Хозяюшка Зима

Холод. Первое, что ощущается на открытых участках кожи. Холод, которого уже давно не испытывало модифицированное тело. Он был невыносим, словно тысячи ледяных игл в одно мгновение вонзились в тёплую плоть и начали охлаждать заранее, так, чтобы сразу после смерти труп уже был холоден, как многовековой лёд. Казалось, сама вечная зима, а не простой, леденящий тело и душу ветер, бродила сейчас по комнате, остужая своим несущим смерть всему живому дыханием всё, на что падал её взор. Казалось, что сама зима сейчас блуждала взглядом своих ледяных глаз, напоминавших Северное море, с плавающими в его суровых водах льдинах, лишь верхушки которых видны над тёмной бездной, по спальне, освещённой тихим лунным светом, выискивая беззащитного зверька, отжившего своё. Казалось, что сама зима своими огромными лапами с когтями из чистейшего льда, окровавленного не одной ночной охотой, сейчас царапала пол из дорого дерева, сама зима роняла слюну из клыкастого рта, от которого несло сырым мясом и железными нотками той же крови на мягкий ковёр, сама зима склонилась над двуспальной кроватью и водила чутким носом, пытаясь найти живое тельце, в коем ещё теплилась жизнь. Зима, убивающая всё живое, всё движущееся, всё, что неспособно дать ей отпор. Зима, которая не знает жалости, не знает доброты, не знает сострадания и сожаления, зима, которая умеет лишь убивать. Это существо, созданное для убийств, идеальный киллер, который превратит в безобразный, бесформенный кусок льда кровь, остудит жизненный пыл и разобьёт, словно тончайший ледяной налёт на деревьях все мечты. Существо, которое заморозит полный ужаса взгляд своей жертвы, чтобы даже после смерти она видела, как сурова зима, чтобы смотрела своим заледеневшим на век взором и видела всё то, на что способен лютый мороз. Но пусть зима практически идеальная убийца, у неё тоже есть недостаток: она никогда не заморозит дно морей, скрытых под белой шапкой прозрачного льда, припорошённого снегом. Поэтому, сколько бы она не водила своим носом ищейки, не глядела по сторонам ослепшими от снежных бурь и подёрнутыми молочной плёнкой глазами, сколько бы не роняла из своего омерзительного рта вязкой слюны, она никогда не доберётся до приглянувшейся жертвы. Ведь зверёк найдёт на бесконечной белой пластине более тонкое местечко, начнёт неистово бить, разобьёт лапки в кровь, но вместе с ледяной коркой, и нырнёт в пучину вод. Он доплывёт до самого дна, устроится на мягком песке и затаит дыхание, ожидая, что же будет дальше. Он прекрасно знает, что хозяйка бесконечных снежных равнин не пойдёт за ним, не сможет, коль нырнёт в морскую бездну — заморозит саму себя, поэтому лишь ждёт, пока невидящий взор ледяных глаз, глядящий, пусть и не физически, прямо в душу не удалиться прочь. Зима уйдёт, постоит на скользкой плите, поломает когти о непробиваемые глыбы застывшей воды, попробует нырнуть, но, отморозив нос уйдёт далеко от промёрзшей акватории, на сушу, где нет укрытий от её всепроникающего холода. А зверёк продолжит сидеть на невесомом песке, окутанный глубоким синим цветом северных вод, словно ночным небом, таким далёким и блаженным, незнающем всех ужасов зимы. Будет сидеть, не беспокоясь о времени, один, пока в голове его пустота и мысли лишь о том, как красивы медузы, коих совсем рядом несёт слабое течение. Иногда ему хотелось быть такой медузой: нет мозга, чтобы думать, нет сердца, чтобы болеть, просто плывёшь по течению в огромном море, полном неизведанных тайн, плотная вода обнимает тебя, глубокие тихие звуки, рождающиеся за много миль, но доносящиеся до твоего слуха звучат так мирно, как будто ты в сладком сне, дарованном тебе за хорошую работу. Где-то там наверху слабо скрипит лёд под напором бьющейся об него неспокойной воды. Дневной свет, причудливо преломляемый, гуляет по дну, искрясь в чешуе редких рыб, полупрозрачных телах медуз и перламутре. Здесь гораздо теплее, нежели на поверхности, а от того спокойнее. Зверёк мог бы целую вечность сидеть, созерцая неспешную жизнь морских обитателей, но в одно мгновение в его голову вновь полезут страшные мысли, которые вернут к реальности, разбудят ото сна и заставят вновь бороться за жизнь, вечно убегая от смертоносных когтей хозяйки снегов и льдов. Он не хочет просыпаться, не хочет выныривать на поверхность из спокойных глубин, не хочет вновь ощущать страх каждой частичкой тела, не хочет убегать, чтобы банально выжить, но он хочет жить. Хотя…зачем такая жизнь? Чтобы бесконечно убегать, хвататься за последний канат, брошенный судьбой, когда ты уже отчаялся выбраться из ущелья и приготовился ослабить хватку на камнях? Чтобы сдирая руки в кровь из последних сил пытаться вырваться из смертельной хватки безжалостного зверя, чтобы завтра он вновь ломал тебе рёбра, поймав в неравной погоне? Чтобы раз за разом, ночь за ночью неизбежно лежать на кровати и немо звать на помощь, кричать так, что услышали бы в самой Селестии, если бы нашлась смелость показать собственные слабости? Чтобы неизбежно каждую чёртову ночь глядеть на стену и видеть в отблесках лунных лучей безмятежных медуз, завидовать их жизни без забот и печалей, смотреть на потолок, и видя еле заметные белые лучики представлять себе, будто ты лежишь на дне моря, в тепле, а там далеко бушует буря, которая никогда не доберётся до тебя? Чтобы не видя ничего кроме тьмы и горящих гневом и жаждой крови белых глаз зимы пытаться объяснить самому себе, что это всё неправда, лишь спроецированная собственным мозгом голограмма, состоящая из всех переживаний и тяжёлых воспоминаний, которые всё никак не хотят отпускать? Зачем? Может лучше просто сдаться? Было далеко за полночь, когда Дотторе смог банально встать с кровати. Прошедшие пол часа ощущались как битва на смерть в самом глубоком уголке Бездны. Можно было бы сказать, что эти несчастные тридцать минут он не забудет никогда в своей жизни, но они вылетят из его головы так же просто, как напомнят о себе через день, неделю, месяц…а может и через десять минут. Он был бы рад забыть о них навсегда, но ледяное дыхание зимы вернётся, обязательно вернётся, где бы он ни был. Будь всё происходящее страшным сном, нужно было просто проснуться. Второй предвестник мог бы работать сутки напролёт, изматывать организм настолько, что упав наконец на мягкую кровать и отключившись, он бы не увидел ничего до самого утра. Мозг бы настолько устал, что отказался проецировать яркие и запоминающиеся сны, каждый раз возвращающие зверька во владения зимы. Он бы засыпал уставшим и уставшим же просыпался, в той же самой позе, в том же самом настроении. Вечером закрывал глаза, утром — открывал, а всё время, потраченное на сон просто вылетало бы из воспоминаний. Он бы пил кофе, много кофе, шёл в лабораторию, работал на износ. Он мог не покидать завешанных различными чертежами стен долгие месяцы, обманывая собственный организм как только мог, но когда тело переставало слушаться, а мозг уже не переваривал посылаемую ему информацию, приходилось вернуться. Вернуться и надеяться, что достаточно устал и не увидишь снов, не почувствуешь холод, не сбежишь на дно моря. Но это был не сон. Это был чёртова реальность, от который ты просто не можешь убежать, как бы не хотелось. Во сне тебя достанут кошмары, заставят открыть глаза и вновь ощутить на своей шее острые клыки безжалостного зверя, а во время бодрствования тебя даже не надо будет искать, и ледяное дыхание на затылке раз за разом будет напоминать о хозяйке зиме. «Нужно просто понять, что это неправда», но этого мало. «Нужно убедить себя в том, что это неправда», но это сложно. «Нужно просто это пережить»…пережить что? Смерть? Бесконечные смерти, происходящие раз за разом, как бы хорошо зверёк не прятался от зимы? Тебе перекусывают глотку, дробят кости, снимают кожу с ещё живого тела, отрывают конечности, выдирают хребет, а потом ты возвращаешься к реальности. И живёшь. Испытав смерть, такую настоящую, такую близкую и такую неизбежную каждый раз, когда тело обволакивает холод. Ты переживаешь смерти раз за разом, ночь за ночью и не знаешь как избавиться от этой ненавистной клыкастой морды, норовящей подольше помучить тебя, вместо того, чтобы просто пронзить когтями сердце. Зима безжалостна, ей неведомы муки тех, кого она похоронила в своих снегах. И чем дольше зверёк играет с ней, чем дольше прячется, тем больше хозяйка злится и тем дольше и мучительнее будут предсмертные муки. От них нет спасения. Рано или поздно всё закончится, но спустя один мирно прожитый день ты снова окажешься лицом к лицу со смертью. — Дотторе, всё хорошо? — давящую со всех сторон, свистящую в ушах тишину прерывает тихий вопрос. — Да. — …Как же жалко прозвучал этот тихий голос. Голос, сорвавшийся в немом крике и запуганный снежными глазами дрогнул, заставив лежащего рядом девятого предвестника приподняться на локтях. Но второй быстро спохватился: — Всё нормально, спи. — Панталоне не видел лица второго мужчины, но был уверен, что ему лгут. — Точно? — Да, Лоне. Просто бессонница. Девятого не устраивали подобные ответы, банально потому что он получал их практически каждую ночь, когда они с Дотторе спали вместе. — Твоя бессонница стала слишком часто тебя докучать. Это разве не может аукнуться на твоём здоровье? — Лоне. — Имя произнесли так, словно совершенно не хотели продолжать диалог, впрочем так оно и было. — Мне от недосыпа ничего не будет, а вот тебе он очень даже может повредить, так что засыпай, у тебя ведь завтра 7 встреч с ходячими мешками моры. В ледяном воздухе вновь повисла тишина. Второй предвестник ясно ощущал на затылке пристальный взгляд родных глаз. Через несколько мгновений раздался шелест тяжёлого одеяла. — В последнее время ты стал очень раздражительным. — пробубнил, отворачиваясь и прячась от холода под тёплым одеялом, Панталоне. — Лоне, я- — Проехали. — перебил банкир. Минуты тянулись вечность, а вечность давила на голову, мешая размышлять о чём-то далёком. И чего ждал девятый? Того, что Дотторе ляжет рядом, поцелует в плечо и они вместе уснут? Пожалуй. Но Доктор лишь сидел на краю кровати и смотрел на медленно плывущих по стене медуз- лучей слабого лунного света, мерно покачиваясь из стороны в сторону. Он не мог лечь обратно. Пусть окно давно закрыто, в комнате давно жарко, а зима давно не смотрит на него, нога, стоящая на мягком ворсе дорогого ковра, всё ещё отбивает бешеный, пусть неслышный ритм, вторя сердцу, с огромной скоростью разгоняющему кровь с адреналином по организму, руки всё равно некуда деть, тело всё равно ватное, в голову всё равно лезут нежеланные мысли, а холодок всё равно пробегает по конечностям. Он не ждёт, пока девятый уснёт, он не пытается дождаться, пока всё пройдёт само, не пытается успокоить дыхание, не пытается прогнать из своей жизни невидимую, но присутствующую рядом зиму, но просто встаёт с кровати и, пока с уст банкира не успевает сорваться вопрос, выходит из комнаты. Возможно, если бы мужчины ночевали в особняке Девятого, Дотторе бы просто нашёл тихую комнатку, чтобы полноценно успокоиться, но они находились в Заполярном Дворце, а значит не нужно было бродить по бесконечным коридорам и искать укромное место. Второй шёл по до одури знакомому маршруту. *** Воздуха перестало хватать. Пусть предвестнику и не особо то требовалось дышать, чтобы поддерживать жизнеспособность, больше похожего на жестяную банку тела, количество стали в котором намного превышало количество органов из стартового набора человека, но именно сейчас казалось, что без живительного кислорода он просто замертво упадёт в этом чертовом коридоре. Лёгкие жгло изнутри, ноги стали ватными, руки будто немели каждые две секунды и вновь приходили в рабочее состояние. Стук сердца о клетку из рёбер отдавал в ушах, звенел, словно огромный колокол из собора и заглушал все мысли. Все, кроме одной, смотрящей на него из подлобья прямо сейчас. Оставалось проползти, именно проползти, а не пройти, несчастные несколько метров до заветной двери, но он уже не был в состоянии просто сфокусировать взгляд. Разгорячённое пробежкой от южного крыла дворца до северного, тело мужчины, казалось, смирилось со своей участью и приняло решение просто сдаться. Зверьку осточертело постоянно убегать, исход у этих догонялок всегда будет один, так может сразу пойти на эшафот? — Блять. — последнее членораздельное слово, которое произнёс Дотторе на ближайшие двадцать минут, отразилось тихим эхом от покрытых инеем стен и украшенных причудливыми узорами окон, и стихло, сдавшись тишине, как зверёк сдался хозяйке зиме. Но оба не учли, что в этот раз отделаться простой смертью не удастся, ведь они и до этого знатно загоняли своих охотников. Сердце и не думало успокаиваться, лишь набирая ритм от каждой попытки привести пульс в норму. Ног мужчина уже давно не чувствовал, но тут они заныли, словно долго были чем то передавлены, и кровь наконец хлынула по сосудам нижних конечностей. Это лишь фантом. Такой же, какой он ощущает в кистях рук. Пальцы трясутся, будто мужчина целый день таскал тяжёлые сумки. Для него это уже давно не проблема, но тело по прежнему отказывается от подобных нагрузок и долго приходит в себя после них. Вот только сегодня он никаких сумок не таскал. Дыхание прерывистое и частое, как при лихорадке, но как бы глубоко он не пытался вдохнуть — становится лишь хуже. Вдохнёт глубоко — поперхнётся, будет дышать в нормальном темпе — почувствует недостаток кислорода, пустит всё на самотёк и смирится с учащённым дыханием — …ну он же не собирается тут до утра сидеть. Нужно определённо что-то делать, но…зверёк уже запутался какая это по счёту попытка. Поначалу просто внушить себе, что «это пройдёт» помогало лучше любого успокоительного, вот только со временем стало страшно. Стало страшно просто проходить мимо зимы, игнорировать её присутствие за своей спиной во время обеда, ощущать её дыхание во время сна, чувствовать её ледяной взгляд всегда, когда по ногам пробегал малейший холодок. Раньше можно было прибиться к стайке других зверей и зима уходила, пугалась толпы, но в скором времени она рассвирепела, разозлилась на зверька, который так смог её обмануть, но не избавиться, и стала приходить в гости чаще. Намного чаще. Теперь нельзя было найти компанию и забыться, нет, теперь хозяюшка морозов не давала о себе забыть, напоминала постоянно. Зверёк ещё не понимал всего масштаба проблемы и наивно полагал, что зиме нужно лишь попугать его, неуничтожаемого привычными методами. Он фатально ошибся. Зима разозлилась на его самоуверенность и презрение к ней, всемогущей повелительнице холода и смерти и долго скрывала когти и клыки, пугая лишь айсбергами в глазах и трупным запахом из приоткрытой пасти. Она решила ждать, дать ему надежду на спасение, стала появляться реже, пока совсем не исчезла. Ждала, пока жертва осмелеет вновь и покажется из норки. И дождалась. Глупый зверёк, поверив в своё превосходство, выбрался из уютного дома на засыпанную снегом полянку. Бледного солнца не было видно за тёмными снеговыми облаками, затянувшими небо и сделавшими из дня глубокую ночь. Зверёк лишь думал, что это очередная попытка зимы напугать его и не смел вернуться в нору, пока не почувствовал сзади смердящий запах сырой, сгнившей плоти и не ощутил, как затылок сверлят два припорошённых снегом куска битого льда. Это была его первая смерть. Первый раз, когда зима не стала церемониться и перекусила глотку. Всё произошло так быстро, что зверёк ничего и не успел понять. Разве что стало страшно. Намного страшнее, чем видеть окровавленную морду перед своим носом может быть только осознание, что это твоя кровь. Не было больше желания пускать всё на самотёк, других вариантов тоже не было. Жертва уже не думала, что сможет обмануть убийцу, поняла, что не выйдет, но надежды лелеять не перестала. Каждый раз пыталась найти укромное местечко, куда бы юркнуть, чтоб подальше от острых когтей, но каждый раз попадалась. Стало невозможным что либо придумать. Раньше он расценивал всё как игру, теперь было как-то не до игр. Смотреть на ситуацию, как на прятки уже ничегошеньки не давало. Нужно было что то придумать, а мысли не лезли в голову. Притвориться мёртвым. Чтобы спастись от смерти нужно наврать, что ты уже мёртв, а чтобы спастись от холода нужно прикинуться уже давно окоченевшим. Теперь, как только слышался хруст снега под лапами убийцы, зверёк шёл к проруби, в которой плескалась ледяная прозрачная вода. Как только приближалась хозяйка, зверь окунал мордочку в воду, а когда доставал — зимы как и не было никогда. Но и эту уловку холодный мозг создательницы холодов вскоре просёк. Теперь, когда глупое животное окунало морду в прорубь, не забыв набрать воздуха в лёгкие, зима не уходила, а лишь приближалась, надавливала на шею, била по спине, толкала глубже в ледяную бездну, но не уходила, а когда мордочка показывалась над водой, открывая шею — кусала. В конечном счёте до пушного дошло, что от холода можно спастись только в тепле и только игнорируя, так что частично пришлось вернуться к истокам. Он стал прятаться на дней моря, пережидать нашествие метели в тепле, окружённый медузами и рыбами с блестящей чешуёй. Это помогало дольше всего. Он начал контролировать ситуацию, начал понимать как бороться с хозяйкой, вернее как избегать сражения. Ему было хорошо на дне: ни забот, ни страхов, лишь мягкий песок и размеренно покачивающиеся в танце медузы. Но со временем у медуз стали вырастать щупальца, у рыб стали появляться безобразные клыки, а бесконечное множество перламутровых ракушек стало очень сильно напоминать колотый лёд. Пару раз приплывали киты. С лапами и когтями. Не было больше укромного местечка. Оставалась лишь смерть, дышащая в лоб прямо сейчас. В груди неприятно щемило, голова гудела. По всему телу распространялись эти чёртовы фантомные боли, будто волнение поселилось в самом сердце и по венам путешествует по организму. Было больно. Будто лёд вонзался в самую душу. Ты словно заперт в маленькой комнате и совсем скоро закончится кислород. Зверёк уже ощущал это. Зима перестала боятся заморозить саму себя, нырнула в воду и начала стремительно приближаться. Пушной не растерялся и поплыл к затонувшему давным давно кораблю. Он не пытался найти там капканы для мороза или грелки, способные растопить вечный лёд, нет, лишь искал сухое место. Он знал, что на затонувших посудинах могут образовываться воздушные карманы, в которых реально выжить. Один из таких был давно примечен. В нём действительно была возможность вновь обмануть зиму, но…радость не могла длиться дольше дозволенного. Кислорода в таких карманах не хватало на долгое в них пребывание. Три дня — срок жизни без забот в такой подводной клетке, а после придётся встретиться с клыками, в очередной раз прокусывающими тонкую кожу шеи и ломающими все кости к чертям. Сейчас кислорода катастрофически не хватало, как в воздушном кармане на третий день. Зима уже не находила себе места, извивалась вокруг маленького фантомного помещения и ждала часа, когда желание наконец надышаться вынудит глупое животное вылезти обратно. Зверьку было не до человеческих нужд. Тело трясло как при сильной лихорадке, слёзы начали ручьями катиться по щекам, но не от боли, а просто так из-за того, что это не собирается заканчиваться. Его скрючило так, что можно легко уместить тело в чемодане или в тумбочке, и тут же распрямило. Волнение, гуляющее по венам доводит, доводит, выводит из себя настолько, что начинаешь быть себя по ногам, так противно ноющим, таким ватным и осточертевшим. Нехваток воздуха заставляет стучать по груди, выбивать из себя остатки, лишь бы побыстрее упасть без чувств. Фантом в районе грудной клетки, там же, где уже явно есть парочка синяков будто отдаёт приказ начать ворочаться по ледяному полу в попытке хотя бы прийти в трезвый разум. Не помогает, становится лишь хуже. Руки блуждают по телу, хватаются за все подряд, царапают ногтями кожу, щипают, бьют, но не в попытках прийти в себя, отвлечься от монстра напротив, нет, лишь в надежде куда то их деть, чтоб не мешались. Рот раскрыт в немом крике, скрючившегося на боку мужчины. Во рту и глотке жжёт, всё пересохло, но в чём смысл обращать на это внимание? Сейчас он заплачет вновь и начнёт захлёбываться в собственной слюне и слезах, не контролируя вдохи и сглатывания. На секунду, нет, на долю секунды сознание проясняется, и за это время предпринимают попытку обнять самого себя и начать растирать плечи, как будто просто замёрз, но это не даёт ровным счётом ни-че-го. От определённой безысходности из сдавленной паникой груди мужчины всё же вырывается слабый скулёж, который, пожалуй, можно считать спасительным. Дверь, до которой так и не смогли добраться с тихим скрипом отворилась, выпустив в коридор предводителя Фатуи. Несколько секунд стояла тишина, разражённая глубоким голосом Пьеро: — Дотторе… Никаких вопросов, — всё равно не ответит — никаких оглядываний по сторонам, в поисках дополнительной помощи, только быстрое движение к лежащему на полу предвестнику. Тяжёлая, сухая и тёплая рука ложится на дрожащее плечо. — Опять она? — спрашивают, не ожидая ответа, лишь бы разбавить мёртвую тишину. — …Уже убила. — неожиданно произносят слабым хриплым голосом, завершая истерическим еле слышным смешком. Руки учёного тянуться к шее, сжимаются в кулаки и разжимаются, холодные пальцы прикладывают к тонкой коже, под которой пульсируют вены, в бессмысленной попытке остудить таким способом мозг. За этим наблюдают, но недолго. Сильные руки подхватывают бьющуюся будто в предсмертных судорогах тушку и пытаются поставить на ноги. Первая попытка оканчивается провалом: отнявшаяся плоть с костями не слушается и подкашивается, руки, по прежнему находящиеся у шеи ненароком царапают её, без какой либо задней мысли, но внезапно, на пару мгновений приводят в чувства и позволяют хотя бы попытаться подать ногам сигнал. Хоть и с трудом, но мужчина принимает вертикальное положение. Его придерживают за плечи, не давая оступиться и упасть. Несколько мгновений Дотторе стоит неподвижно, даже не покачиваясь из стороны в сторону, но вдруг лицо искажается болью и он со всей силы ударяет босой ногой о каменный пол. Затем в ход идут руки, сжатые в кулаки: несколько хаотичных ударов приходятся по черепушке, один — в висок, заставляет слегка покачнуться, а затем ещё один — в шею, вынуждает стоящего позади мужчину встряхнуть учёного. В чувство это, конечно же, не приведёт, но хотя бы даст пару минут спокойствия. Надо дойти до комнаты, желательно — каждый сам, чтобы было хоть немного прогресса. Тёплая рука ложится в зону трапеции, из-за чего мужчина слегка обмякает. Уже что то. — Дотторе, нам надо дойти до комнаты. — слабый кивок в ответ. Пьеро знает, что это спокойное состояние продлится недолго. Второго всё ещё трясёт, дыхание всё ещё бешеное, а взгляд словно видит чудище прямо перед собой. Но несмотря на это, мужчина делает шаг: ноги подкашиваются, он чуть не падает. Он их не чувствует. Предвестника поддержали, не дали распластаться на холодном полу, но сейчас нельзя переводить дыхание, нужно делать чертовы шаги. Ещё движение и вновь он чуть не поцеловался с мрамором. Его ноги как будто шарнирные, как будто он кукла, марионетка. Только сделал шаг — шарнирные ноги подкосились, не дали двинуться дальше, пока кукловод не дёрнет ниточку. — Я заебался. — вылетает на выдохе. — Просто иди вперёд. — голос мягкий, успокаивающий. — Сделай ещё шаг. Он делает, на сей раз с другой ноги. Получилось. Следующие мгновения пролетают незаметно, он явно не вспомнит их никогда, даже если очень сильно захочет. Эти частички времени просто были вычеркнуты из его жизни, сразу переместив мужчину на большую кровать, с наполовину лежащим на полу одеялом. — Она опять пришла. — свернувшись калачиком, со слегка жутковатой улыбкой проговорил предвестник. — Ха-ха, она опять тут. Вон там в углу. Смотрит на меня своими белыми глазами. — на деле он никого не видел, нет, шизофрения пока ещё не добралась до него. У Дотторе и Пьеро была некая договорённость на счёт хозяюшки зимы. Можно сказать, она была неким кодом, показателем, насколько всё хреново. Предводитель фатуи лишь окинул взглядом дрожащее то ли от слишком сильной паники, то ли от истерического хриплого смеха, тело: оно словно уменьшилось в размерах, голова втянута в плечи, руки прижаты к груди, нога, находящаяся сверху бьёт кого-то невидимого. Нервный тик. — Сейчас она уйдёт, зверь ведь умер. — Ему показалось. Показалось. Показалось, что он умер. Еле заметно вздрогнув от такого заявления, Пьеро налил воды из стоящего на тумбе графина и подошёл к трясущемуся телу. — Тебе нужно сесть. Ему не возражают, но и не спешат повиноваться. Ну ничего. Ночь длинная, под утро второй предвестник уже будет попивать кофе и как бы невзначай заведёт разговор о недавнем эксперименте, совершенно случайно прольёт напиток на рубашку и свалит к себе в норк- лабораторию, по пути обдумывая варианты оправданий перед Девятым за своё ночное внеплановое приключение. А об очередной панической атаке, накрывшей его похлеще обычного он забудет с первыми лучами бледного снежнявского солнца, под которое будет изредка подставлять руки и внушать себе, что чувствует тепло. — Тебе нужно выпить воды, а лёжа это сделать не получится. — Поставь капельницу. — Дотторе, если ты продолжишь лежать, то она не уйдёт. — Пусть продолжает стоять. Всё равно рано или поздно вернётся. — голос мужчины стал гораздо тише, хотя казалось куда уж там. Несмотря на отказ принять вертикальное положение, всё же затеплилась надежда, что учёный начал успокаиваться: дрожь унялась, выражение то ли боли, то ли истерики исчезло с лица, а дыхание стало еле слышным. Но…ненадолго. — Зачем вообще что-то делать?! — как гром среди ясного полярного неба раздаётся громкий, сломанный нахлынувшими слезами голос. — Эта тварь один хрен вернётся, и всё начнётся по новой! — одеяло окончательно рывком скинули на пол, чуть не отправившись за ним. Всё действительно началось вновь. Без передышек, без малейшего шанса на спасение зверька загнали в тупик и перекусили глотку, на этот раз по настоящему. Может на этом зима успокоится? Пожалуй. Но только лишь на эту ночь. — Я уже заебался раз за разом бить склянки, наступать на стекло, чтобы прийти в себя, чтобы просто вылезти из лаборатории, пока не перебил важные сосуды. — голос дрожал, ломался, но мужчина и не думал прекратить говорить. — Я заебался смотреть на стену и представлять медуз, чтобы отвлечься. Я заебался каждую ночь, когда меня накрывает, успокаиваться в тишине, немо кричать, не издавая ни звука, разве что в собственной голове. Я заебался смотреть в зеркало и видеть эту тварь за спиной, заебался бить кулаком прямо ей в рожу, а потом зашивать собственные раны. Я заебался бороться с желанием вскрыть себе грудную клетку и отрубить к чертям конечности, как только возникает это жгучие чувство паники. Я заебался, Пьеро, в край заебался! Комната наполняется плачем, заглушаемым подушкой. Да уж, так серьёзно его накрывает впервые. Но радует одно: они почти на финише. Ещё десять-пятнадцать минут тихих всхлипов, которые будут пытаться успокоить аккуратными поглаживаниями по дрожащим плечам, и стакан воды наконец опустошится. *** — Спасибо. Дотторе сидел на кровати и грел замёрзшие руки об кружку с каким-то горячим напитком. Честно, он даже не особо задумывался над тем, что пьёт время от времени, когда чувствует, что пальцы обжигает, и стоит сделать пару глотков. Уже прошло около получаса, как всё закончилось, но учёного не интересует сколько времени он пялится в стену и выдавливает из уставшего организма хоть какие-то действия, дабы не быть слишком наглым и грубым. — Сколько времени это длилось? Отвечают не сразу, немного погодя. — Часа полтора-два. У тебя было несколько приступов сразу друг за другом. Вот как. В этот раз зима постаралась на славу. — Подожди… — Пьеро, всё это время стоявший у окна и всматривавшийся в девственно белый снег, мягко покрывавший высокие ели в саду при дворце, обернулся. — которой час? — Где-то четыре часа утра. Может чуть меньше, может чуть больше. — Бля-я-я-ть — только и послышалось в ответ. Из кружки быстро допивают остатки напитка, ну или, если быть точнее, пьют ровно столько, чтобы можно было резким движением руки отставить её на прикроватный столик и не разлить содержимое, а затем быстро откинув одеяло, заботливо расправленное, встают с кровати. Вот только не удаётся сделать и пары шагов, как в все силы, которые, казалось, наконец вернулись вновь покидают тело и заставляют опуститься на мягкий матрас. — Ну и куда ты собрался, скажи мне? И пятнадцати минут не прошло с того момента, как ты смог связное предложение составить. — Мужчина тихо подходит к поникшему от внезапной усталости Дотторе и мягко толкает на кровать. — Если я сейчас не встану- — Тебе нужно поспать. Если ты планируешь напиться кофе и снова месяцы напролёт проводить в лаборатории, то я скорее запру тебя здесь, с пачкой снотворного, чем допущу это. — Не запрёшь — голос слабый, но дружелюбный — меньше чем через месяц у Царицы будут все Сердца Богов, работы навалится выше крыши. Придётся по доброй воле Её Величества на недели запираться в лаборатории. — Твои клоны отлично всё сделают за тебя, да и к тому же не факт, что Капитано принесёт Пиро гносиз. — От чего же так? Неужели наш дорогой Первый предвестник не до конца верен своему архонту? Сидевший всё это время на краю кровати Пьеро встал и направился к окну, но в последний момент, видимо, передумал и, крутанувшись на пятках прошёл к противоположной стене. — Он всё-таки выходец из Каэнри’ах. — Но ты ведь тоже. Предводитель фатуи слегка повернул голову в сторону Дотторе, что обычно означало «заткнись, пока можешь», но на второго предвестника не распространялось. Последний в свою очередь лежал звёздочкой, раскинув руки и ноги и, запрокинув голову ждал, глядя на Пьеро, нормального ответа. — Я помогал Царице с самого начала, да и от Капитано слишком долго нет внятных вестей. Как бы он не перебежал на сторону Пиро Архонта… — Да брось, он не настолько хочет защитить Тейват от бездны. Дай ему поиграть, сердце бога рано или поздно окажется в Заполярном дворце. — Вот именно, что рано или поздно, а нужно как можно скорее. В той войне нет смысла, бездна в любом случае поглотит Натлан, это лишь вопрос времени. Неважно сколько сражений они выиграют, это будет просто оттягиванием неизбежного конца. — И всё же до этого Кэп никогда не смел ослушаться приказов, с чего бы начинать сейчас? — Я хочу верить в его верность, но эта Мавуика- — Противник, который ему по плечу. Даже если они сотрудничают, Капитано найдёт способ забрать гнозис. — Пожалуй, что так. В комнате стало тихо. Голубоватый свет пробивался сквозь незашторенное окно и плавно скользил по ковру, кровати и кувшину с водой, создавая причудливые блики на стене рядом. В саду, на который открывался чудный вид, кружились в танце белые хлопья снега, легко покачивались верхушки елей, растрёпывая белые шапки. Приглушённый свет фонарей заставлял белый покров искриться тысячами крошечных бледно-жёлтых огоньков. Северное небо время от времени проливало на землю сине-зелёный свет, будто позволяя далёкому солнцу пробиться сквозь плотные воды и достичь дна океана. По комнате гуляли тихие мерные вздохи, отражающиеся от стен. Было спокойно. И это было то спокойствие, которое ничто не было в силах потревожить, ничто не осмеливалось прервать ту идиллию, которая воцарилась впервые за многие месяцы. Такая тишина успокаивала, не заставляла думать о худшем, не напоминала о старых ранах, наоборот тайно залечивала их. Это было далеко не дно океана, не пещера, куда не могла залезть зима, это было самое её логово, в котором нет места проблемам, только бесконечно длящемуся спокойствию. Мучениям пришёл конец, хотя бы на время, так почему бы охотнику не дать жертве отдохнуть перед новым сезоном охоты? Начинало клонить в сон. Ох чёрт, какой же это был желанный сон. Ты будто пробежал марафон, несколько суток подряд сражался с тварями бездны, шёл по пустыне в поисках воды, и наконец оказался в прохладной кровати. В этот сон хотелось провалиться и остаться в нём навеки вечные. Но… — Так, я отдохнул, набрался сил и всё такое, так что я пошёл. После этих слов второй предвестник повторил попытку встать на ноги, на этот раз увенчавшуюся успехом, и направился к двери, не дожидаясь ответа. Хм, какое-то странное чувство дежавю. — Может тебе поговорить с ним? Рука застывает так и не коснувшись двери. — Что-что? — переспрашивает учёный, делая вид, что не расслышал. Врёт. В такой тишине, с его то слухом будет крайне сложно пропустить мимо ушей чужой голос. — Ты ведь не собираешься вечно так сбегать, ничего не объясняя, а на утро делать вид, что ничего не произошло? — Пьеро, — демонстративно не поворачивая головы произносит мужчина — ты конечно должен быть осведомлён о всём происходящем в Снежной, в частности в работе фатуи, но это, — что это объяснять не требовалось — моё личное дело. Будто в подтверждение слов Дотторе за окном ухнула сова, а с верхней ветки крупной ели упало небольшое количество снега. — Безусловно не моё, но тебе не кажется, что и не твоё, а ваше с Девятым? — Ему не нужно знать. — мысленно ставя точки между словами и отчеканивая каждое из них, говорит застывший с занесённой к дверной ручке конечностью Второй предвестник. — Только лишних переживаний в его жизнь добавит. — А сейчас он по твоему не переживает? Когда ты ночами пропадаешь неизвестно где, а на утро прикидываешься дурачком, непонимающим о чем его спрашивают. — Он…- учёный запнулся, не зная что сказать — он думает, что я в лаборатории. — такой ответ более походил на предположение. — И как долго он будет так думать? После какого раза начнёт ломать себе голову, теряясь в догадках? Ответа не последовало. Что он мог ответить? Он много раз задавал этот же самый вопрос самому себе, и каждый такой раз оставался ни с чем. Безусловно нужно поговорить, открыться, но на словах все герои, а вы попробуйте сами сделать подобный шаг. Страх, неважно чего: осуждения, непринятия, непонимания, просто страх, не позволяющий сбросить маски и окончить шоу, будет душить вас каждый раз, когда вы попробуете сказать об этом. — Хорошо, — выдыхает Дотторе — чего ты от меня хочешь? — Я хочу, чтобы ты одумался. Поговори с ним. — Конкретнее! — выкрикивают, наконец обернувшись — Ты думаешь это так просто? Пошёл, да и сказал? — Вот именно. — Что ты- — Просто подойди и скажи. Перестань уже искать подходящие моменты, не дождёшься ты их. Слова застыли на кончике языка, не успев обрести звучание. Второй предвестник впивался взглядом алых глаз в стоящего напротив мужчину, не находя, что сказать. В конце концов он просто развернулся и наконец вышел из комнаты, решив, что с маршрутом определится по ходу дела. *** В северном крыле Заполярного дворца всегда было холодно, но сейчас этот холод был даже кстати. Ледяной, покрытый тонкой корочкой льда пол и окутанные искрящимся инеем стены, вкупе с морозным воздухом отрезвляли разум, давали возможность поразмыслить над только что случившимся диалогом. Босые ноги, не особо ощущающие низкую температуру, слегка проскальзывали по полу, заставляя постоянно смотреть вниз и быть готовым упасть. Крошечные снежинки медленно парили в воздухе, то оседая на любой поверхности, то вновь взлетая. Практически абсолютную тишину прерывал лишь треск льда, обволакивающего окна и…еле слышные шаги откуда-то с лестницы. Стоп. Кому приспичило в такую рань зайти в северное крыло? Второй предвестник замедлил и без того неторопливый шаг, давая себе возможность издалека взглянуть на ночного гостя, при этом оставшись незамеченным. Чья то худая фигура боязливо оглядывалась по сторонам, выискивая кого-то в пустынном коридоре. Очень знакомая фигура. — Панталоне? — еле слышно произнес Второй предвестник, однако акустика сделала свое дело, послав эхо, отразившееся от стен, к тому, кому был адресован оклик. — Что ты здесь делаешь в такую рань? Взгляд сапфировых глаз Девятого устремился к мужчине, стоявшему в нескольких десятках метров от него. Далее никаких действий не последовало. Судя по тревоге, с которой банкир спускался с лестницы и озирался по сторонам, он явно кого-то искал, но…кого, если не Дотторе? — Хей, не молчи. Однако предвестник по прежнему не издавал ни звука. Он будто прирос к ледяному полу, не двигаясь с места и больше походил на статую, чем на человека. Взгляд Доктора тем временем оторвался от лица стоящего напротив мужчины и проскользил ниже. Мозг как будто вышел из состояния сна. — Кто в здравом уме ночью идёт в северное крыло без шубы и босиком? — Наверное…ты? — за этим неожиданным ответом последовала короткая усмешка. И в правду: Дотторе ведь просто встал с кровати и в чем был пошел к Пьеро. Но постойте, ему в отличие от Панталоне не холодно. — Мне это не навредит, а тебе — очень даже. И зачем ты вообще встал? — А ты не догадываешься? Царапина. Такая глубокая царапина, распарывающая грудную клетку, резко начала ощущаться. Скрыться на дне уже не удастся. — Думаешь, что сможешь вечно вот так убегать, а под утро заходить за вещами и весь следующий месяц пропадать в лаборатории, запершись изнутри? Что с тобой, Дотторе? В чем смысл этих ночных вылазок? — Лоне, я…я не могу сказать. — Почему? Что там за тайна, не достойная того, чтобы я знал о ней? — Лоне, послушай, это то, что- — Что? А если Пьеро уже обо всем рассказал ему? Не могло же так совпасть: сначала он предлагает поговорить с Панталоне, потом сам Девятый вынуждает на разговор. — А что ты хочешь услышать? — более холодно, чем нужно кидает второй предвестник. — Правду. — слишком уж громко для такой тишины произносит банкир. Сапфиры его глаз колотым льдом вонзаются в сердце доктора, прокручиваются вокруг своей оси, причиняя неимоверную боль. Что ж, очередной сезон охоты открыт? — Хорошо! У меня случаются панические атаки, которые я, чтобы не беспокоить нашего уставшего на работе банкира, который днями и ночами строит для Снежной лучшее будущее, ухожу успокаивать в другое место! Лёд начал таять. Нет, не просто таять, а мгновенно плавится, словно на него вылили ведро кипятка. Взгляд девятого изменился, на смену холоду и презрению пришли понимание и…сострадание? — …И чтобы не мешать своим присутствием размышлениям над тем, какую сделку будет выгоднее заключить, ухожу на месяц в лабораторию, даже не показавшись утром перед этим на глаза. И… — фразу так и не закончили, лишь вздохнув как-то обречённо. В морозном воздухе повисла тишина, тяжким грузом легшая на плечи и сдавившая голову тисками, заставляющими взвыть от боли. Предвестники просто стояли и смотрели друг на друга, ожидая чего-то, о чем знали только они, а может и чего-то, о ком не знал никто на свете, включая их. — Торе…ты мог рассказать мне с самого начала. — Я не знал как ты отреагируешь. — А как я мог отреагировать? Это…я даже представить не могу как на это можно отреагировать иначе, чем просто понять и предложить помощь. — Я не хотел…обременять тебя моими приступами. — Чушь какая. Меня не обременит помочь любимому человеку справится с приступом паники. — Они могут случаться друг за другом и длиться по несколько часов. Не думаю, что тебе понравится каждую ночь смотреть на бьющееся, как в лихорадке, телом. Несколько секунд висела тишина. — Так…ты не можешь никак разобраться с паникой, когда она только назревает? — догадывается Девятый. — Нет. Раньше удавалось, но сейчас это будет пустой тратой времени. Поэтому я не хотел, чтобы ты это видел, ведь все равно не сможешь ничего сделать. — Но…ты мог хотя бы просто рассказать мне об этом. Я все-таки волнуюсь каждый раз, когда ты вот так уходишь посреди ночи, а потом я не могу увидеть твоего лица ещё месяц в лучшем случае. — Я- Договорить Второму предвестнику не дали: Панталоне, все время их разговора подходивший все ближе к мужчине, обнял его, не позволяя отстраниться. — Прости, Лоне. — Не скрывай от меня больше ничего, ладно? — горячий шепот опалял голую шею, но согревал, казалось, саму продрогшую душу, так давно не ощущавшую тепла. — Никогда больше.