Блаженны нищие духом

Перед сегодняшней исповедью Андрей скверно спал. Он, зевая во весь рот, натягивал рубаху и поёживался. То ли от утренней зябкости, то ли от того, что себе положил сделать. Недавно их престарелый отец Онуфрий, у которого вся деревня крестилась, венчалась и отпевалась и который Андрюшу ещё толстощёким карапузом помнил, прочёл проповедь. Точнее провозгласил с амвона, помовая руками, как-то особенно вдохновенно. Там было и про то, что тело — сосуд греха, и про важность усмирения страстей, и про то, как дьявол облачает свой искус в самые соблазнительные формы, лишь бы христианин оступился… Возможно, в любой другой раз послушал бы Андрей, почесал бы в репе, да и решил, что кто не грешен на земле. Пошел бы себе дальше за девками на пруду подглядывать. Тоже вдохновляться, так сказать. Для ночного бдения. Но вскоре, прямо на пасхальное воскресенье, отец Онуфрий преставился. Говорят, что на Пасху райские врата всем открыты. Поэтому быть призванным к богу в эту неделю — признак особого благочестия и божьего промысла. Значит, прав был отец Онуфрий. Его осунувшееся лицо, обтянутое пергаментной кожей, всю панихиду молча укоряло Андрея: «Ты хоть раз на исповеди по-настоящему каялся, бесстыдник? Али поскорее за просфорой да кагором руки тянул? Думаешь, тоже сподобишься на Пасху помереть?» Воображение у Андрея было богатое. И разыгралось не на шутку. Так что когда от епархии им прислали нового батюшку, чтобы окормлять местную паству, паства эта в лице Андрея послушно потянулась на литургию. Идти очень не хотелось. Сапоги пылили по дороге, ноги заплетались, и честно говоря, очень хотелось позорно сбежать. Андрей упорно шагал к храму, потому что понимал: сбегу сейчас — никогда не исповедуюсь. А там и черти с вилами в воображении паскудно перемигивались и зазывали его к себе. Очередь на исповедь была недлинная. Видимо, многие прихожане решили обождать, присмотреться к тому, кого из города назначили, прежде чем ему грехи свои нести. И только Андрюха как деревенский дурачок. Но куда уж отступать… Позади, конечно, не Москва, а Псковская губерния. Но обещал же себе! Слово дал, что исповедуется. А уж если самому себе верить нельзя, как жить? За такими невесёлыми мыслями потихоньку подходила очередь Андрея. Постепенно продвигаясь в течении людской толпы, он все лучше видел священника. Может, и ничего. В воображении отец Михаил рисовался как архангел Михаил с икон. А тот был с карающим мечом и таким суровым взглядом, что никакого меча не надо. Андрей знал, он его украдкой перерисовывал. Как впрочем и почти все образа скромного иконостаса и даже цветочные узоры со стенной росписи. Настоящий отец Михаил был на удивление молодой. Уж точно не отец Онуфрий. Наверное, лет сорок ему было. Длинные волосы с проседью собраны в хвост. Аккуратная бородка. Но главное, глаза добрые. Может, и ничего страшного. Облачён он был скромно — в черную рясу. Зато епитрахиль красивая — золото на голубом. Глаза ещё темнее на её фоне казались. Дались же ему эти глаза. Когда подошла его очередь, Андрей потоптался, да и сделал большой шаг вперёд, к аналою. — Слушаю тебя, раб божий… — отец Михаил замер, ожидая имени. Только начинал осваиваться с приходскими книгами. — Андрей я, Сергеев сын. Конюх я здешний. — Ну что ж, конюх — это хорошо. Всякая тварь да хвалит Господа. Лошадей, значит, любишь. Ну что ж, с чем пришел сегодня? Что тревожит совесть твою? — Гневлив я. И сквернословлю много. На конюшне ведь как? Не окрикнешь мальцов — они такого наворотят. Так коня стреножат, что он чуть не валится. Или сами прямо позади сноровистой кобылы лезут. А если им копытом в грудину? Так и окочуриться недолга! — Андрей, как всегда, увлекался за разговором о конюшне. А сейчас речь текла, как паводок, затапливая все вокруг, включая собеседника. Отец Михаил примирительно покивал, давая мальчишке время отдышаться. Что ж. Почти все прихожане начинают с мелких грешков. Почти и не грехов даже. «Ой, так я скоромного поела в пост. Это ж меня кума угощала. Я думала, там картошка с луком только. А там шкварки! Ой как вышло, батюшка! Не знала я, вот те крест». «Слаб мой дух, батюшка, стал. Сплю я до полудня, пребываю в лености и безделии. Раньше, помню, с петухами не вставал — уже в поле шел. А теперь как бес попутал. К земле тянет. Видно, недолго мне осталось эту землю топтать». Юношу было немного жалко. Он уж и про леность свою рассказал, и про то, как барину дерзил (барин — святой человек, судя по тому, что история не окончилась розгами), и про то, как приворовывал. На истории о том, как этот молодчик ножом скоблил себе соль с лошадиного солонца в миску картошки, во-первых, захотелось есть. Во-вторых, отец Михаил сдержался и не возвел очи горе. Чтобы не впадать в самодовольство. Откуда крестьянам знать, что и как рассказывать на исповеди. Они семинарий не кончали. Это его задача — мягко направить, где-то объяснить, где-то поддержать, а где-то и охолонить. Отец Михаил нагнулся ближе к исповедующемуся. Чуть не перестарался и не стукнулся лбами. Его рука спокойно и покровительственно лежала на епитрахили, накрывшей Андрею голову. — Андрей, послушай, я не верю, что ты из-за этой соли терзаешься, ночами не спишь. На исповеди нужно рассказывать то, что у самого занозой в душе сидит, да в темноте и молчании только гноится. Бог тебе поможет и тебя вразумит. Бог есть свет, а на свету все легче становится, понимаешь, да? Батюшка замолк, давая юноше время обдумать услышанное. Да и никогда это не легко, по-настоящему в грехах каяться. Под его рукой конюх немного втянул голову в плечи, словно хотел спрятаться. И уже совсем другим, глуховатым голосом продолжал: — Рукоблудием я занимаюсь. Много. И остановиться не могу. Чуть что, на второй этаж амбара лезу. Там просто… Никого нет больше. Чтоб не увидели. И сено есть, чтоб лечь… — Андрей почувствовал себя особенно жалким. Что он несёт? Зачем батюшке знать, куда он там ложится, чтоб руку в портки запустить? — Как бес попутал! Хотя какой бес… Сам ведь я на озеро за девками таскаюсь, никто в поводу не тянет. И смотрю на них. Голых. И рисую, — как-то совсем уж тихо прибавил Андрей. Голова дальше в плечи не втягивалась. Оставалось надеяться только на чудо божье, чтобы доски под ним проломились и он не провалился под пол. — Рисуешь? — Голос отца Михаила был не осуждающим, а скорее растерянным. — Да, я рисовать умею. Мне барин даже альбом подарил. Я почти всех святых уже перерисовал. Ну и… Вот. Не только святых. Но и девок дворовых. Ой, это же, наверное, святотатство получается! — Андрей, казалось, только сейчас осознал глубину своего морального падения. — Святотатство не святотатство, ты мне лучше вот что скажи. Девок этих без спросу трогаешь? — Да какое без спросу! Что вы, батюшка! Я разве насильник какой! Да и вообще… Никак я их не трогаю, — уши у Андрея горели так, что грозились прожечь епитрахиль. Отец Михаил продолжал свой допрос каким-то деревянным сдавленным голосом: — А лошадей у себя на конюшне не трогаешь? Андрей аж взвился: — Да как можно, батюшка! Что вы говорите такое! И тут отец Михаил неожиданно проворно нагнулся к нему под епитрахиль. Говорил он сдавленным шепотом, потому что его душил совершенно непотребный, не приставший его чину, безудержный смех: — Андрей, ну прости меня, дурака старого. Вижу же по тебе, что ничего зазорного не делаешь. Но пойми — ты парень молодой, горячий. Не в шестнадцатом же мы веке, чтобы ты мне про каждую девушку рассказывал, которая у тебя плотские мысли вызывает. Эдак мы до вечера не разойдемся. Андрей глядел в искрящиеся от смеха глаза и мог только рот открывать да закрывать преглупо, как выловленная на берег уклейка: — А, а искус? И это, как его… Блудное раззжение? — Олух ты царя небесного, Андрюша. Откуда только слов таких набрался. Отпускаю твои грехи. Иди с миром. Лучше у барина с кухни впредь пастилу не таскай. И с помощниками своими будь поласковей. Андрей весь пунцовый вынырнул из-под ладанного морока и действительно пошел с миром. Да так пошел, что скорее побежал. Ринулся в боковой притвор, и только там понял, что чуть не сбежал с причастия. Олух, как есть олух. Сердце стучало где-то в ушах и вторило гулу песнопений. Вроде отстрелялся — можно теперь и не бояться. Но все равно было боязно. Или волнительно. Или как-то неуловимо неправильно. Вместо того, чтобы сверху его властным голосом распекать да стращать, батюшка над ним посмеялся. Или с ним? Рядом так стоял — одним воздухом дышали. Да и не так много этого воздуха под плотной расшитой тканью. Батюшка ему грехи отпустил, но так удивительно, как будто наоборот благословил на рукоблудие. «Иди, сын мой, и блуди, хошь в сене, хошь без сена. У нас тут не шестнадцатый век», или как он там сказал. Андрей постарался сам взнуздать свои непотребные мысли и направить их в нужную колею. Вот. Можно смотреть на икону Пантелеимона. Целитель. Пусть и его исцелит от мыслей похотливых. И всё-таки какие батюшки бывают смешливые! Он сам теперь не знал, как себя чувствовать. Хотелось то ли лицо в ладонях прятать, то ли с отцом Михаилом на пару хихикать, как пострелята малые после шалости, то ли ещё какую шалость учудить. Только пока непонятно какую.

***

Следующие дни погрузили Андрея на новое дно. Он в детстве с папой ловил рыбу и с недоверчивым удивлением смотрел на камбалу, плоскую как блин. А сейчас он её понимал. Его расплющило и давило, давило, давило, загоняло в какие-то новые неизведанные глубины. Порока? Богохульства? Ереси? Он и сам пока не разобрался. Но за последние три дня он семь раз подрочил на местного батюшку. По обрывочным воспоминаниям из церковно-приходской школы были такие особые грехи, вопиющие к богу об отмщении. Довольно краткий и ёмкий список. Умышленное убийство, содомский грех, притеснение нищих, вдов и сирот, лишение платы работников, оскорбление родителей… Вот у него был содомский грех, наверное. Андрей никогда не уточнял, что именно в него входит. Вроде и так понятно, что девок портить по сеням нельзя. А вот если приснилось, что он на коленях перед батюшкой кается, истово, в слезах и соплях весь, а потом, даже не утеревшись, ему под рясу лезет… Жадно, как дворовая шавка в приоткрытую дверь на кухню ломится. Вот это уже содомский грех? А если весь потный и липкий проснулся? А если потом ещё раз продолжил и за прикрытыми розовыми веками само вставало доброе знакомое лицо? Помнил в подробностях, как будто не пять минут его знал. Задумчиво сведённые брови. И глаза слишком проницательные. Как будто ты только рот на исповеди открыл, а он уже все про тебя знает. И сейчас пошутит, но не зло. Пожурит чуть-чуть и отпустит. Андрюха ведь и правда после исповеди летел, как бумажный змей, едва касаясь ногами земли. Пока не пал ещё ниже. Было несколько чудовищных картинок в голове, от которых хотелось зарыться в стог сена и выть там от стыда. Может, кто из прохожих испугается воющей нечисти да заколет вилами не глядя. Право слово, было бы легче. Не пришлось бы вспоминать. Во-первых, Андрея в хихикающем отце Михаиле почему-то проняло отсутствие передних зубов. Ну эка невидаль! Кузнецу однажды болванка в челюсть прилетела — он так же щеголяет. А уж у скольки приятелей просто кривой-гнилой частокол во рту! Ещё осталось шамкающего деда Егора себе представлять. Фу, пакость какая! Но образ священника, простодушно растянувшего губы в улыбке и открывающего голые десны, почему-то не давал покоя. А что если протянуть палец и погладить там? Где-то на этой мысли Андрей делался пунцовый, как свеклой натёртый, и наяривал сильнее. Приехали, как говорится. Станция Вырица, конечная. Дальше только непролазное болото похоти и стыда. Во-вторых, остро стоял вопрос батюшкиного облачения. Андрей даже сказал бы, крепко стоял, по нескольку раз в день. Сколько ж можно! Сотрётся же все. Как будто снова этот мучительный переход от мальчишеского поросячьего визга в баритон, первые колючие волоски везде, первый срамной сон. Беда с рясой была в том, что под ней можно было представить себе что угодно. Вот вообще все. Андрей искренне пытался себя остудить. А вдруг у него нога сухая? А вдруг у него шрамы страшные, как будто в молотилку попал? А вдруг чирьи вот прям на жопе? Андрею было отдельно неловко, что он пытался представить себе несчастного батюшку нелепым и убогим. Хотя нелепым и убогим тут был только он. Но даже такие суровые методы не помогали прийти в себя. После чирьев на жопе сразу рисовалось, как Андрюша по доброте душевной промакивает их тряпицей, вымоченной в ромашковом настое. Прямо как бабка Агафья завещала. Ну могло же быть такое, что батюшке занемоглось, а его помочь послали? Внук знахарки, как никак. Там ещё сырую картошку хорошо прикладывать. Рука в штанах только ускорялась. В-третьих, картины адского пламени, которые изначально привели его на исповедь, больше не помогали бороться с наваждением. Бесы только лукаво щурились и прикрывали глаза копытцами. Ой, стыдобааааа… Даже нам такого, Дюх, в голову не приходило. Ну ты учудил! Как будто он пришел поздним вечером в приходской дом, повесил голову, повинился как на духу да и говорит: «Прости меня, отче, ибо я согрешил». А отец Михаил накладывает на него за это епитимью. По всей строгости. На лавке. Поясом своим. Хотя какой, прости Господи, пояс? Он же у батюшек тканевый, а не кожаный. Андрей был готов самолично хоть в зубах свой хлыстик для выездки принести. Прощения Андрей у Господа, конечно, не за то просил. Ну или почти сразу смирился, что видения, сжимающие огненным обручем и голову, и грудь, и пониже, уже никак не отмолить. Физически остудить себя получалось с переменным успехом. В перерывах между кормлением, выгулом, чисткой денников Андрей бегал к огородному колодцу и опрокидывал себе на грудь ведро ледяной воды. Объяснение даже придумывать не пришлось. Барин его выписывал иностранные журналы и всех наставлял закаляться по Брему. Среди крестьян такие живодерские методы не прижились. А Андрюха вот ходил теперь в любимчиках. Образец для подражания. Знал бы барин, зачем он так плоть укрощает, выпорол бы прямо на родной конюшне, а то и в острог. Одно дело просто мужеложество, а другое дело всё-таки духовное лицо осквернять. На службы Андрей ходил, чтобы не вызывать подозрения, но чересчур не усердствовал и скромно прятался за колонной. Исповедоваться больше не подходил. Подошёл уже один раз, спасибочки. Наверное, все бы так и улеглось, наваждение бы отступило. Но после трогательной проповеди о милости Божией, которую Господь от щедрот своих даёт даже самым вероломным грешникам, готовым каяться, отец Михаил осмотрел разбредающийся приход и вдруг сцапал Андрея за рукав. Как жеребца за недоуздок. — Андрей, пойдем — поговорим с тобой, — голос, хрипловатый от проповеднического усердия, подкосил его. Андрей обречённо шёл за батюшкой, как ягненок на заклание. «Ну вот и все», — билось в голове басовым колоколом. Почему-то он был уверен, что отцу Михаилу хватило одного взгляда, чтобы все понять. Священник провел его направо, по коридору и в боковую дверь в ризницу. Раньше Андрей тут не бывал. Приятно пахло ладаном, свечами, пыльной тканью, бумагой. Повсюду висели облачения на каждый праздник и каждый вид службы. В обычном состоянии Андрей бы уже запоминал все цвета, серебряные нити, петельки, цветочные узоры нарукавников. Но сейчас было не до того. Он стоял потупившись и разглядывал рассохшиеся половицы, как будто был плотником, а не конюхом. И тут отец Михаил его удивил: — Прости меня, Андрей, пожалуйста. Я же вижу, что ты обиделся. Как прокаженного меня обходишь. Я недостойно себя повел на исповеди. Не время это для шуток. Мне было бы очень жаль, если бы моя глупая выходка отвратила тебя и от церкви в целом. Бог не виноват, если у него служители сами грешные. — Да какой вы отец Михаил грешный? Что вы говорите? — Андрей, наверное, тебе эта мысль не приходила в голову. Но в священники идут обычные люди, из плоти и крови. Священник может помочь исповедующемуся справиться с грехом в той мере, в которой сам с ним знаком. Андрей от удивления аж крякнул. И забыл в пол смотреть — уставился на батюшку, как будто тот отрастил хвост и пару рожек. — Ну это вы складно говорите, но не заговаривайтесь уж. Вы исповедуете и убийцу, и прелюбодея, и пьяницу подзаборного. Не рассказывайте мне сказки, что с утра вы перед службой изволите откушать водки, оприходовать полковничью жену, а самого полковника застрелить на дуэли! — Андрей был горд своими неопровержимыми аргументами и даже руки на груди сложил победоносно. Как у барина один офицер на портрете в столовой. Отец Михаил слегка порозовел щеками и жевал ноготь на большом пальце, как бы решая, что и как уместно рассказывать мирянину. — Нет, конечно. Но понимаешь, мне надо в своей душе знать, что такое раскаленная ярость до трясущихся кулаков, что такое жажда ударить, что такое жажда обладать, что такое жажда забыться во хмелю и не чувствовать больше невыносимого. Иначе я не отпускаю грехи, а сужу их. А судья только один есть, и он без нас разберётся. Не хватало ему только меня с грехом гордыни. Внезапно очень серьезный Михаил (одухотворённый даже, хоть иконы с него пиши) улыбнулся хитро — чисто лисица цыпленка заприметила — и расхохотался. — Ну а ещё, знаешь, до семинарии у людей тоже жизнь есть. И между прочим, в семинарии совсем не ангелы непорочные. Глаза у него смешливо щурились, рот кривился, чтоб не расхохотаться снова. Как будто ему там мыши под рясу залезли и хвостами щекочут. Андрей как-то отстраненно подумал, что хотел бы быть мышью. Пускай даже бедной, церковной. Только бы у батюшки под мышкой себе гнездо свить. Мышка под мышкой… Андрей бредил про себя, и пылал оттопыренными ушами, и кусал себя за язык, чтобы что-нибудь снова не ляпнуть. Но теплый взгляд Михаила (окстись! Отца Михаила!) что-то внутри подтапливал. И слова сами вырывались, как весенняя грязь сносится паводком. — К барину приехали на Яблочный спас все губернские. Праздник, стол, шутихи, все как полагается. Ну и охота заодно. Так вот, пока одного грузного господина на жеребца подсаживал, стащил у него кошель. Там прилично серебра было. На кандалы бы мне хватило, если б поймали. За конюшней закопал. А потом потихоньку в город ездил — краски с альбомами покупал да… трубочки с кремом, — Андрей осекся, потому что история его дерзкого авантюрного воровства превратилась из-за этих дурацких трубочек в мальчишескую проказу. Отец Михаил даже голову на бок склонил. И посмотрел так ласково, мол, тоже мне, нашелся Соловей-разбойник — сладкоежка. Но идиотскую опасную игру почему-то подхватил без объяснений. — А я когда-то, ещё в бытность в пажеском корпусе, в учительскую пробрался и там из сюртука учителя пару купюр и нагрудные часы вынес. Недолюбливал я математика нашего. Думал «Ужо я тебе покажу, что считать умею». Скандал был грандиозный. Но виновника не нашли. Иначе бы ещё тогда отчислили. Андрей смотрел на батюшку округлившимися глазами и хватал воздух ртом. Снова он рыбина какая-то, на берег выдернутая. И брякнул: — А на что потратил? — А я так перетрусил, что в реку сразу кинул, — Отец Михаил мягко и чуть грустно улыбнулся, совсем не стесняясь признаваться ни в воровстве, ни в трусости. Где-то ближе к затылку у Андрея зудело невероятное: их сельский батюшка, седоватый, беззубый, мирный, как овечка, когда-то в Пажеском корпусе учился. В Петербурге! А его ещё и отчислили! Это надо было уложить в голове. Как бельё в дорожный кофр, который все никак не закрывается. Но это потом. — А я… А я… Однажды прогулял в кабаке и деньги, и седло свое, и уздечку свою лучшую, тисненую. Пришлось домой без седла ехать, голяком. А Воронёнок мой резвый. Весь зад себе отбил, а отец потом ещё розгами добавил. Наверное, не стоило в разговоре со священником упоминать какие-то части тела. Уд, зад, яйца там. Во избежание. Тут Андрей переступил с ноги на ногу и на всякий случай сложил руки перед собой уже пониже, там, где разливалось подозрительное тепло. Отец Михаил, вероятно, ничего не заметил, потому что от таких откровений закатил глаза горе, вздохнул тяжко и устало сел на скамью. Смотрел он как-то странно. И грустно, и весело, и горько как будто. — Андрюш, не этим бы тебе со мной меряться. Меня из Пажеского за пьянство поперли. Как будто по щекам отхлестал. И нежное прозвище, и серьёзное пьянство в прошлом, и ввёрнутая нарочитая грубость, какой не ждёшь от батюшки. Хотя от такого батюшки уже непонятно чего ждать. Андрей чуть не хихикнул, вспомнив ярмарочного чёртика из табакерки. Прелестная вещица — доярка чуть в обморок не грохнулась. Вот и он сейчас как та доярка. В ризнице будто не осталось воздуха. Только плавающие цветные огоньки лампадок, обрамляющие загадочное лицо перед ним. Андрей объезжал лошадей и точно знал, что если уж конь понес, то все, пиши пропало. Закончится все в лучшем случае переломанными ногами. Его сейчас неумолимо несло. — А я… А я… А я, наверное, содомит. Я с той исповеди ещё больше себя трогаю. И думаю при этом о тебе. И о том, как каяться буду. И о том, как ты меня накажешь. Отец Михаил подскочил на ноги, как на пружинах. И в три широких шага встал к Андрею вплотную. На ухо прошептал: — Ну как, нравится каяться? — Очень. Где-то в самой середине груди открылась черная воронка, которая ждала, что вот сейчас, через секунду, все оборвется. И его в лучшем случае погонят взашей. Михаил обхватил его вихрастую голову ладонями, чтоб тот не отворачивался и не отводил взгляда. Чтобы точно всё увидел. — Знаешь, я, наверное, тоже содомит. Только я содомит-тугодум. Я вначале не понял, а сейчас наконец все ясно, — и погладил пальцем бровь, будто по строчке книги провел. А потом поцеловал. Андрей вообще что-либо перестал понимать. Наверное, легче считать, что это сон. Сонный демон ему на грудь сел, дыхание спёр и в лицо безумием дунул. Потому что Андрей, не отрываясь от губ, жался к Михаилу всем телом, впечатываясь в рясу, чтобы хоть на ощупь угадать, что же она скрывает. По-хозяйски стянул ленту с хвоста и запустил пальцы в рассыпавшиеся волосы. Где-то тут отец Михаил опомнился и отстранился. У Андрея холодно ёкнуло в груди. — Тише-тише, все хорошо, милый! Не бойся. Я только дверь закрою. «А, точно, содомит — тугодум, но благоразумный», — подумал Андрей и чуть не захихикал истерически от своей глупой детской шутки. Но тут же помрачнел. — Миииииш?.. Мне очень не хочется напоминать… Но как получается, что ты и содомит, и священник? Я не хочу, чтобы ты из-за меня грешил. Горе тому человеку, через которого соблазн приходит, вот это всё… Отец Михаил тяжело вздохнул и принял самый серьезный вид. — Понимаешь, Андрей, ты связался со страшным человеком. Не только содомит, но и еретик. Сколько я ни читал святых отцов, ну не понимаю я, в чем грех — на кого-то любоваться, или себя потрогать, или с кем-то вместе удовольствие разделить, если оба хотят. Если девушка, то конечно, надо разумно себя вести, чтобы жизнь ей по беспечности не испортить. Но вот ты (глаза стрельнули пониже пояса) явно не девушка. Жизнь мы друг другу не испортим. — А если узнают? — Вот поэтому я и закрыл тяжёлую дубовую дверь ризницы в пустой церкви на ключ, который есть в единственном экземпляре и лежит сейчас у меня в кармане. Я не дурак. Иди ко мне целоваться. И Андрей пошел. Он как-то сразу принял объяснение Миши. Называть его отцом Михаилом сил больше никаких не осталось. Стало легко и просто. Я не грешу. Он не грешит. Никто не узнает. А если и грешим, то вместе же. Вместе потом будем в одном котле сидеть. А значит, не так и страшно. Андрей тыкался губами куда доставал, слепо, как телок в корову. Ухо, лоб, скула, бородка, губы, снова губы. Руки тем временем расстёгивали мелкие пуговички рясы. — Миш, ну что это за напасть! Вас так облачают, чтобы точно никто не ввел во грех? Миша с сожалением прекратил чесать Андрею голову и стал помогать разоблачаться в четыре руки. — На рясе обычно тридцать три пуговицы, которые символизируют тридцать три года жизни Христа. Андрей про себя выматерился и пожалел, что Христос так долго коптил небо. Озвучивать это мудро не стал. Увидев под рясой подрясник, чуть не зарычал. — Это ещё что такое? — Подрясник, — пояснил Миша, загоготав в ответ на смертоубийственное выражение лица напротив. — А под подрясником будет подподрясник? Ты не батюшка, а капуста. — Это ты ещё праздничных облачений не видел, — но религиозные объяснения были прерваны настойчивыми укусами. В плечи. Прямо через подрясник. Жаль, что в шею нельзя — видно. Видно было, что раб божий Андрей — человек нетерпеливый, самонадеянный и дерзкий. Он задрал подрясник чуть не до груди, приподнял Мишу и усадил его на стол. А сам устроился на скамье между голых ног. От обуви тоже предусмотрительно избавился, зашвырнув куда-то в угол. Отец Михаил осоловело мигал и не мог прийти в себя от такой прыти. Андрей не мог прийти в себя от того, что на отце Михаиле не было белья. Он только проблеял: — А как же это? — Да рукой помахал вокруг чужого уда вместо слов. — Да так вот. Знаешь ли, больше не было сумасшедших, которые бы мне под рясу лезли. — Хорошо, — прозвучало это мрачно и довольно. Ещё только других сумасшедших тут не хватало. Свои есть. Две штуки. Андрей был порывистый. Смелый, но наскоками. У него так ахалтекинец один бегал. На короткую дистанцию — искры из-под копыт, мыло клочьями летит с боков, белки глаз сверкают. А вдолгую — ну никак. Даже середнячки его обходили. Вот и сейчас, усадив наполовину голого попа на деревянный стол, Андрюха себя почувствовал дубиной стоеросовой. Что делать дальше, он понятия не имел. Робел страшно. Настоящая дубина, конечно, была между ног у отца Михаила. Но об этом конюх предпочитал пока не думать. Даже глядел туда только искоса, урывками. Легонько дрожавшими руками прошёлся под тканью по бокам, по груди, повыше к шее и продолжил целоваться. Как целоваться, он хоть знал. Спасибо Алёне-огороднице. Он с ней за амбаром иногда обжимался. Но там-то все одетые были. А тут перед ним мужик. Прямо настоящий взрослый мужик. Ещё и каланча. Пока отца Михаила скрывала черная ткань и овевал дух смирения и благочестия, Андрей не полностью понимал, во что ввязался. А сейчас, шаря руками по широкой спине, чуть похныкивая от кусачих клыков Миши на губах, на языке, на ухе, на шее — да что ж такое! Упырь какой-то, а не батюшка! — Андрей прочувствовал, что его могут этими лапищами заломать и не заметить. Шёл медведь по лесу, потоптал годовалый саженец клена, да и дальше пошел. Медведь, Миииииша. У него был свой личный Мишка. Как у цыган, только лучше. — Миииишшшаааааа, — простонал он, шипя это долгое «шшш» от очередного укуса. Укушенную скулу примирительно поцеловали. — Что, мой хороший? — Миша нежно его боднул лбом в лоб, чтобы близко и не отвертеться от вопроса в ласковых глазах. Андрей вспыхнул, как спичка, густо покраснев. — Я просто… Никогда раньше… — С мужчиной? — понимающе вздохнул отец Михаил, чуть ослабив свою медвежью хватку. — Ни с кем. Это открытие заставило батюшку как-то близоруко заморгать. Андрей бы даже порадовался, что ошарашил этого всеведущего чтеца в душах, если б не надо было признаваться в своей неумелости. — С чего бы мне рукоблудить, если б с кем было… Удовольствие разделить! — Как удачно он ввернул батюшкины слова! Избранное из преподобного Михаила. Том 1. — Может, не надо тогда торопиться? Милый мой, у нас же времени тьма-тьмущая. Можно просто поцеловаться-пообвыкнуться. У тебя губы такие… Как кагор на Пасху! Век бы целовал. И кусался, если позволишь, — он лукаво улыбнулся, показав разбойничью щель в зубах. Жаркая скороговорка в ухо успокаивала. Но Андрей смотрел на уд, который торчал и истекал прозрачными капельками — как горящая свеча, ей-богу! И не мог понять, как Миша такой терпеливый. Неужто, чтобы его не спугнуть? Елдой своей огромной. Ну если уж он с самого начала не выбежал с криками из ризницы, как-нибудь справится. Чай коней каждый день видит. А у них и поболе будет. Кони правда не собирались в обозримом будущем его на себя нанизать, как бусину на нитку в дорогом церковном шитье. Но об этом пока лучше не думать. У самого Андрюхи было тесно в паху с самого первого поцелуя, ещё с шёпота в ухо, со своего постыдного признания. Лучше вообще не думать. Андрей положил руку на чужой уд. Бархатный на ощупь. Миша кусал губы и страдальчески складывал брови, как будто черти его уже сейчас на сковороде жарят. На масле. Масло бы сейчас не помешало. Но как есть — Андрей быстро сплюнул в ладонь и вернул её на место. Неужели вот это — теперь место для его ладони? Когда рука влажно заскользила, Миша перестал кусать губы — всё равно сдержать стоны не помогло бы. Он их чуть не выпевал на высоких нотах. Абсурдно захотелось наоборот пробасить «Слава тебе, Боже наш, слава тебе!» Но Андрей сдержался. И действительно слава тебе, Боже! Вон какое тут вознесение и ликование перед ним происходит. Он любовался на отца Михаила, которого так и мотыляло из адского пекла в божественные выси и назад. Пока того от такого мотыляния не растрясло, не разбрызгало и не опустошило. Ребра ходили ходуном, живот был перепачкан. Глаза загнанного зверя, но светятся счастьем. Как если бы волк взглядом благодарил охотника за рогатину в бок. — Милый мой, ласковый, смелый. Говори, что хочешь — все сделаю! Хочу, чтобы и тебе было так же. Перед внутренним взором Андрея словно альбом с картинками пролистали. Причем очень порнографическими и очень подпольными. Он аж застонал от досады — ну как тут выбрать? Но взгляд сам возвращался к залитому семенем бледному животу. — Я хочу лечь на тебя. И потереться. Воодушевление успешным рукоблудием с батюшкой поселило в Андрее весёлый бесовский огонек и вернуло ему смелости. Как будто коньяку барского тяпнул. Он привстал на скамейку и повалился на обмякшего Мишу, шваркнув его со всей дури об стол. В ответ раздалось змеиное шипение. — Тише, ты мне так всю спину занозишь! Стол и вправду был грубо тёсан. Не то, что гладкий аналой или алтарные врата. Но о таком Андрей старался даже не думать, чтобы земля не разверзлась и клубы зловонного серного дыма не поглотили его прямо сейчас. Он окинул взглядом ризницу. Сброшенная на пол ряса не поможет — тонка. А вот праздничная риза из тяжёлой парчи — другое дело! Андрей ловко соскочил со стола и потянул за собой сбитого с толку Мишу. Тот явно не успевал за оригинальным ходом мысли. Но когда он разложил во всю длину столешницы богатую ризу золотой атласной подкладкой вверх, в батюшке вдруг проснулись запоздалые приличия. Он жалобно смотрел на предприимчивого Андрея и понимал, что шаг за шагом сдает хлипкую оборону. Щегол ведь, оголец, а захочет — гору сдвинет. — Но мы же ее запачкаем! Тут шитьё — изотрётся всё! Мне же ее ещё на Благовещение надевать! Андрей голодно сглотнул: — Миш, я уже не могу. Быстро будет. Ничего там не изотрётся, ни у тебя, ни у ризы. Отец Михаил беспрекословно улёгся на стол. Нельзя же человека так мучить, не по-божески. Молниеносно, по-солдатски раздевшись догола, сверху упал Андрей и выбил из груди весь воздух. Он коротко, судорожно трепыхался, дорвавшись наконец до запретного плода, лакомого, сладкого. Туда-сюда, лихорадочно, по мягкому животу в белых потёках. Меньше минуты, и между ними стало ещё мокрее. Андрей аж коротко взвыл куда-то в спутанные черные волосы, разметавшиеся по золотому. Отдышавшись, они тихонько сползли на скамейку, в медвежьем объятьи, склеившись животами, чтобы всё-таки не осквернить драгоценную ризу. Отклеились друг от друга, посмотрели глаза в глаза и прыснули со смеху. И так легко Андрею сделалось, как будто в Прощёное воскресенье. Как будто действительно ему духовник все грехи отпустил. Андрей разулыбался и ляпнул: — Ты мой духовник. Отец Михаил страдальчески застонал. Совсем не так, как от Андреевой ладони. — Прости мя, честный отче! Вот попаду я на Страшный суд, и что я там скажу? У меня же ни одного оправдания. Каюсь, уж очень он красивый был. Как с иконы Рублева сошел, — Миша трогательно запнулся и за неимением слов ласково поправил светлый вихор. Андрей просительно боднулся головой в ладонь. — Скажи, что пришел юный поганец и совратил тебя, — подсказал Андрей. — Ну уж нет! Я сам сделал, мне и ответ нести. Стою на своем: нет тут греха. А если есть, то и хуй с ним. Стены ризницы сотрясались от громового гогота двух счастливых богохульников. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.