Вопросы Смерти

      Страх, что люди испытали за последние месяцы, как оказалось, отступил ненадолго. Леди Селен Аленет не была также любима, как Лере и Александр Велрот, не была так известна, как пропавший Андре Брайт, и не могла похвастаться сотнями благодарностей, как Виктор Ноур. И тем не менее, частая гостья как на частных вечерах, так и на городских праздниках, Селен была значимой фигурой, и слухи о ее смерти расползались по городу чумой страха.       Не успокаивали людей и патрули наемников и офицеров вокруг важных объектов инфраструктуры. Не давая ответы, они молча расхаживали по улицам, ловя на себе неприязненные взгляды людей. И хотя патрули поредели в последующие дни, паранойя и страх начали перерастать в недовольство.       Хаос вырвался на улицы не сразу. Казалось, его еще удастся сдержать, и злобные крики с единичными нападениями не перерастут в беспорядки, но тут поветрием по городу разлетелась новость о смерти Юны Вудсмит и всех ее слуг. Слухи утверждали, что Юна до последнего защищала их, и что никто не желает браться за расследование. Это привело людей в ярость, и страх медленно начинал закипать, превращаясь в злобу. И затем ворота хаоса открылись, и насилие вырвалось наружу.       Сначала это были новости о нападениях на наемников. Каждый день, будь то в забегаловках поздней ночью или прямо на улицах, по меньшей мере двух наемников увозили в больницу, пока не пришли новые вести — трех наемников поймали по пути с поста. Их нашли через пару дней на старом складе, запытанных до смерти. Раны от неглубоких лезвий и шипов были на их руках, талии и шее, а причиной смерти называли удушение.       Один вид их ран заставлял Зелид вспомнить покрытые шипами цепи и колючую проволоку.       — Думаете, он пытался разузнать наши планы? — осведомился капитан наемников, с которым Элет отправила Жнеца исследовать трупы.       — Нет, — покачала головой Жнец. — Он пытал их ради удовольствия.       С этого дня нападения лишь участились. Но теперь не только наемники были жертвами. На деле, их обучение и бдительность спасли их множество раз, как и то, что кем бы они ни были, нападающие переключились на торговцев и знать. Они нападали на повозки, громили магазины, ловили и допрашивали слуг — для них торговцы и знать стали злодеями, виновными в смерти супругов Велрот, виновными в смерти Виктора Ноура, виновными в своем нежелании расследовать их смерть.       В эти дни Зелид не отходила от Элет. Она сопровождала леди Гейт всюду, всегда настороже. Хотя Элет была любима народом почти столь же сильно, сколь и супруги Велрот, атаки не обошли стороной и ее.       В один из дней служанку поместья леди Гейт нашли на пороге ее дома, израненную и изнасилованную. Когда она пришла в себя, она рассказала, почему ее пытали — нападавшие допытывались, что она знает о смерти супругов Велрот. Когда она сказала, что не знает ничего, пытки становились все изощреннее, пока ее, наконец, не отвезли к поместью Элет и не выкинули из повозки почти на пороге дома.       Элет провела с ней несколько часов, успокаивая ее, а затем пригласила одну из женщин, собрания которых обычно организовывала, присмотреть за ней и помочь ей пережить случившееся. Взгляд, которым она одарила докторов, когда те осмелились настоять на том, чтобы ее лечил мужчина, заставил бы отступить даже Зелид.       — Ей повезет, — хмуро произнесла леди Гейт, — если она вообще сможет смотреть на мужчин после этого. Если я услышу хоть слух о том, что вы мешаете моей специалистке, вы можете попрощаться со своей работой.              Это был один из тех мрачных вечеров, когда Бартоломью Шелл наблюдал, как его коллеги, его друзья, собираются на заднем дворе дома, чтобы затем уйти в неизвестность, как они делали часто до этого.       Это все началось с шепотков, когда пошли слухи об убийствах и пропавших людях. Шепотки подобно болезни распространялись на его соседей, его коллег — они говорили о продажности власти, и даже леди Гейт, подарившая им жилье и работу, не была свободна от их ненависти. Все чаще они уходили куда-то в ночь, все чаще он слышал, как разговоры обрываются, стоило ему подойти поближе. Каждую ночь они собирались во внутреннем дворе, и каждую ночь их становилось все больше.       Сейчас он наблюдал, как собравшиеся стояли, ожидая других, новых — и Барт знал, что они придут, как приходили каждую ночь. В эту ночь, впрочем, он не собирался просто смотреть, как они уходят в темноту. Нет, сегодня он намеревался пойти за ними, и не отставать ни на шаг. А потому он стоял у окна, одетый в потертый плащ, и выглядывал из-за занавесок, напряженно всматриваясь в лица.       Улыбки и беспокойные глаза встречали его взгляд. Холодок пробежал по его спине, и, стараясь не выдать себя, он прильнул к стене, тяжело вздыхая.       Он видел такое раньше. На полях битвы, и в лазаретах, заполненных ранеными солдатами. Хотя лекарства убавляли боль, они не могли заглушить их болезненных стонов, и они ножом врезались в сознание Бартоломью, не желая покидать его даже сейчас, в мирное время.       Со вздохом он выпрямился, бросив последний взгляд во двор, где уже собралось не менее пары десятков человек. Он вспоминал, как резко изменилось поведение его друзей после того, как они ушли с этими людьми, и сейчас они стояли где-то среди остальных. Кто-то сидел на скамейках, кто-то привалился к стене. Все они, без исключения, стали раздражительными, закрытыми, отстраненными, и на все его вопросы отвечали коротко, обрывисто и зло, ясно давая понять, как они относились к таким вопросам.       Он собрался было направиться к выходу, когда вдруг услышал стук в собственную дверь. Он застыл, испуганно покосившись наружу. Некоторые из взглядов обращались в сторону его окна, но не на него самого. Кажется, они ждали кого-то, но не его. Тем не менее, Барт решил перестраховаться:       — Кто это? — спросил он как можно более раздраженно.       — Уилл, — после некоторой заминки произнес посетитель.       В другой раз Бартоломью был бы рад его визиту, но Уилл был сам не свой после того, как покинул их жилье ночью. Теперь Барт был уверен, что он из «них», кто бы «они» ни были. Эти собрания в ночи, это резкие, отрывистые ответы — это походило на какой-то заговор, и мужчина боялся того, что это может значить. Уже ходили слухи об убийствах и нападениях на офицеров — что, если они были замешаны в этом?       Резко выдохнув, и взяв себя в руки, Барт спросил:       — Какого черта тебя принесло так поздно? Нам завтра еще на фабрику идти!       — Нам надо поговорить, Барт. Открой. Это не займет много времени.       — Завтра поговорим, — раздраженно отвечал Барт. — Дай ты поспать, бога ради!       Ответом ему была тишина. Подобравшись к двери, Бартоломью прижался к ней ухом, и пару моментов ответом ему была тишина, пока тихий голос, почти шепот, не раздался за дверью. Барт не мог расслышать, что говорит человек за дверью, но это точно был не Уилл, потому что ответил ему уже сам гость.       «Двое. Почему их двое? Почему Уилл не сказал, что их двое?»       Первый пришедший ему на ум ответ не давал ем покоя: возможно, им надоели его вопросы? Возможно, скоро он и сам станет слухом, как те пропавшие люди?       Но Уилл не стал настаивать на визите. Вместо этого он произнес своему спутнику, кем бы тот ни был:       — Поговорим с ним завтра. Я уверен, он все поймет.       — Ты сам говорил, — ответил ему первый голос, на этот раз достаточно громко, чтобы Барт услышал, или додумал, некоторые из слов, — он ненавидит насилие с самой войны.       — Просто дай ему шанс. Я уверен, лорд… — его голос резко стал тише, будто Уилл отвернулся от двери. Последовавшие за этим звуки шагов лишь подтвердили это, и скоро, когда шаги затихли, Бартоломью коснулся ручки двери и тихо, аккуратно приоткрыл дверь. Когда он понял, что снаружи было тихо, он позволил себе выдохнуть и ступить наружу, на ходу застегивая плащ.       Тихо ступая, Барт спустился по лестнице на первый этаж, откуда направился к выходу. Он напряженно оглядывался по сторонам, стараясь не попасться никому на глаза, и у окна первого этажа остановился, выглянув наружу. Там мистер Шелл увидел, как Уилл общается с человеком, которого он не узнавал. Это был высокий мужчина, облаченный в плащ с капюшоном, скрывающий верхнюю часть его лица. Пока Бартоломью рассматривал его, он вдруг дернул головой в его сторону, и мужчина, опасаясь, что тот его заметит, поспешил убраться от окна. Когда же он, спустя несколько мгновений, осторожно выглянул вновь, человек в плаще уже шел впереди остальных, и они направлялись прочь.       Барт последовал за ними.       Они шли, стараясь держаться подальше от больших улиц, лавируя между домами и переходя дорогу осторожно, оглядываясь по сторонам в поисках постовых — если на отдельных людей в столь поздний час они могли и не обратить внимания, два десятка человек уж точно привлекли бы его.       Проходя мимо домов и останавливаясь изредка, когда их лидер замечал постовых, они подобрались к самой границе своего старого дома — Черной Улицы. Там, пройдя немного вглубь, они зашли в один из дворов, и Барт последовал за ними. Он свернул в проулок, и резко остановился, как вкопанный — люди собрались у высокого, поросшего зеленью кованого забора, и маленькими группами проходили внутрь отворенных ворот.       Бартоломью вжался в стену дома, наблюдая за ними, и напрягался, когда кто-либо, как ему казалось в темноте, смотрел в его сторону. Тем не менее, даже если они видели его, никто не подал вида, и вскоре все рабочие скрылись за воротами.       Дождавшись, пока ворота со скрипом закроют, Барт подбежал поближе, пригнувшись. Он всматривался через забор, наблюдая, как множество людей заходят в старое здание внушительных размеров. Было похоже, что здание являлось домом когда-то, и там могла бы поселиться целая семья, но, как и многие другие дома заброшенного района, оно было покинуто хозяевами, и с тех пор так и осталось на Черной Улице, среди изгоев и бедняков. Там, внутри, горел свет, и Бартоломью поспешил к воротам, чтобы пройти внутрь.       Оказавшись во дворе, пригибаясь, и торопясь, чтобы его не заметили из окон, он подбежал ко входу в здание и заглянул в одно из окон. Там, оставляю одежду на многочисленных вешалках, мужчины в простых рубашках следовали по указке лидера, теперь стоящего у прохода в, видимо, гостиную. Барт пошел дальше по стене, к гостиной, которая представляла собой обширный зал, заставленный скамьями и стульями, направленными на лестницу на второй этаж как на некое подобие сцены или кафедры. Прямо сейчас другая группа людей, также двадцать человек, собирались уходить, пока его соседи занимали места.       Быстро пригнувшись и спрятавшись за кустом, Бартоломью дождался, пока уходящие покинут дом. Спустя минуту ожидания, когда он убедился, что больше никто не воспользуется главным входом, он вернулся к окну.       В этот раз он отметил хорошо одетого человека, стоящего на лестнице с руками на перилах. Это был седеющий мужчина, на одежде которого не было ни пылинки. Он был статным и красивым, хотя его глаза, казалось, отливали черным. Он терпеливо ждал, пока новоприбывшие займут свои места. В этот момент двое вошли в зал с другой стороны. Один нес большую металлическую чашу, занимающую обе его руки, а идущий следом нес графин. Когда чашу опустили на столик у основания лестницы и заполнили водой из графина, мужчины встали по бокам, и стоящий на лестнице заговорил.       Барт не слышал ни слов, ни голоса, но он вдруг нашел немыслимо трудным отвести от мужчины взгляд. Он подтянулся к окну, не заботясь о том, что его могут увидеть, и едва ли отдавая себе отчет в том, что делает. Он смотрел на его движения, на его мимику, на чарующие изгибы в его лице, и он чувствовал…       Интерес…       Влечение…       Ужас…       Мужчина говорил и говорил, и его неслышные слова разжигали пламя в груди Бартоломью. Страх переходил в раздражение, злобу, ярость… он знал, что у них есть враги. У них всегда есть враги. Он представлял другие народы, которые стреляли по ним на полях сражений. Он представлял офицеров, раздающих приказы, посылающих их на верную смерть без зазрений совести. Он представлял знать, чьи карманы полнились ворованными деньгами.       Они все одинаковы. Они все животные, жадные и жестокие, и все, что они хотят — жить на горе золота, оплаченного кровью. И кровь была единственной расплатой, которую они заслуживали…       Он представил оружие в своих руках. Ружье, нож, молоток. Он представил, как приносит боль тем, кто был счастлив окунуть в нее собственный народ…       …и в ужасе он отшатнулся от окна, едва не упав на землю. Он встряхнул головой, отгоняя жестокие мысли, отгоняя воспоминания о боли, о крови и смерти.       «Никогда больше! Никогда больше я не увижу боли и смерти, никогда я не причиню страданий другим! Это не мои мысли! Не мои!»       Он поднял полные ужаса, паники, глаза на окно и позволил себе еще раз взглянуть внутрь. Его соседи, друзья и коллеги сидели, не отрывая взгляда от мужчины на лестнице, что продолжал говорить, но на этот раз Бартоломью ощутил его влияние — будто мерзкая, холодная рука ухватила его разум, мертвая и гнилая, силясь выжать из него душу, разжечь в нем пламя ненависти и презрения.       Он увидел, как мужчина подошел к чаще и, засучив рукав на одной из рук, провел ногтем… нет, когтем по запястью. Черная как масло кровь потекла вниз, заполняя чашу, и он обратился к залу. Мужчина заговорил вновь, и его слова отдавались нестерпимым голодом в груди Бартоломью. Голодом и обещаниями силы. Он смотрел на темную кровь, и его рот заполнялся слюной.       В новой волне ужаса он отвернулся, и в его голове всплыли истории о вампирах, гипнотизирующих своих жертв и поивших их своей кровью, чтобы сделать из них послушных рабов. Ему захотелось взглянуть на мужчину поближе, на его губы, когда он говорит — Барт был уверен, что его зубы были острые как лезвия. Тем не менее, он решил не делать этого, боясь, что в третий раз он не сможет противостоять его гипнотизму. А потому он развернулся было, чтобы уйти, когда краем глаза он увидел, как его коллеги поднимаются со стульев.       Не в силах побороть интерес, он наблюдал, как каждый из них подходил к чаше и, взяв стоящий рядом кубок, пил разбавленную в воде кровь. Мужчина в дорогом одеянии с мерзкой улыбкой смотрел за ними, и его глаза были черны как ночь. Бартоломью увидел, как он кивает одному из своих приспешников, тех, что принесли чашу в зал, и тот развернулся, чтобы покинуть комнату. Ведомый любопытством, Барт отправился дальше, к следующему окну.       Он проследовал за мужчиной к одному из окон, чтобы с досадой обнаружить, что оно занавешено, и ни лучика лунного света не пробивалось внутрь. Оглядевшись, Барт заметил вход для прислуги и, проклиная свое любопытство, приблизился к нему. К его удивлению, дверь открылась без скрипа, пропуская его в темный, пыльный коридор. Под одной из дверей слева пробивался свет, и мистер Шелл поспешил к ней. Пригнувшись, он взглянул в замочную скважину, и его взгляду открылось новое помещение.       Это была небольшая комната, полностью расчищенная от мебели. Лишь обломки, грязные тряпки, обрывки бумаги и одинокая масляная лампа лежали в углах. Тем не менее, было здесь и то, что напугало мужчину — пол был залит кровью. Барт решил было, что пора уходить, когда одна из дверей в комнату открылась, и в нее прошел тот самый приспешник, что ранее покинул гостиную. Он тащил под руку побитого мужчину в серой рубахе с нашивкой — из тех, что, как слышал Бартоломью, с недавних пор ходили патрулями по городу. Наемник, как те, что нападали на жителей Черной Улицы всего несколько недель назад. Рубашка была изорвана и залита кровью, а сам мужчина болезненно постанывал. Доведя его до середины комнаты, приспешник бросил его на пол, после чего потянулся к потолку, тонущему в темноте.       Только тогда Барт увидел веревку, протянутую под потолком, одним из концов уходящую за поле зрения рабочего. Приспешник привязал веревку к путам узника, и, пройдя направо, где мистер Шелл его не видел, потянул ее, поднимая узника в воздух. Судя по его вздохам, это стоило ему немало усилий. Когда узник чуть ли не повис над полом, его тюремщик подошел к нему, с размаха впечатав ему кулак в бок, и, плюнув под ноги, удалился прочь.       Барт подождал несколько мгновений, после чего дернул за ручку. Дверь была закрыта. Он оглянулся по сторонам, но в коридоре он ничего не видел. В его сознании въелась мысль — сколько еще людей здесь пытали? Сколько из них умерли? Скольким людям принадлежит кровь на полу? Не в силах игнорировать эти вопросы, он выждал несколько мгновений — достаточно, чтобы приспешник удалился на почтительное расстояние, — и ногой врезал в дверь в области замка. Дверь выдержала всего пару попыток, и вскоре мистер Шелл выбил ее, спешно пройдя внутрь.       — Что… — простонал висящий на веревке наемник. — Кто ты? Что ты здесь делаешь?       — Что могу, друг, — отозвался Барт, оглядываясь. Когда он заметил крюк, к которому крепилась веревка, он подбежал к нему и, отвязав ее, позволил наемнику упасть на пол. Тогда, отыскав среди обломков острый кусок дерева, он поспешил к узнику, принявшись распутывать его пути, иногда помогая себе своим «трофеем». Когда он понял, что не успеет быстро снять путы с рук, он взялся за ноги, а когда с ними было покончено, помог мужчине подняться. Подхватив его за талию, мистер Шелл спешно направился к выходу.       — Элет Гейт, — выдохнул наемник. — Найди Элет Гейт. Расскажи, что случилось…       — Сам расскажешь, — твердо вымолвил Шелл. Он думал об этом — бросить его здесь. В назидание беспринципным наемникам. Но знание, что его будут пытать, а затем, вероятно, убьют, не давало ему сделать этого. Как он мог оставить человека на попечение монстрам?       Он был не из хилых, и, опираясь на его руку, наемник мог идти почти со скоростью здорового человека. Все, что нужно было Барту — дотянуть до ближайшего дозорного, и они будут спасены. Только бы дотянуть…       Он донес его до границы Черной Улицы, когда сзади послышались крики.       — Бросай меня, идиот, — выдавил из себя наемник. — Может, успеешь до дозорного…       Не обращая на него внимания, мистер Шелл упорно двигался вперед. Он свернул в одну из подворотень, надеясь уйти с улицы, а заодно — с просматриваемой местности. Выйдя на соседнюю улицу, он потащил узника дальше, прочь от заброшенного района. Совсем скоро впереди замаячили зажженные фонари, и Барт ускорился. Усталость настигла его — он был далек от своей лучшей формы благодаря спокойной, по большей части, жизни. Тем не менее, как бы ни сбивалось его дыхание, как бы ни болели мышцы и суставы, он двигался вперед, не позволяя себе останавливаться или выпустить из рук узника. Лишь когда спереди замаячила фигура постового, Бартоломью остановился и крикнул:       — Помогите! У меня тут раненый! Помогите!       Постовой остановился, чтобы взглянуть в их сторону, и Барт обернулся, вглядываясь в темноту улиц. Он увидел нескольких человек, смотрящих в его сторону издалека. Они наблюдали, пока постовой не приблизился к беглецам, и лишь тогда скрылись за поворотом.       — Во что ты ввязался, Уилл?.. — выдохнул мистер Шелл.              Это были непростые дни. Новости о нападениях достигли своего пика, и целые районы были окружены постовыми, все силы которых были направлены на то, чтобы сдержать бурлящую в жилах рабочих ярость. Они занимали дома Черной Улицы, они сколачивались в общины, они нападали на дозорных и наемников, чтобы отобрать оружие. Многие из них были ветеранами войны, и они не стеснялись использовать свой боевой опыт.       Истории доходили до знати о пытках, каким подвергаются попавшие в плен к бывшим рабочим, и до того потрескавшийся монолит города раскололся надвое. По одну сторону баррикад были обезумившие рабочие, а по другую — знатные лорды и леди, еще не успевшие сбежать из города, их люди и наемные войска леди Гейт.       План Безымянного предусматривал атаку демона на важные для работы города объекты. Однако он не предусматривал, что демон спустит на них своих цепных псов, своих одержимых. Но даже понимание этого не делало ситуацию лучше — как объяснить знати, кто, а вернее, что стоит за Черным Бунтом, как окрестили восставших лорды и леди — в честь Черной Улицы, с которой он расползался? Как заставить их поверить в демона, в одержимость, как заставить их помочь очистить души и разумы людей от заразы?       Самое эффективное, что могла сделать Элет — раскрыть им глаза с помощью ангела. Но даже это она не могла сделать.       «Столько лет, и ты до сих пор не можешь принять, что есть вещи, которые мы не можем контролировать. Трагедии, которые мы не в силах предотвратить. Мы не боги. Мы даже не духи. Вся наша мощь — прах на ветру. Мы не можем просто разбрасываться им. Даже если тебе или Зелид удастся заставить их выслушать тебя, они продолжат сомневаться. Те, кто все же поверит, будут в ужасе, и это сделает их лишь слабее перед демоном…»       Она привалилась к стене, вспоминая тираду Лоренса, позволив себе закрыть усталые глаза, и вздохнула:       — Что мы делаем здесь, Зелид?       Зелид подняла на нее понимающий взгляд, и хотя леди Гейт не видела его, она почувствовала ее руку на своем плече.       — Что можем, — тихо отвечала ей Зелид. — Думай о тех, кого нам удастся спасти, а не о тех, кого мы можем потерять.       — Если бы мы только действовали быстрее… — выдохнула леди Гейт, открывая глаза и заглядывая в глаза Зелид.       — Если бы не Шелл, — покачала головой Зелид, — мы бы так и не успели подготовиться к нападениям. Мы сделали, что могли, Элет. Ты сделала, что могла. И ты спасла множество людей.       Элет опустила взгляд, и Зелид не нужно было гадать, о чем она думает. Они видели улицы по пути сюда. Они видели баррикады, они видели уставших, измотанных солдат. Следы от пуль на стенах домов, многочисленные следы крови и ряды тел, укрытые тканью. Их маленький фронт сдвинулся под натиском одержимых ближе к главной площади, а затем поглотил ее и еще три района. Большая часть города, включая один из газгольдеров, были под контролем обезумевших людей, из чьих глаз стекали черные слезы.       Как будто этого было мало, по ночам они слышали крики и выстрелы, а наутро до них доходили истории о пытках, убийствах, изнасилованиях и похищениях. Что бы Мерзость ни сделал с людьми по ту сторону баррикад, теперь они походили больше на бешеных животных, чем на людей. И Зелид знала, что он бы усмехнулся, увидев их отчаяние. Два мира столкнулись на улицах, две разные полярности природы человека, ненависть, презрение и ярость бились о скалы выстроенного бессмертными мира, подобно воде, и этой водой они медленно размывали камни, грозя не оставить от скалы и следа — было бы время.       И у них было достаточно времени.       Подкрепления от королевы, запрошенные Лоренсом, прибудут не раньше, чем через две недели, а одержимым удалось захватить половину города всего лишь за пять дней. Единственной надеждой Элет, как и других знатных дам и господ, оставшихся в городе, была простота, с какой можно было бы защищать меньшие территории города, и то, с какой скоростью уходили припасы одержимых.       Но даже это сомнительное преимущество сводилось на нет тем ужасом, что испытывали солдаты перед врагом. Слухи о новой чуме и о трупах, плачущих черными слезами, разносились по строям солдат, и многие бежали из города, хотя большинство все еще оставалось, чтобы защищать свой дом.       — Нам пора, — произнесла Зелид, уловив, как звуки разговоров утихают в главном зале. Элет подняла на нее взгляд.       — Ты уверена?..       — Он не узнает меня, — покачала головой Зелид. — Мое лицо слишком изменилось. Даже Юна не узнала бы во мне свою дочь.       Элет молча смотрела на нее некоторое время, после чего выдохнула:       — Так странно. Я думала, я спасаю ее… но, в конце концов, ты здесь, в ее теле, и я не могу даже распознать ее в тебе.       — Ее душа давно покинула этот мир, Элет, — произнесла Зелид. — Ты и Меркурий долго держали ее здесь. Но она ушла. Она не держала злобы.       Элет отвела взгляд.       — Давай…— она запнулась. — Давай просто услышим, что ему есть предложить, и покончим с этим вечером.       Зелид кивнула, и они вместе отправились в главный зал.       Зал встретил их эхом тихих разговоров. Здесь не было пышной церемонии, не было обычных правил этикета, и даже одежда собравшихся была скромнее, чем можно было ожидать от собрания знатных дам и господ. Многие из них носили на лицах следы бессонных ночей, будь то мешки под глазами, наскоро замазанные косметикой, усталые глаза, или истощенный внешний вид. Они собрались не для празднования — на улицах гремела война, в которой каждый из них принимал участие, пусть лишь в качестве командиров или советников. Это был их город, город, который они любили, в котором они выросли. Многие из них улыбались при виде Элет благодаря лишь тому, сколько она сделала для того, чтобы построить этот кусочек ее идеального мира, пусть они и считали ее лишь одной из звеньев длинной династии Гейт… и Зелид не могла не чувствовать вину за то, что приложила руку к его разрушению.       Сам зал представлял собой хорошо освещенную галерею — это был холл одного из поместий Лоренса, который он любезно предоставил лорду Юргену Вудсмиту, когда тот попросил его о месте, где он мог бы обсудить дальнейший план действия. Сам Юрген находился недалеко от лестницы, ведущей на второй этаж. Он вел разговор с несколькими людьми, включая Лоренса, детали которого ускользали от слуха Зелид. Сам же лорд Вудсмит казался уставшим чуть сильнее, чем другие, хотя он продолжал стоять гордо и старался не показывать усталости.       Было в нем что-то, что цепляло Зелид, что-то, что она не могла определить. Он был горд, и он был статен, но это были не те качества, за которые Зелид… или, вернее, Виктория, помнила его. Ее отец всегда был добрым человеком, мягким и заботливым, даже в самые темные часы на его лице находилось место улыбке. Теперь же, когда он потерял не только дочь, но и жену, его лицо было сосредоточенным и сдержанным, почти жестоким. И Зелид не могла не чувствовать вину и за его трагедию.       — Что, ты думаешь, он предложит? — осведомилась Элет, проследив за взглядом Зелид.       — Скоро узнаем, — пожала плечами Зелид.       Прошло немного времени, прежде чем лорд Вудсмит поднялся по лестнице. Разговоры в зале постепенно затихали, и заинтригованные лица поворачивались к нему, стоящему над толпой. В этот момент Зелид услышала что-то. Что-то потустороннее, что-то холодное и ядовитое. Она огляделась по сторонам, силясь отметить что-то необычное, но сейчас все казалось неуместным, включая и сам званый вечер. Ее рука невольно потянулась под накидку, хотя на ее бедре все еще висел меч, который Элет отдала ей, а под ее накидкой пряталось новое вооружение наемников, — заряженный револьвер и граната, — на случай, если им случится наткнуться на демона или его одержимых.       Она стояла, вслушиваясь в окружающее, когда Юрген начал свою речь:       — Это значит многое для меня, видеть вас здесь, — уверенно начал он. — Элиту города, и последних его защитников и защитниц, — он учтиво кивнул группе дам в одном из углов зала. — Мы все отягощены не только вероломством людей, для блага которых мы стольким пожертвовали, но и трусостью наших общих знакомых, сбежавших из города при первых признаках проблем. Но мы остались. Вы остались. И я знаю, что вы останетесь здесь до последнего. Это, воистину, достойно… — он замолчал, потянувшись к поясу, и сняв с него свои часы. Открыв крышку, он взглянул на время, и его тонкие губы сжались и растянулись в улыбке. Он смотрел на них несколько мгновений, заставив некоторых из собравшихся кашлянуть, призывая его продолжить. И он продолжил, смакуя слова, выговаривая их медленно, и каждое его слово сочилось ядом: — Уважения. И восхищения.       Он окинул взглядом собравшихся.       — Вы все остались здесь, чтобы защитить свой дом. Защитить своих людей. Защитить свое будущее, ваши семьи и вашу власть. Вы остались здесь, чтобы воевать. Не против неизведанного, не против захватчиков. Так против кого же?       Зелид сжала руку Элет, почувствовав вдруг, как сложно ей отвести взгляд от стоящего на лестнице человека, как сложно сделать хоть одно осознанное движение. Он улыбался, но в его глазах, где-то глубоко внутри их черноты горело холодное, черное пламя ненависти. И она чувствовала, как она просачивается сквозь его слова, сквозь его голос, через его мелкие, острые зубы, парализуя ее, отнимая у нее ее разум…       — Нет ничего в этом мире хаотичнее человека, — продолжал он. — Нет ничего, что бы отвергало логику и предзнаменования столь яро, как то делает человеческая природа. Но вы были не единственными. До вашего рождения, до вашего возвышения, были другие. И все звали себя людьми, и все были разными. Другими. Никто не знал, чего ожидать. Войны? Мира? Ненависти? Любви?       Его губы медленно растянулись в фальшивой улыбке.       — Вы принесли все. Была любовь. Была ненависть. Был мир, и была война. Но было и то, чего никто не был в силах предугадать. Умения одного из десятка видов людей ненавидеть. Пока другие ненавидели боль и тех, кто ее приносит, вы ненавидели тех, кого вам было удобнее ненавидеть. Нет, и не было рецепта проще, чем бессмысленное насилие. Отделить нас от них. Обвинить их в каждом грехе, что только можно придумать, и вы придумали многие.       Он выдержал паузу, оглядывая собравшихся, чей парализованный взгляд устремлялся на него.       — Это был ваш величайший дар этому миру. Не боль, не геноцид, не война, даже не ненависть. Ирония. Вы использовали инструмент, помогающий выживать, чтобы убивать, насиловать, грабить, порабощать. Чтобы медленно вырезать части мира, что вы находили неудобными.       Он развел руки в стороны, улыбаясь все шире, пока его глаза чернели, и кожа вокруг его рта трескалась.       — Мне даже нет нужды обращаться к примерам. Прямо сейчас, будь то юг или восток, ваши воины убивают, грабят и насилуют тех, кто отказался быть порабощен. Вы заставили вымереть всех людей, кто были другими, и за кого вы взялись затем? Смогли ли вы остановиться?       Он засмеялся, не сводя взгляда со своей невольной аудитории. Каждый смешок отдавался раскаленной иглой в сердце и разуме Зелид, напоминая ей о невыносимых страданиях, о веках агонии и холодной, прогнившей ненависти.       — Вы лжецы. Вы убийцы. Это в самой вашей природе. Никто не знал, что вы принесете, и вы принесли грехи столь мерзкие, что убитые вами не могли не стать… — он улыбнулся, но на этот раз искренне, и кожа у краев его глаз потрескалась, осыпаясь засохшими кусками вниз, — мной.       Он сошел с лестницы вниз, направившись к выходу, и на ходу, шагая гордо и легко, демон произнес:       — Я обещал вам решение. И я принес его. Последнее, величайшее решение каждой маленькой проблемы вашего несущественного разума.       Он остановился в дверях, и прежде, чем захлопнуть их, произнес:       «Делайте, что вы делайте лучше всего»       С грохотом дверь захлопнулась, и на несколько мгновений наступила тишина. Элет вцепилась в руку Зелид, глядя вокруг пустым взглядом, таким же, каким глядели друг на друга окружающие. Жнец, едва почувствовав, как хладная хватка отпустила ее сознание, схватила леди Гейт и развернула ее к себе:       — Элет! Элет, ты слышишь меня? Ты сильнее этого. Ты можешь бороться с этим. Слушай меня!       Ее глаза, все такие же стеклянные, сконцентрировались на Зелид, и та не нашла ничего лучше, кроме как обнять ее, крепко, как могла.       — Это не твоя вина, — почти надрываясь, прошептала Зелид. — Не твои мысли. Слушай меня. Слушай себя. Ты знаешь, что ты выше этого, я знаю. Пожалуйста, не дай ему забрать тебя у меня. Он забрал уже достаточно. Элет, ты слышишь?       Замешательство появилось во взгляде окружающих, пока они осматривали остальных. Они задерживались на глазах, на каждом изгибе лиц, на груди женщин, и на их корсетах, и Зелид увидела отголоски черного, холодного пламени в их глазах…       — Я люблю тебя, — прошептала она, зажмурившись. — Я люблю тебя больше, чем кого-либо… что-либо. Прошу тебя, пожалуйста, не уходи. Не дай ему забрать тебя… я не выдержу этого без тебя…       В этот момент грохот со звоном разбитого стекла ворвался в помещение. Осколки разбитых окон врезались в стоящих у окон людей, повалив некоторых из них на пол, и крики боли поднялись в зале. Зелид пригнулась, потащив за собой Элет, и вместе они сели посреди зала. Несколько осколков пролетело мимо, и Зелид почувствовала, как один из них врезался в ее сапог — благо, кожа была достаточно крепкой, чтобы остановить его.       В следующий момент Зелид услышала выстрелы, сначала с улицы, затем — совсем рядом, в паре шагов. Оглушительный грохот не оставил на несколько мгновений ничего, кроме звона в ушах. Постепенно он затухал, отступая перед криками боли и ярости, смешивающимися друг с другом. Она почувствовала, как руки Элет легли ей на спину, прижимая ее ближе, и, позволив себе открыть глаза, посмотрела вокруг…       Кто-то держал в руках револьвер, кто-то — парадный клинок. Женщина в залитой кровью одежде сидела у окна, осыпая ударами лежавшего под ней мужчину — осколок стекла блестел в ее руках. Она ударила снова, и снова, пока не вонзила его глубоко в глазницу своей жертвы, и, обломив, оглянулась в поисках следующей цели.       Кто-то упал недалеко от них с тремя пулевыми ранениями в груди. Руки мужчины были запачканы кровью, и из его пальцев выпал инкрустированный рубинами окровавленный кинжал с золотой рукоятью. Кто-то положил руку на плечо Зелид и потянул ее в сторону.       Она среагировала быстрее, чем могла подумать, и ее рука нырнула за кинжалом под накидку. Вытащив оружие, она пронзила им руку, и услышала вскрик позади себя. Она отпрянула от Элет на мгновение, взглянув в ее ошарашенные глаза…       Глаза без следа черного пламени.       — Элет, пойдем! — потянула она женщину в сторону. — Мы должны уходить…       Тяжелый ботинок врезался в спину Зелид, и она вскрикнула, силясь подняться на ноги. Второй и третий удар почти послали ее на пол, когда она почувствовала, как рука Элет сползает ниже, к ножнам, к ее клинку.       Леди Гейт выхватила оружие из ее ножен и, поднявшись почти молниеносно, взмахнула мечом, перерезав горло нападавшему, отогнав собравшихся было вокруг него людей.       — Поднимайся! — Элет протянула Зелид руку, и помогла ей встать на ноги, после чего они направились к двери. Зелид вытащила кинжал, и, прижавшись спиной к леди Гейт, проследовала за ней.       Кто-то прыгнул на них сбоку, держа в руках разряженный револьвер — прямо за дуло. Элет развернулась как раз вовремя, чтобы полоснуть ему по глазам, после чего оттолкнула мужчину в толпу, и, схватив Зелид за руку, потянула ее прочь. У самой двери, на выходе из комнаты, Жнец успела заметить, как группа мужчин волочит по полу окровавленную, визжащую женщину, разрывая ее платье.       — Ты в порядке? — первым делом спросила Элет, когда дверь за ними захлопнулась. Не дожидаясь ответа Зелид, она вогнала лезвие меча в косяк двери. Спустя мгновение ручка двери задергалась, но клинок не позволял ей открыться. Затем в дверь врезались несколько раз, а затем, с новой волной криков и грохота выстрелов, прекратились и эти попытки. Внизу, из-под двери, растеклось кровавое пятно.       — Я так рада, что ты со мной, — Зелид заключила Элет в объятия, но леди Гейт остановила ее, высвобождаясь:       — Не сейчас. Мы не можем терять времени. Где демон?       — Он… — Зелид сконфуженно вздохнула, — он ушел за мгновения до того, как ты очнулась.       Элет прислонилась ухом к двери, вслушиваясь в творящийся за ней хаос. Спустя пару мгновений она отпрянула и, схватившись за рукоять меча, вырвала его из хватки дерева и протянула Зелид рукоятью вперед.       — Найди его. Дай этому… — слово, которым она назвала демона, заставило Зелид вскинуть брови в изумлении, — то, что он заслуживает.       Жнец кивнула, убирая оружие в ножны, и Элет вытащила из скрытого кармана револьвер.       — Ты собираешься обратно? — изумилась Зелид.       — Нет, — помотала головой леди Гейт. — Не сейчас. Я попробую усыпить их заклятием и вытащить Лоренса. После демона их разум не должен сопротивляться… в теории.       — Элет…       — Иди, Зелид. Мы не можем упустить его.       Зелид снова кивнула и, окинув Элет напоследок взглядом, развернулась и поспешила в сторону лестницы. Она, впрочем, не успела сделать и десятка шагов, когда леди Гейт окликнула ее:       — Зелид!       Она обернулась, и Элет произнесла, не сводя с нее взгляда, спокойно и серьезно:       — Я тоже люблю тебя. Возвращайся живой.              Первое, что она увидела, выбежав из здания, был дым. Он поднимался над районом, где располагался газгольдер, и перекрывал ночное небо, ловя на себе отблески пламени. Затем пуля просвистела у нее над головой, и Зелид поспешила пригнуться, бегло оглядываясь.       Улицы были заполнены гулом пожара, свет которого окрашивал их в красный. Гул перебивался лишь криками раненых, чуть реже — выстрелами. Тяжелый, едкий дым медленно расползался по улицам, выкарабкивался из подворотен и переулков, стремясь пожрать последние частицы воздуха, все еще доступные отбивавшимся на баррикадах наемникам и офицерам.       — Кто-нибудь, пошлите людей в поместье! — послышался голос одного из лейтенантов. — Найдите баронессу и графа! Быстрее, быстрее!       — Лирсэатлем, — прошептала Зелид, на мгновение прикрыв глаза.       Высокая фигура возникла у нее перед глазами. Черная гниль стекала с уголка тонких губ, теряясь в трещинах кожи. Он остановился, обернулся. Улыбка обнажила мелкие, острые зубы…       Жнец раскрыла глаза, и поспешила вниз по улице, через сады и беседки поместья Алдура, направляясь в сторону города — туда, откуда несло смрадом ненависти и презрения. По пути она миновала наемников, некоторые из которых попытались остановить ее, но Зелид лишь передавала им приказ лейтенанта: найти Элет и Алдура. Она не знала, узнавали они ее или просто впадали в замешательство, но дорогу ей преградил лишь один.       Он стоял посреди дороги, в клубах дыма, медленно опускающихся на город. Зелид почувствовала его. Его намерение, его ненависть… Наемник поднял руку, и Жнец нырнула в сторону, под прикрытие дерева. Раздался грохот, и пуля просвистела над Зелид.       — Что ты делаешь?! — раздался голос со стороны. — Она из людей баро…       С новым выстрелом голос замолк, и Зелид выглянула из-за укрытия. Стрелок не смотрел в ее сторону, и Жнец потянулась под накидку за своим револьвером. Он развернулся к ней как раз тогда, когда она нацелилась на него, но она не успела сделать выстрел — наемник дернулся с очередным грохотом, а затем повалился на землю. Опустив оружие, Зелид наблюдала, как двое мужчин подбегают к лежащему, и, пока один держал его под дулом пистолета, другой обезоружил и обездвижил стрелка.       — Где леди Гейт? — осведомился один из наемников, повернувшись к Зелид.       — В поместье, — отвечала Жнец, приближаясь. Она бросила взгляд на пытающегося вырваться мужчину, на рубашке которого расползалось кровавое пятно. — Вы сможете связать его?       — Думаю, да, — ответил наемник. — Он… одержим? Это правда? Демон?       Зелид бросила на него хмурый взгляд:       — Нет. Это просто магия, его разум полон иллюзий. Если удерживать его подальше от демона достаточно долго, он придет в себя. Что творится в городе?       — Ну… — наемник обернулся к огню газгольдера на мгновение, — черноглазые пробиваются через баррикады. Дозорные говорят, они окончательно обезумели, даже пули не останавливают их, если не убить их на месте.       — Не дайте им пройти в имение, — приказала Зелид, после чего указала на одержимого. — Не оставляйте его без присмотра, если хотите избавить его от демона.       — Мы сделаем, что сможем, — кивнул наемник. Кивнув ему в ответ, Зелид устремилась дальше, по следу демона.       Выбежав с территории поместья, она вновь обратилась к магии, и, определив направление, побежала вперед. На пути ей попадались наемники, но все, как один, были заняты — они убивали друг друга. Некоторые расстреливали трупы, некоторые дрались, избивая и пытаясь задушить друг друга, некоторые просто сидели в окружении трупов своих товарищей, схватившись за колени и раскачиваясь из стороны в стороны. Черное пламя догорало в глубине их глаз.       Посреди широкой улицы она остановилась, глядя вперед. Там высокая фигура стояла, убрав руки за спину. Он обернулся, и зеленый свет отразился в его глазах. Повинуясь его невысказанной команде, ветер разогнал дым вокруг них, и Зелид увидела его улыбку.       — Есть одна вещь, — произнес он, сняв с пояса часы. Раскрыв их, он развернулся и бросил их Зелид. Жнец поймала часы свободной рукой и бросила взгляд на вложенную под крышку выцветшую фотографию, с которой ей улыбались двое — Юна и Юрген Вудсмит. Она почувствовала, как сердце защемило, ее разум заполнился чужими воспоминаниями, но она тряхнула головой, прогоняя их. «Демон, — сказала она себе. — Это все, что важно сейчас. Демон». — Одна вещь, что я не могу отрицать в людях.       Его губы растянулись в улыбке, и кусок кожи отвалился с его лица, открывая почерневшую плоть.       — Люди пунктуальны, — сказал он. — Когда приходит время умирать, вы всегда готовы.       Зелид подняла пистолет, нацелившись на него, но вдруг поняла, что ее пальцы не слушаются ее — как бы она ни пыталась нажать на спусковой крючок, ее руки не двигались, будто онемев. Она попыталась потянуться под накидку за другим оружием, но руки будто свело судорогой. Страх и паника загорелись ярким пламенем в ее груди, и она почувствовала, как ей не хватало воздуха. Демон медленно, расслабленно приближался к ней.       — Я признаюсь, — говорил он, — я ожидал вас раньше. Я установил ловушки, я планировал поймать вас, я тратил силы и ресурсы, ожидая, когда же вы явитесь. Но вы оказались умнее, — он качнул головой. — Мне следует запомнить это. Никогда не недооценивать неудобство, которое вы приносите. Я знаю, я знаю, — он остановился в шаге от нее, и, протянув руку, взял из ее рук револьвер. Он взглянул на него с отвращением и восхищением, после чего продолжил, перехватывая оружие за рукоять: — …ты не человек. Но это не важно. Однажды человек — всегда человек. Ты, Хранитель, сборище двуличной погани, что называют себя демонами — вы все одно, — процедил он, приближаясь. — Жалкие животные, способные лишь ненавидеть. Ты знаешь, мне даже не пришлось взращивать ненависть в тех животных, что сейчас роятся, пожирая город. Вся их ненависть — их собственная. Мне нужно было лишь подтолкнуть их вперед.       Он прижал дуло пистолета к животу Зелид и нажал на спуск.       Первый раз…       Второй…       Третий…       Пелена боли застлила ее разум. Она опустилась на колени, уперевшись руками в землю, чтобы не упасть, но боль не прекращалась, волнами выжигая ее изнутри…       — Я тебя даже не узнал сначала, — склонился над ней демон. — Я ожидал увидеть то же лицо, что было у Виктории, но, я полагаю, в отсутствии ее души тебе было легче изменить его. Ох, и эти бессмертные, — он хохотнул. — Чьей была идее запереть их единственную надежду на спасение в теле хилой девушки? Лоренса? Безымянного? Селен?       Он поднял ее лицо за подбородок, вглядываясь в ее зеленые, светящиеся глаза.       — Ты собрала себя почти до последнего кусочка. Но ты слаба, Жнец. Слабее даже других посланников Аэйризель. И ты можешь поблагодарить за это своих друзей. Это была жалость, что остановила тебя? Изумительно, — он кивнул скорее сам себе, чем Зелид. — Простить тех, кто резал тебя на куски столетиями. Ты могла просто поубивать их в любом удобном порядке, но тебе нужно было обратить ритуал, тебе нужно было вырвать их души из моих рук… возможно, это не прощение, — он отвел взгляд, задумавшись. — Возможно, ты сделала это просто, чтобы позлить меня.       Он улыбнулся, возвращаясь взглядом к ней.       — Но не волнуйся, мой маленький ангел. Скоро ты воссоединишься с ними в агонии.       Зелид вскрикнула — новая порция нестерпимой боли расползалась от ее раны. Расползалась цепями, рвущими плоть лезвиями, расползалась колючей проволокой, оставляющей кровавые борозды в ее коже.       — Как утешительный приз, — прошептал демон, глядя куда-то за спину Зелид, над ее головой, — я позволю тебе увидеть, как я сдираю кожу с Элет, кусочек за кусочком. Возможно, такое воздаяние тебе будет по душе…       — Тлаал… — с усилием выдавила из себя Жнец.       Демон опустил на нее взгляд.       — Что?       — Тлаал, — повторила Зелид.       Пламя...       Она выбросила руку вперед, за спину демона, и, пока он оборачивался, схватила его за плечи, укрываясь им, словно щитом от выброшенной зажженной гранаты. Она пригнулась за его телом, и громогласный взрыв разнесся над улицами. Тело Юргена Вудсмита бросило на Зелид с такой силой, что ее откинуло прочь. Кусочки шрапнели просвистели в воздухе вокруг нее, вгрызаясь в стены домов, разбивая окна и двери, отскакивая от мостовой. Жнец бессильно повалилась на землю, глядя, как израненное тело демона всего в паре шагов от нее истекало кровью.       Она уперлась рукой в мостовую, силясь подняться, но Боль в животе новой волной агонии остановила ее. Вскрикнув, она согнулась, пытаясь зажать кровоточащую рану, разбивающую ее мир болью.       «Демон. Все, что сейчас имеет значение… демон…»       Она потянулась под накидку, и ее рука сомкнулась на кинжале. С некоторым трудом вытащив его из ножен, она вновь попыталась подняться, перевернувшись на живот, и со стоном, переходящим в плач, уперевшись в мостовую. Боль не помогала, ни от раны, ни от цепей и колючей проволоки демона, оплетавших ее туловище, и все же, спустя бесконечно долгие мгновения агонии, ей удалось встать на колени.       Тогда покрытые лезвиями цепи и колючая проволока зашевелились вновь.              Она увидела их. Сквозь пелену боли, она увидела стройную фигуру Элет, склонившуюся над ранеными телами. Она шептала слова на другом языке, и, повинуясь ее воле, раны на телах затягивались. Чуть поодаль, у лестницы, сидел Лоренс. Его одежда была залита кровью — чужой, не его собственной. Его взгляд был сосредоточен не на его соратнице, не на магической печати в его руках, и даже не на трупах и раненных, лежащих на полу. Он смотрел в пустоту перед собой, и перед его взором были все те же иллюзии — магия столь могущественная, что даже он не смог противостоять ей.       Он думал о ней.       Он думал о Зелид.       Он думал о том, как она обратила ритуал, думал о том, как, несмотря на все его действия, она не стала убивать их — не из мести. Его разум возвращался к ритуалу, к демону, к тому, что за собой несли слова, что они произносили…       «Из самых недр Мерзость, мы зовем тебя.       Мы зовем преданную. Мы делим ее кровь.       Мы делим твою кровь. Мы делим свою кровь…»       Он опустил взгляд на револьвер, что лежал в шаге от него.       «Из самых недр Мерзость, раздели со мной душу преданной       И даруй мне вечную молодость…»       Он потянулся за оружием и взял его в руки. Он открыл барабан, чтобы проверить патроны.       «…чтобы служить идее твоей»       Он усмехнулся.       «Он слишком силен»       «И я ослабил ее»       «Я умру вне ритуала. Я не смогу вырваться из хватки Мерзости. Но я смогу дать ей шанс.       Элет обернулась к нему с немым вопросом во взгляде, и Лоренс поднял на нее взгляд. Взгляд, в котором отражались все люди, которых он убил — половина зала. Взгляд, в котором не было и следа вины, но было понимание. Понимание того, что он должен сделать.       «Не дай нашему идеальному миру умереть невоплощенным»       «Лоренс!»       Она потянулась к нему, когда он приставил пистолет к голове, нажимая на спуск.              Зелид резко вдохнула, почувствовав, как ее тело наполняется энергией, как тогда, когда она лишала свои цели жизни. Крылья засияли за ее спиной, заливая вспышкой света мостовую, и она почувствовала, как стягивающие ее тело цепи и проволока треснули, порвались, осыпаясь на мостовую. Не только цепи демона — цепи, что наложил на нее Лоренс Алдур.       Боль отступила на второй план, и Зелид медленно, со стоном поднялась на ноги, возвращая себе контроль над своим телом.       Демон стоял перед ней. Тело Юргена Вудсмита было превращено в кровавое месиво. Его лицо, его грудь и живот были изранены, покрытые черной кровью кости торчали наружу из его груди, его лица, его рук и бедра. Он стоял, с трудом удерживая равновесие, и Зелид потянулась за мечом. Когда она отбросила ножны в сторону, демон сделал шаг назад, и его черная кровь начала наползать на раздробленные шрапнелью кости, формируя новую плоть…       Зелид шагнула вперед, за ним, едва не согнувшись от боли в животе. Стиснув зубы, она сделала очередной шаг, и ее глаза засияли, испуская зеленоватый дым. Она застыла, концентрируясь, отсекая боль.       «Даже без цепей ты лишь очередной человек»       Зелид не отвечала, двинувшись вперед.       Демон пригнулся, и его внутренности пришли в движение, наращивая броню из уплотненной плоти поверх его ран и уцелевшей кожи. Его черная кровь, стекая по руке, застывала в форме клинка, и когда Зелид бросилась вперед, взмахивая оружием, он поднял руку, отражая удар, отпрыгивая прочь.       Пластины из чего-то, похожего на кость, прикрыли его лицо на манер искореженного шлема. У него больше не было рта, не было глаз, но он видел все, и он блокировал, отводил и отбивал атаки Жнеца. Но и она не позволяла себе останавливаться.       Она атаковала с упорством, вкладывая всю свою волю в оружие, и зеленое свечение ее глаз отражалось на клинке, задерживаясь на лезвии, и разъедая «оружие» демона при ударах.       Он отпрыгнул, сделав быстрый выпад, и его клинок застывшей гнили полоснул по руке Зелид, но Жнец не останавливалась. Она ударила мечом, метя в стык его нарощенной брони, но меч уперся в нее, словно в кость, не в силах пробить ее. Она отскочила прочь, уходя из-под тяжелого удара демона, сделала шаг назад, уходя из-под широкого взмаха.       Теперь была его очередь наступать, и он бросился вперед, немая сила ненависти и презрения, истекающая собственной, гнилостной кровью. Он ударил сверху, заставляя Жнеца отклониться в сторону, и в тот же момент рванулся вперед. Его когтистая рука сжалась на горле Зелид, и он потянул ее на себя, вдавливая когти в ее плоть. Жнец поддалась, и он замахнулся клинком, намереваясь пронзить ее насквозь, когда ее кинжал врезался в его руку.       Лезвие из черного металла прошло сквозь плоть и кости, разрезая их, словно масло. Зелид дернула кинжал в сторону, и рука демона повисла в воздухе на ошметках плоти.       Он отступил, прижимая руку к себе. Следы его руки оставались на ее вороте — черная, сухая кожа, походящая на пепел. Ее кровь стекала из ран на шее и на животе, заливая ее одежду красным. Но она не пошатнулась. Она не отступала. Взгляд ее горящих зеленым глаз был устремлен на демона, и только на демона — ничего не существовало более для ангела смерти, кроме ее последней цели.       …и он отступил.       «Ты не можешь сопротивляться мне вечно!»       Зелид не отвечала, вновь двинувшись вперед.              На баррикадах, на заваленных трупами улицах, наемники и офицеры, личная стража и простые горожане стояли в рядах, отстреливаясь от наступавших на них обезумевших людей. Черные слезы стекали из их глаз, и, казалось, они совсем не чувствуют боли — нескончаемым потоком они наваливались на укрепления, вламывались в дома, останавливаясь лишь когда меткий выстрел лишал их головы.       Но их были десятки, сотни. На улицы опускался тяжелый дым, затруднявший дыхание, и наемники были вынуждены отдать приказ к отступлению — они бежали в страхе, подальше от пожара, подальше от черноглазых, или черных плакальщиков, как они называли их. Немногие оставались, чтобы помочь людям сориентироваться, будь то наемники или дозорные. Они бежали, и за ними по пятам шли безумные, жестокие, бешеные звери — ибо ту живую массу ярости и ненависти уже нельзя было назвать людьми.       Все, кто оказывался в их лапах, будь то мужчина или женщина, ребенок или старик, неизменно заканчивали свою жизнь в агонии. И наемники знали это. Страх питал их тела, заставляя бежать, отступать, бросать других.       До того момента, как крики ярости сменились криками боли.       Выстрелы грянули с новой силой, и обороняющиеся закричали — не в страхе, но в торжестве. Какая бы темная сила ни вела черноглазых на укрепление, она отступила — и они остановились. Они начали падать, пораженные пулями, начали бежать, прятаться в укрытия.       — Они отступают! — крикнул кто-то. — Бегут!       Эхо десятков голосов подхватило эти крики.       И бежавшие наемники, бежавшие стражи, остановились, оборачиваясь.       — Чего вы ждете!? — возвысился голос над солдатами. — Стреляйте! Отбрасывайте их! Вперед!       Наемники, вновь поднимая оружие, возвращались обратно на баррикады, и за ними следовали офицеры. По улицам пронеслись повозки, везущие подкрепления от поместья графа Алдура, и в головной повозке стояла баронесса Гейт в измазанном кровью уличном платье. В ее руках красовалась винтовка.       — Вперед! — кричала она командным голосом. — Тесните их! Тесните их прочь! Ради нашего будущего! Ради нашего города!              Он отступал, отбивая ее удары. Он сдерживал ее натиск, но не находил места для удара — каждый раз, когда он отводил очередной ее удар, Жнец замахивалась кинжалом, постоянно заставляя его защищаться. Демон отступил дальше, отпрыгнул прочь, и из его ран выплеснулась черная кровь, собираясь вместе в образ цепей и колючей проволоки. Он поднял почти отрезанную руку, и из нее вытянулись футы змеящихся звеньев и шипов, устремившиеся прямо к Зелид.       Жнец остановилась, отступив, и взмахнула мечом, но клинок тут же застрял в черном «металле», опутавшим лезвие мертвой хваткой. Демон дернул рукой, и колючая проволока поползла по лезвию к рукояти, к руке его противницы,       Жнец выпустила меч, отступая, и демон шагнул вперед, бросая меч на землю.       Цепи и проволока устремились навстречу Жнецу, и Зелид не оставалось ничего, кроме как отступать, все дальше и дальше, отмахиваясь от змеящихся отростков кинжалом — он обрубал их, оставляя следы раскаленного металла, ибо в убийстве духов было его предназначение.       Это продолжалось недолго, и Зелид вдруг остановилась, почувствовав, как цепи оплетают ее ногу. Прежде, чем она успела среагировать, демон дернул ее на себя, повалив на землю. Цепи потянули ее вперед, к демону, под змеящиеся отростки, и они навалились на нее, оплетая тело, конечности и шею, срывая с нее кожу и одежду, кусок за куском.       Она попыталась шевельнуться, но на каждое ее движение лезвия и шипы лишь вгрызались глубже в плоть, сжимая ее, заламывая ее. Она закричала, почувствовав, как отростки сдавливают ее предплечья, заставляя кости трещать, как они сдавливают ее грудную клетку, выдавливая из нее воздух, как они сдавливают ее шею. Демон поднял ее над землей, и в его костяном шлеме появилась полная мелких зубов пасть:       — Однажды человек — всегда человек. Слабый, ненавидящий, горделивый и жалкий.       — Для тебя этого будет достаточно, — донеслось из клубов дыма. — Огонь!       Грохот выстрелов разорвал подступившую на мгновение тишину. Цепи и проволока, оплетающие Зелид, лишь сжались сильнее, когда пули, одна за другой, начали впиваться в плоть демона, отталкивая его прочь. Она почувствовала, как ее сознание погружается во тьму, и изо всех сил старалась вздохнуть, пока цепи выдавливали из нее воздух…       «Я не заслуживаю тебя…»       Она застыла, и мир на мгновение перестал существовать. Грохот выстрелов и впивающиеся в кожу шипы оказались чем-то далеким, но мягкий и теплый голос Элет звучал спасительным маяком в ее темнеющем сознании… и она потянулась к нему.       «Ни твоего прощения, ни твоей любви… но ты подарила их мне. И я не могу найти слов, чтобы отблагодарить судьбу за тебя...»       Она взглянула вперед, на демона. На единственную цель, что имела значение, и позволила цепям рвать на себе плоть — лишь бы приблизиться к нему, лишь бы добраться…       «Но я знаю одно — если кому-то под силу одолеть эту… мерзость… то тебе»       Она взглянула на стоящее перед глазами лицо леди Гейт, и сделала шаг вперед. Цепи, оплетающие ее, ослабли, не в силах удержать ее рвущийся наружу дух, ослабли достаточно, чтобы позволить ей замахнуться кинжалом, и перерубить их, позволяя себе повалиться на пол.       — Леди Зелид! — наемник с ружьем подбежал к ней, протягивая руку. — Леди Гейт наказала нам найти вас. На всякий случай. Вовремя, а?       Он бросил изумленный взгляд на мешанину из гнили и костей, и Зелид, поднявшись, зашагала вперед.       — Постойте! — попытался остановить ее наемник.       Она лишь отпихнула его, поднимая с земли меч. Каждое движение отдавалось в ней болью — шипы и лезвия все еще вгрызались в ее плоть, и она больше не могла контролировать ее. В ее разуме звучал один голос, и это был не голос демона. Она зашагала вперед, ради нее. Она не оставит ее в одном мире с Проклятием Ада…       Наемник обернулся к остальным:       — Рассредоточиться! Не давайте этой… мерзости опомниться!       Зелид шла вперед, к своей цели. Она стиснула зубы, выпуская сквозь них напряженные стоны боли, но не позволяла себе остановиться, не позволяла себе расслабиться — не сейчас, не когда он так близко, когда ее клинок может дотянуться до него, стоит лишь вытянуть руку…       …очередная пуля врезалась в шею костяной брони демона, и ее осколки полетели во все стороны. Не теряя времени, Зелид рванулась вперед, и, с широким замахом, ударила мечом по открывшейся шее демона, вгоняя клинок наполовину в шею создания.       Он пошатнулся, открыв рот, чтобы зарычать, и Жнец подалась вперед, замахиваясь кинжалом. Когда черное лезвие пробило костяную броню, намертво застряв в черепе, она отпустила оружие и отступила.       Ноги отказались держать ее дальше, и она повалилась на землю. Ее взгляд не отрывался от демона ни на секунду, и она видела, как пламя вырывается из его ран, из-под его костяной брони, подобно бенгальскому огню, сыпя искрами и облизывая языками воздух.       Он закричал, и крик заставил собравшихся на улице наемников согнуться в агонии, закрывая уши. Он кричал, выпуская свою боль, выплескивая ее наружу горящим пламенем, и с ним закричали наемники, падая на мостовую.       Это длилось мгновения, непозволительно длинные мгновения, и Зелид казалось, что это никогда не окончится…       …когда все крики затихли. Демон упал на колени, и его изуродованное тело развалилось надвое. Изнутри его выжженной оболочки посыпался черный пепел, и Зелид почувствовала, как слабеют впившиеся в ее плоть лезвия и шипы…       …и только тогда она выдохнула, позволяя себе провалиться в темноту.