы в противовес пристрастию к виски, иногда цепляла в баре какую-нибудь темноволосую девицу с кинком на женщин постарше, которая велась на ее загадочную энергию, полную саморазрушения, — и когда вечером в своей квартире Агата смотрела в зеркало, то вновь и вновь задавалась вопросом «Какого черта я делаю?».  Сегодняшний день выдался тяжелее прочих, и, доставив в участок беглеца, за которым охотилась уже второй день, Агата успевает только принять душ, да съесть салат, который взяла навынос, когда слышит звонок в дверь. У нее нет друзей, она не поддерживает общение с коллегами, а редкие девушки, с которыми она вступала в краткосрочные отношения, ограничивающиеся парой ночей, не имели привычки возвращаться. Она надевает по пути домашние штаны помимо длинной синей фланелевой рубашки и открывает дверь. Темноволосый ребенок десяти, максимум двенадцати лет, что стоит по другую сторону порога, улыбается ей и наконец начинает говорить, когда она выжидательно приподнимает бровь: — Вы Агата Харкнесс?  — Да-а-а, — с подозрением смотря на ребенка, отвечает она. — А ты кто такой и что тебе нужно?  — Меня зовут Николас. Я твой сын, — совершенно будничным тоном говорит мальчишка все с той же улыбкой на губах.  — У меня нет сына, — возражает она, игнорируя бешено бьющееся в груди сердце, которое сопротивляется этим словам.  — Одиннадцать лет назад ты отдала ребенка. Это я. Я войду? — и пользуясь шоком и отсутствием ответа, мальчик входит в квартиру. — Я не… — завершить предложение Агата не может, ведь, кажется, соврать Николасу не получится, он уже проходит внутрь и плюхается в кресло в гостиной, снимая рюкзак и ставя его на пол. — Где твои родители? — Видя, как ухмыляется малец, она уточняет. — Где твои приемные родители? Ты ведь живешь в семье, так?  — Меня не усыновляли. Я живу со своей второй мамой. И вообще стоит отвезти меня домой.  Не очень понимая, как отсутствие усыновления и наличие ещё одной матери сочетаются между собой, Агата наконец хмурится, когда первый шок проходит. Она знает, что отдала ребенка, знает, что на то были причины, например, ее загруженность на работе, ее опасность, отсутствие личной жизни и минимальной поддержки, но она не помнит, как чувствовала себя, подписывая бумаги. Возможно, гложущая ее боль, шла именно оттуда, но Агата не может сказать точно. Вероятно, те события были для нее стрессом, и психика вытеснила яркие воспоминания, заблокировала, чтобы не травмировать, оставив только факты и щемящее чувство в груди.  — Отличная идея, — Агата берет телефон с журнального столика рядом и начинает набирать номер. — Полиция превосходно справится с твоей доставкой. — Стой, не нужно звонить в полицию! — Николас резко встает с кресла и берет ее за запястье, чтобы остановить от набора номера. — Просто отвези меня домой. Здесь недалеко.  Когда теплая маленькая рука накрывает ее, Агата чувствует, как сердце замирает, прежде чем тяжело забиться где-то в горле. Она освобождает свою руку от детских пальцев, что ее сжимают, желая прервать контакт как можно быстрее, но не может оторвать взгляда от глаз Николаса, пока тот не улыбается ей вновь, произнося жалобное «Пожалуйста».  — И где ты живешь, пацан?  — В Салеме, — воодушевленно отвечает он.  — Здесь? В Массачусетсе?  — Нет, я…  — Орегон не недалеко, — передразнивает его Агата.  — В Мэне.  — В Мэне нет никакого Салема, — возражает Агата.  — Есть, недалеко от Портленда. Клянусь.  Взгляду, которым на нее смотрит Николас, Агата верит. Он кажется ей странным, самое странное то, как он ее нашел, но она не уточняет, ведь это явно не тот вопрос, который ждет ребенок от матери, бросившей его одиннадцать лет назад. Агата кивает и уходит переодеться. В Мэне не должно быть холоднее, да и мальчишка приехал в обычной куртке, поэтому Агата надевает джинсы, заправляет в них свободную белую рубашку и накидывает синий плащ. Ее волосы все ещё немного влажные после душа, поэтому она быстро убирает их в небрежную свободную косу, чтобы они не растрепались. И уже через 10 минут Агата заводит свой синий «Чарджер», чтобы направиться в город, которого нет на карте. Если бы она не была сосредоточена на дороге, то уже бы давно нервно барабанила по рулю, или накручивала волосы на палец, или теребила цепочку от медальона на шее, но вечернее время и небольшой дождь на выезде из Бостона не дают ей возможности отвлечься.  — Что? — Агата прикладывает усилия, чтобы не звучать раздраженно, когда мальчик с соседнего сиденья бросает на нее взгляд уже в десятый раз за последние пять минут.  — Ничего.  — Ты пялишься. Так что такое?  — Ты просто выглядишь иначе, чем я себе представлял. Я понимаю, что это всего лишь книжка, но ты там кажешься моложе.  Сперва она хочешь бросить раздраженное «Ну, спасибо», как осознает, что не понимает, о чем вообще речь.  — Что ещё за книга?  — Это что-то вроде сказки с иллюстрациями. Это история любви, — воодушевлено произносит Николас.  — Потрясающе. И при чем здесь я? Как я могу быть в книге? — Агата бросает недоверчивый взгляд на мальчика, который начинает доставать из рюкзака большую книгу, похожую по альбомному формату на сказки для детей.  — Очевидно, это волшебная книга. Такая же волшебная как и ты, просто ты этого не помнишь, — Николас игнорирует тихое и недовольное «Теперь все понятно» и перебирает страницы, ища ту, на которой изображена женщина с длинными темными волосами, кончики ее пальцев светятся фиолетовым, когда она создает какие-то чары. — Это ты — Агата Харкнесс. Ты очень крутая ведьма, хоть и не очень добрая, потому что у тебя трагичная судьба, — он подносит книгу ближе, и Агата бросает быстрый взгляд на страницу.  — Эй! Я достаточно добрая! — она не верит ни единому своему слову. — Кто согласился не отдавать тебя копам и сейчас едет в какую-то глушь, а? — Агата переводит взгляд на Николаса, листающего книгу, и цепляется взглядом за мелькающее изображение двух женщин.  — А вот это я! — с довольной улыбкой заявляет мальчик, поднося достаточно крупное изображение к своему лицу для сравнения. — Правда, мне здесь шесть. Я вырос.  Агата не говорит этого вслух, чтобы не подпитывать иллюзии, но ребенок на иллюстрации действительно похож на Николаса. Объяснимо, что он увидел сходство, то же имя и решил, что эта история про него.  — Погоди, верни на пару страниц назад. — И когда Николас доходит до двадцать третьей страницы с иллюстрацией двух женщин, она останавливает его и указывает пальцем на вторую. — А это кто?  На странице в лесу ведьма Агата Харкнесс изображена очень близко к другой женщине, она касается ее лица, тепло улыбается, и даже сквозь страницы можно ощутить сильные чувства. Все это не выглядит как контент для детской книжки. Что ж. По крайней мере в книге сказок ее альтер-эго тоже лесбиянка.  — Это моя вторая мама — Рио. Ты меня к ней и везешь. Она меня очень любит.  — Славно. А где отец в этой сказке? — Агата поражается своему терпению. Будь на месте мальчонки кто-то другой, она бы непременно распрощалась с ним ещё в квартире, вызвав копов.  — Его нет. И у меня его тоже нет. У меня же две мамы! — Николас смотрит на нее так, будто это она не понимает очевидных вещей, а не он.  — А твоя мама не думала отправить тебя к психологу? А заодно тебе бы подтянуть биологию. В каком ты классе? — Я не сумасшедший! И не глупый. Вы же с мамой ведьмы! У вас есть магия и любовь. Это, конечно, необычно, но этого было достаточно, чтобы родился я.  — Ох-х-х, пацан. Должно быть, твоей маме с тобой очень весело, — устало произносит Агата, вновь концентрируясь на дороге, но Николас продолжает смотреть на нее. — Что? Снова будешь бестактным и скажешь, что я выгляжу старше?  — Я просто не понимаю, почему ты не веришь. Ты не выглядишь счастливой. И несчастна ты, потому что нас с мамой нет рядом. Но ты все равно считаешь все это выдумкой.  Николасу всего одиннадцать, он верит в сказки и несет полный бред, но каким-то образом он смотрит глубже, проникает за саркастичный фасад, за которым прячется Агата уже… да сколько себя помнит.  — Я не несчастна, — коротко отвечает Агата, прежде чем полностью сосредоточиться на дороге в попытке выкинуть из головы сказки, ведьм, детей, рождающихся у женской пары и собственное несчастье.  Дорога до Салема занимает чуть меньше двух часов, и знак «Добро пожаловать в Салем» действительно появляется тогда, когда Николас говорит, что им нужно свернуть с шоссе. В такое позднее время кажется, что городок и вовсе пустой, пока они не проезжают гостиницу и местный бар, возле которого курят посетители. Николас просит свернуть на Грин стрит, а затем она останавливает свой «Чарджер» у самого большого дома в этом городе с номером XIII у входа.  — Твоя мама обеспеченная, — отмечает Агата, выходя из машины.  — Она мэр, — невесело бросает Николас и следует за Агатой по подъездной дорожке, захватив рюкзак. Он перехватывает ее руку, когда она собирается позвонить в дверь. — Агата, что бы ни сказала моя мама, тебе нужно остаться в городе.  — Я просто отвезла тебя домой, я не собираюсь… — начинает Агата, но не успевает договорить, когда дверь открывается. Взгляд Агаты сразу встречается с темно-карими глазами женщины, что застывает в дверном проеме, увидев их, и она делает вывод, что это мама Николаса, которую он еще в машине назвал Рио. Харкнесс чудится в глазах паника, узнавание или какая-то догадка, и кажется, что секундное мгновение длится целую вечность, пока она не натягивает на губы фальшивую улыбку, надеясь сгладить острые углы. Агата уже собирается открыть рот и поздороваться, чтобы как-то прервать звенящую тишину, в которой они застряли, как Николас подходит к своей маме, обнимая и смотря на нее извиняющимся взглядом. — Прости, что сбежал, я... — Дорогой, иди в дом, хорошо? Я скоро поднимусь, — наконец произносит женщина, отступая в сторону. И Николас слушается, убегая наверх по лестнице. Агата провожает его взглядом, словно свою последнюю надежду на адекватность этого вечера. Конечно, ребенок был странным, и, конечно, она старается не думать о том, что он действительно ее сын, но Николас ей понравился. Было что-то в его ореховых глазах и улыбке, что отзывалось теплом, поэтому Агата старалась не смотреть на него лишний раз во время поездки. — Проверю, в порядке ли он. Только когда раздается голос, Агата обращает внимание на другую женщину в доме, что уже следует за ребенком. — Не хотите зайти и выпить немного сидра? Когда Рио натянуто улыбается, Агата отмечает, как похож Николас на свою приемную маму, если подумать, гораздо больше чем на Агату, являющуюся его биологической матерью. Возможно, его психика в худшем состоянии, и он нафантазировал себе и то, что он ее сын, а все остальное просто совпадение? Может, все хуже, чем бредни о ведьмах? «Или у него две биологические мамы-ведьмы, и он похож на вторую,» — про себя смеется Агата, и отчего-то даже в мыслях собственный голос, проговаривающий эту глупую теорию, звучит скорее истерично, чем забавно, но невольно она пытается вспомнить, как выглядела вторая женщина в книге сказок. Кажется, они обе не слишком похожи на иллюстрации. — А найдется что покрепче? — Сидр точно не поможет ей дожить до конца этого проклятого дня, а вот виски или бурбон — вполне. Агата проходит внутрь вслед за женщиной, невольно скользит взглядом по мебели, вазам, картинам, одна из них напоминает ей работу Гойи, — все явно дорогое. Она и близко не могла позволить себе что-то подобное десять лет назад. Не может до сих пор, но ее жизнь стала значительно лучше. К тому же городок вроде Салема, где даже полиции приходится только разнимать пьяниц по выходным, да следить за системами регулировки движения, более подходящая среда для ребенка. Взгляд Агаты внимательно следит за Рио, когда та проходит к стеклянному шкафу в гостиной, достает два стакана-рокс и наливает янтарную жидкость. Она пытается понять, в чем именно была причина паники на лице матери Николаса, когда та открыла дверь. Вариантов масса. Ее сына не было дома как минимум часов с четырех. Поздним вечером его привезла неизвестная женщина. Хотя вопрос, кто перед ней, мэр не задает, словно знает и так. И вмиг Агата осознает, в какие сложности втянул ее Николас, заявившись к ней этим вечером. Со взрослыми должно быть проще, верно? Вероятно, не тогда, когда говоришь с приемной матерью сына, от которого отказалась одиннадцать лет назад. Все, что ей нужно сделать — внести ясность, кто она такая, убедить, что она не похищала ребенка и даже не искала его, успокоить, что Николас ей не нужен, и уехать. Да даже если бы и был нужен, у нее нет никаких прав. Сын любит приемную маму и явно ни в чем не нуждается. У женщины нет причин переживать. Но та переживает. Агата была детективом слишком долго, чтобы игнорировать чутье, которое говорит, что что-то не в порядке. — Я Агата Харкнесс, биологическая мать Николаса, — громко произносит она, чтобы Рио в соседней комнате точно ее услышала. Кажется, впервые в жизни она осторожно подбирает слова, чтобы не создать неверное впечатление о ее отсутствующих намерениях. — И я понятия не имею, как он смог меня найти, усыновление ведь было анонимным. Агата снимает плащ и без спроса кладет его на комод в прихожей. Она еще не получила свой напиток, но уже чувствует, как становится жарко. Она может сколько угодно обманывать себя, что ей плевать на ребенка, ведь она его даже не знает, но ощущает, как сложно держаться нейтрально, что ей не свойственно. Николас ее процентов на десять, а остальные девяносто принадлежат его второй матери. Настоящей маме. — Бурбон, — поясняет Рио, протягивая стакан. На ее губах появляется легкая улыбка, спокойная, даже искренняя, что удивляет Агату. — Наверняка, всему виной интернет. Я ему о вас не рассказывала, да и не знала ничего кроме того факта, что вы... существуете. — Мэр Видаль, Николас в порядке. Ему просто нужно отдохнуть после дороги, — раздается со стороны лестницы, когда женщина со значком шерифа на поясе спускается со второго этажа. Агата невольно ее рассматривает, отмечая достаточно низкий рост, спортивную форму, что свойственно далеко не каждому полицейскому, особенно в таком маленьком городе, и совершенно нетипичные для шерифа ярко-рыжие кончики волос, бросающиеся в глаза даже будучи убранными в строгую прическу. Что-то подсказывало, что местный шериф разбирался в своей работе лучше, чем привыкла ожидать Агата от провинциалов. — Спасибо, Элис. Доброй ночи. Агата сдерживает усмешку от того, как легко мэр выпроваживает шерифа из дома, и, когда Рио указывает рукой в сторону одной из комнат, отталкивается от стены, к которой прислонилась, и следует за женщиной в домашний кабинет. Агата садится на диван, закидывая одну ногу на другую и располагая параллельно полу, и откидывается на спинку. Бурбон приятно жжет горло и становится немного спокойнее. Если бы ей не нужно было возвращаться в Бостон, она затем непременно завалилась бы в бар, пытаясь заглушить растущее в груди беспокойство. Она не скрывает, что рассматривает мэра, делая новый глоток алкоголя. Рио выглядит точно не старше тридцати пяти, а значит ей было двадцать четыре или того меньше, когда она взяла Николаса. Кажется необычным в современном мире сознательно заводить ребенка так рано. Тем более, если верить Николасу, без отца. Конечно, одиннадцать лет назад все могло быть иначе, а затем измениться к моменту, когда ребенок подрос и начал что-то помнить. Но Николас был уверен, что у него нет отца. Или ещё одной матери. Третьей. Черт! О чем ей точно не стоит думать, интересуют ли женщину перед ней другие женщины. Видаль садится напротив, и Агата скользит внимательным взглядом по темным как смоль волосами, доходящими до лопаток, пухлым губам, изогнутым в полуулыбке, встречается взглядом с карими глазами, надеется, что ее не поймали с поличным, и делает ещё один глоток, пытаясь отвлечься от мыслей о том, что женщина в ее вкусе и так похожа на девиц, что она цепляла в барах, когда перспектива провести ещё одну ночь в одиночестве становилась слишком пугающей. Агата уже много лет давила свои чувства, слушая отчаянные стоны и тяжелое дыхание под собой, глушила в поцелуях тревоги и страхи, и, если дамы были не против, ощущала контроль, сжимая пальцы на шее, не сильно, но достаточно, чтобы оргазм звучал ярче, а девушка громче. Никогда секс не переходил в нечто большее, никогда ощущение контроля над собственной жизнью не длилось дольше пары часов, всегда наутро она чувствовала себя отвратительно, но будто не могла перестать искать во всем этом смысл. — Значит, вы биологическая мать Никки? — вопрос явно риторический, призванный лишь привлечь внимание. — Понятия не имею, почему он решил вас искать, но я благодарна, что вы вернули его домой. Надеюсь, обратная дорога пройдет хорошо. — Думаю, виной тому книга сказок, которую он читает. Весьма прогрессивная, — отмечает Агата, игнорируя слова о том, что ей следует отправляться домой. Конечно, Рио, не должна быть ей рада, но указание звучит слишком настойчиво, вызывая желание действовать наперекор. — Там есть иллюстрации, и он считает себя похожим на мальчика оттуда. Ну и у него то же имя, а вы живите в Салеме. Неудивительно, что он слишком увлекся и захотел узнать больше о своих… корнях. — Конечно, это все еще удивительно, но Видаль необязательно знать о мыслях Агаты по этому поводу. — Значит, всему виной книжка? — не то спрашивая, не то просто подчеркивая, говорит Рио, явно испытывая раздражение и беспокойство. Книга точно не была столь опасна, как, казалось, оценивала ее Видаль. Вряд ли сказки плохо влияют на детей. Максимум — создают черно-белое восприятие мира, но Николас не был этому подвержен. Она не знает, что сделала книжная Агата, но ребенок ее не оценивал как отрицательного персонажа, а говорил о трагичной судьбе. Тем не менее Агата ничего не знала о воспитании детей, узнавать не собиралась, и уж точно не намеревалась лезть с непрошеными советами к той, что растила сына одиннадцать лет. — Так или иначе, мадам мэр, вам не стоит переживать насчет меня. Николас кажется достаточно счастливым. И он ваш сын. Ничто это не изменит. Отчего-то слова даются нелегко. Слова диктовал ей разум, в то время как в груди разгорались странные чувства. Агата переживает за мальчика. У нее нет причин, но он не дает ей покоя. Она чувствует тепло в груди, которое она словно отчаянно искала всю жизнь, но не ощущала никогда до сегодняшнего дня. Даже сейчас, сидя напротив его матери, смотря будто в такие же глаза, что и у него, что попросту было невозможным. Агата делает последний глоток бурбона, крупный, надеясь заглушить чувства, и ставит стакан на стол. — Конечно, нет, — холодно произносит Рио, но Харкнесс смотрит в глаза и вновь видит смесь беспокойства и печали, отдаленно, словно женщина неумело пыталась скрыть настоящие эмоции. — Это ваш сын, — поднимая руки, будто сдаваясь, произносит Агата. Ей требуются все силы, чтобы вновь быть нейтральной, послушать голос разума, а не нагрубить, ведь Видаль своей холодностью и агрессивным отстаиванием границ только провоцировала Агату вернуться к более привычному для нее поведению. Но она уговаривает себя, что ей нужно просто закончить этот разговор, сесть в машину, вернуться в свою любимую квартирку в Бостоне и забыть весь вечер как страшный сон. Ей не нужны новые проблемы и заботы. — В любом случае, я благодарю вас ещё раз, Агата. Она понимает намеки, но невольно отмечает, что произнесенное имя так контрастирует с предыдущей холодной фразой, брошенной матерью, отстаивающей права на ребенка. Срываясь с уст Рио, имя звучит… приятно? За последние годы гораздо чаще она слышала в свой адрес «детектив», «мисс Харкнесс» или что-то не менее официальное, а ее спутницы, как правило, имена не использовали, да и она их имена не запоминала. — Уже достаточно поздно, мне пора, мадам мэр, — обращение выходит натянутым, словно звучит сквозь стиснутые зубы. Агата встает и направляется к двери. Забрать плащ, кивнуть напоследок, сесть в «Чарджер» и мчать без остановки. Отличный план. — Рада была знакомству, — выдавливает она из себя дежурные последние слова. Явно полуправда. — Уверена, с вами Никки будет в порядке, — бросает она без задней мысли, прежде чем переступить порог дома и направиться к дороге, где стоит ее автомобиль. В ответ слышит лишь тихое и будто не слишком подходящее «Спасибо». Агата, не глядя, кидает плащ на пассажирское переднее сиденье и, когда садится, излишне громко хлопает дверью. Она поднимает взгляд на дом мэра, и видит в окне второго этажа смутный из-за яркого света в комнате силуэт мальчишки. «Вернуться домой, уснуть и забыть!» — повторяет она про себя, поворачивая ключ в зажигании. Когда Агата вдавливает педаль газа в пол, готова поклясться, что даже через два часа желание пропустить пару стаканов скотча будет сильнее, чем сон. По привычке она касается медальона на шее, что всю жизнь носит, не снимая, и знакомая текстура камеи под пальцами успокаивает. Продолжая следить за дорогой, она тянется в карман плаща, чтобы достать телефон, и чувствует, что он лежит на чем-то твердом. Харкнесс сдвигает плащ и видит на сиденье чертову книгу сказок. Она ухмыляется, оценивая находчивость Николаса. — Вот же маленький засранец, — раздраженно бормочет она. Когда Агата переводит взгляд на дорогу, становится уже поздно. Бледно-серый силуэт женщины появляется словно из ниоткуда и так близко к ее автомобилю. Она резко дергает руль влево, пытаясь увернуться от столкновения, а затем жмет на тормоз, но поздно. Машина все равно врезается в выездной знак «Вы покидаете Салем», а Агата ударяется о руль и теряет сознание.

***