Лента Мёбиуса

Чонгук не верит в любовь. Он не верит в нее не с той циничной точки зрения, когда человек отрицает любую эмоциональную привязанность и видит в отношениях между людьми только выгоду, совсем нет. Просто не верит. Наверное, даже скорее в долгосрочность ее не верит. Речь идет о романтической любви, если что. Той, о которой пишут, поют и снимают, из-за которой люди жертвуют собой, которая сводит с ума и прочее, прочее, прочее. Бред. Она, если и есть, то и правда живет лишь три года. Ровно через столько, например, после свадьбы развелись родители Чонгука, и ему на тот момент был всего один год, а день, когда отец уходил из дома, он все равно помнит так, будто это было вчера. Его отец потом снова развелся, тоже через три года, а мать, например, так и осталась одна. Потому что любви не существует. Есть только ее демоверсия, считай, а за полную, возможно, нужно продать душу, но Чонгуку его душа слишком дорога, чтобы растрачивать ее еще и на других. Есть любовь к друзьям, совсем не такая, спокойная, когда тебе просто нравится человек, но у тебя не возникает желания его чуть ли не присвоить, есть к питомцам, есть к родителям, но это ведь и не приобретаемая любовь — безусловная, с такой ты рождаешься, а потом ее можно затоптать, все в руках родителей, как говорится. А вот любовь к другому человеку, романтическая любовь… та самая, что толкает надеть кольцо на палец, встать под венец, погрузиться с головой в создание семьи и детей — вот какой нет. Чонгук не хочет детей, но ему очень нравится пытаться их делать. Это многим нравится, порок, грех, похоть — все такое, но почему-то орут только на тех, кто не пытается прикрыть свой порок отношениями, семьей, любовью. А ее ведь нет. Не существует. Бывает привычка, наверное, глубокая привязанность вкупе с сексуальным влечением, но это до первого более красивого лица. Ладно, нет, слишком грубо. Люди все еще бывают совестливыми, вот и живут, деля постель с одним человеком, потому что совестливые, привязанные, связанные со всех сторон браками, детьми, обществом, но продолжают кричать что-то о любви. А ее ведь нет. Просто нет. И к Тэхёну у него тоже не любовь. Это скорее засевшее на подкорке раздражение, что вошло в привычку, немного презрения, не ненависть, потому что Ким Тэхён не достоин того, чтобы его ненавидели. И страсть. Больше между ними ничего нет. Он раздражающий просто по своей сути. Потому красивый, наверное? Красивые люди всегда бесили Чонгука чуть больше обычного, потому что в мире таких тоже почитают больше. Не любят. Красивых никто не любит, им только завидуют или ими же хвастаются, когда удается заполучить одного такого человека себе. И Ким Тэхён тоже красивый. До мурашек по коже красивый, до сжатых в кулаки ладоней, до немеющих кончиков пальцев красивый. Им только упиваться и хвастаться. Еще Ким Тэхён — стерва. Стерва не в том негативном смысле слова, а скорее во вредном, когда не лезет за словом в карман, когда не стесняется высказать свое блядское мнение любому прохожему, при этом мило сощурив глазки и растянув губки в улыбке. Хитрая стерва даже. Чонгук его не любит всем своим нутром просто потому, что Тэхён такой. Раздражающий. У этого раздражения нет явной причины, они не подрались в первую встречу, не подрались они ни во вторую, ни в третью. Чонгук вообще не уверен, что они когда-нибудь дрались. Словесно — да. Это часто случается, когда ваши точки зрения непохожи, а вы слишком невоспитанные, чтобы уважить друг друга и отстать. Чонгук не помнит, чтобы происходило что-то особенное, знаете, как вспышка ярости, после которой у тебя напрочь отбивает всякое хорошее впечатление о человеке, вовсе нет. Узел из разногласий между ними затягивался медленно, а Чонгук слишком поздно осознал, что к каждому из концов были прикреплены они сами. Когда этот узел стянуло, их прибило друг к другу грудными клетками, Тэхён упал на подушки, а Чонгук сверху. Сначала казалось, что произошло что-то страшное, иррациональное, неправильное, грязное — как сказал бы кто угодно, но не Чонгук. У него никогда не было проблем с тем, чтобы принимать собственные эмоции, а по отношению к Тэхёну их было много. Очень. Это была какая-то болезненная, раздражающая страсть, неприязнь, ругательствами оседающая на кончике языка, грубость вдавливаемых пальцев в кожу, откровенность стонов, но ничего светлого. Не любовь, не нежность, не ласка. Тэхёна даже обнимать не хотелось, только вдавить куда-нибудь в стену и целовать, пока кто-нибудь из них не задохнется уже. И все-таки он чертовски красив. И сам прекрасно об этом знает. И пользуется. Наверное, больше всего в красивых людях Чонгук ненавидит, когда они прекрасно осознают свое положение и умело манипулируют другими. Тэхён всегда делал это лучше всех. Знал потому что, какой эффект производит одним своим лицом. Оно у Тэхёна в его восемнадцать, когда они познакомились, было мужественным и милым одновременно: мягкие, почти нежные черты лица и острые улыбки, почти насмешки, такие же насмешки искрами бушевали в черных глазах. Их часто сравнивали с космосом, ебучими галактиками с сияющими в них блестками звезд, а Чонгук раздраженно отплевывался. У Тэхёна глаза — гудрон. Черный, плотный, такой стаптываешь ногами или в детстве усердно жуешь, как жвачку. Чонгук давно уже не ребенок и, может, поэтому Ким Тэхёна пережевать у него не получается. Поперек горла встает, а потом выхаркивается лопатками на простыни. Еще у Ким Тэхёна в его гудроновых глазах всегда плещется хитрость, лисья такая, совсем дурная и дурманящая. Он часто прячет ее под ресницами, пока с его губ льются яд, насмешки. Они у него не злые, но острые, едва раздражающие. Через год после знакомства и кучи упреков эти насмешки так и не перестали бесить. Тяжело сказать, что именно между ними происходит, потому что с одной стороны между ними не происходит совершенно ничего. Они просто разные люди, совершенно друг другу не подходят ни в качестве возлюбленных, ни просто друзей. Такая почва особенно благодатна для ненависти, но они все же друг друга не ненавидят, просто взаимно не любят. Это можно назвать легкой формой неприязни, но, когда Ким Тэхён в очередной раз размыкает губы, чтобы сказать что-то в своем раздражающем стиле, Чонгук злобно думает, что форма этой неприязни ни хрена не легкая. Тэхён через три года после знакомства все так же остается бессовестным красавцем и настолько же бессовестным засранцем. Он все через те же три года носит рубашки и пиджаки, как будто не в университет ходит, а в школу, оттого и одевается строго по форме, пьет исключительно дорогущее для студентов вино, чинно закинув ногу на ногу, и посмеивается над Чимином. И там есть над чем смеяться, бедняге же снова после собеседования пообещали перезвонить, анекдот старый, но смешной во все времена, оттого и Чонгук тоже смеется. Поддерживает этот спектакль, чтобы чуть подлить масла в огонь. — Чимин, — голос у Тэхёна всегда низкий, почти мурчание кота, нежный, но от того и буквально острый, мурашками стекает по коже, — ты только не расстраивайся, ладно? Мы по-доброму, — и утешающе поднимает уголки губ, стреляя взглядом в Чонгука, чтобы тот тоже обязательно и эту роль отыграл. Действительно же по-доброму, Чимин вообще никому ничего плохого не сделал. — Просто подожди годик, как университет закончишь, найдешь что-нибудь. — Ага, — Чонгук подпирает подбородок ладонью, вяло кивая, — если прям очень хочешь набраться опыта, то тебе только неоплачиваемая стажировка пока светит. — Вот-вот. Вот поэтому они друг друга не ненавидят. Нет ничего сложного в том, чтобы общаться по-человечески, и они пытаются. Иногда. Сложно сказать, кто первый из них всегда срывается на что-то язвительное. Чимин часто сокрушается, потому что не понимает, как можно общаться третий год и не найти общий язык, а Чонгук не считает нужным объяснять ему, что все дело в том, что им просто не хочется этот общий язык искать. Никому. Что рано или поздно даже после подобия хлипкого перемирия, кто-то из них ляпнет что-то вразрез противоположное убеждениям другого, и это выльется в спор. Они никогда не ругаются, не маленькие уже, чтобы по-глупому обижаться, чтобы кричать, обзываться, только обливают друг друга взаимными упреками, а пару лет назад заканчиваться это все стало тривиально, пошло, банально и просто. Очень кинематографично. Тэхён, например, верит в любовь. По нему не скажешь, на самом деле, и Чонгук бы в жизни не поверил, что Тэхён действительно ждет своего принца на белом коне. А он ни черта не походит ни на одну из принцесс из сказок. Тэхён верит в любовь, добро, сказки, чудо, людей, ему не чуждо сочувствие, эмпатия, это Чонгук во всей этой истории настоящее зло, чистое, без единой осечки. Они, наверное, поэтому никогда не смогут найти общий язык. Где это видано, чтобы добро любило зло? И наоборот. Зло только зло причинять и может, хоть Чонгук таким и не промышляет. Он в целом не стремится с Тэхёном даже диалог заводить, а потом тот начинает снова голосом молодого проповедника затирать про важность чувств и искренности, и Чонгука от этого тошнит. Тошнит, потому что, где, как не у Чонгука в постели оказывается Ким Тэхён, весь такой правильный и добродетельный, из раза в раз? — Ну что вы друг к другу цепляетесь, — Чимину вот такое не нравится, он тоже за мир во всем мире, а Чонгук — все еще перманентное зло в глазах других. Грязный и безнравственный. — Если не можете нормально общаться, игнорируйте друг друга и все, — и ещё так кивает на преподавателя, мол, учитесь вообще, вам не надоело? — Я пытаюсь, — Тэхён разводит руки в стороны, потому что ему, конечно же, не надоело, — но потом Чонгук открывает рот, и оттуда снова не вылетает ничего умного. Он говорит это беззлобно, и Чонгук, наверное, не раздражился, если бы не одно но. У этого «но» черный, непроглядно-черный взгляд, целое озеро нефти, только тонуть и травиться остается. И этот взгляд сквозит подначивающей насмешкой. Тэхён весь такой уже как два года. Чонгук пропустил момент, когда их споры перестали быть спорами действительно, а стали скорее флиртом, тяжелым, дурманящим, зудящим. В черепной коробке свербит и чешется, руки тоже вообще-то чешутся, и пока непонятно — от желания Ким Тэхёна все-таки придушить или приложить макушкой о постель. У него всегда красиво рассыпаются смольные волосы, особенно ярко контрастируя с белыми простынями. Глаза его в такие моменты горят двумя черными кратерами, а улыбка на губах опухшая от поцелуев, красная и смеющаяся. Потому что добился своего. Всегда добивается. Чонгук не то чтобы сопротивляется, на самом деле. Потому что между ними с одной стороны ничего нет, а с другой стороны все-таки есть. Это «все-таки» напоминает наркотик, который только через шприц и в вены, а ломка от этого слишком сильная. Тэхён мастерски подогревает эту ломку из раза в раз и дожидается, когда у Чонгука сорвет крышу. — Ого какой злой, — и смеется еще. Отползает на постели к изголовью, бушует взглядом, снова добившийся своего. Раньше было не так. Раньше Чонгук только раздражался на то, что вечно праведный Ким Тэхён пытается учить неправедного Чонгука жизни, и уходил с этим раздражением домой. Раньше он заглядывал в абсолютно бессовестные глаза с тихой неприязнью и восхищением, но молча, потому что Тэхёну знать не обязательно, что красивым его считают ровно настолько же, насколько неприятным. Если даже не больше. Потому что дьявольски красив. Чонгуку особенно нравится смотреть, как Тэхён кусает губы, сдерживая громкие стоны, как мутно, но все еще хитро и заманчиво поблескивают в полумраке черные дыры его глаз, как блестит на ресницах слезная крошка, почти алмазная, как те самые звезды, рассыпавшиеся и выпавшие за пределы галактики. Нравится разглядывать, как поднимается и опадает его грудь и как завлекающе сияет маленькая цепочка, спрятавшаяся в ключичной ямке. Пальцы Чонгука на бедрах Тэхёна смотрелись странно в их самый первый раз. Этот первый раз уже давно завален тысячью другими, еще более грязными, совершенно пошлыми, отвратительными и вразрез идущими со всеми убеждениями Тэхёна. Это Чонгуку насрать. Ему всегда на самом деле было насрать, а Тэхёну, возможно, нет. Возможно, Тэхёна просто слишком сильно бесило то, что Чонгук весь такой неправильный, не верит в любовь. Только проблема в том, что словами Тэхён от Чонгука так ничего и не добился, а потом попробовал поцелуем и все равно ничего не добился. Разве что только увяз. Чонгук не совсем понимает, какую именно цель преследовал Тэхён, когда в разгаре очередного спора толкнул Чонгука к стене и прижался к его губам. Это можно назвать первым шагом в пропасть, в которую они упали и потонули. Ушли на дно, но не так громко, со скрежетом, как Титаник, не рухнули как башни-близнецы, а просто молча нашли на этом дне свое местечко и прижились, как утопленницы становятся русалками и живут дальше, завлекая в свои водные сети парубков. Чонгук с Тэхёном, правда, никого не зазывают — в их реальности всегда приглушен свет, разбросана по полу одежда, а по простыне — слезы. Тэхёна слезы, но Чонгук никогда его не обижает, не в постели. Эти слезы можно было бы назвать самой высшей похвалой самого Чонгука, но ему все еще по большей мере насрать. Тэхён просто красив, ужасно, до белых мушек перед глазами. И именно потому, что он страшно красив, между ними все-таки больше, чем ничего. Страсть. Чонгук сладко проговаривает это слово, жмурится. Ядовитая, едкая страсть, с привкусом гудрона, остротой сорвавшихся с губ взаимных упреков и яростью рассыпавшихся по коже поцелуев. Тэхён с недавних пор Чонгука только для этого и подначивает. Чонгук бы попытался не обращать внимания, как и просил Чимин, но Тэхён же сам этого внимания жаждет. Сам им упивается. — Ты не прав, — и взгляд у него в это мгновение не упрямый, не злой, как подобает в споре. Лукавый только, хитрый по-классике, с черной дымкой расплескавшейся по радужке похоти. — Мне насрать, — Чонгук даже не отмахивается, сил нет, только утыкается взглядом в экран своей старенькой камеры, крутит колесико выдержки. — Тэхён, — Чимин устало закатывает глаза, — отвали ты от него, ты не видишь, что он непробиваемый? Вы сейчас опять поругаетесь. — Мы никогда не ругаемся. Просто спорим. — С пеной у рта, ага. Тэхён на это заявление мягко смеется, откидываясь на спинку стула. Складывает руки на груди. Подвернутые рукава рубашки обнажают тонкие запястья, паутинки вен, проступающие под кожей, костяшки длинных, почти аристократичных пальцев. На указательном небольшой синяк, скорее даже не сошедший красноватый след, и Чонгук кусает губу, чтобы не усмехнуться слишком громко в разлившейся по кухне тишине. Хотя Тэхён все равно его взгляд улавливает, рассматривает потом след от собственных зубов на пальцах, хмыкает. Укусил потому что сильно, лишь бы не показывать Чонгуку, как на самом деле было хорошо. Тэхёну с Чонгуком хорошо, и это факт. Страсть, которую почему-то не видит никто, между ними вибрирует, искрится, плотным слоям оседая на стенках легких, а Чимин снова бубнит что-то о том, что они не ругаются, ага, конечно, но взглядами уже давно друг друга убили самыми кровожадными способами. Это не так. Чонгуку по большей мере всегда было плевать на то, что Тэхён пытается донести до него своими проникновенно-язвительными речами, это можно было бы даже игнорировать, если бы Тэхён не был всем таким по своей сути провокационным. Он и сейчас провоцирует. Опирается на локти, кладет подбородок на сцепленные ладони, дергает уголком губ. Его гудроновые очи через объектив камеры и полумрак кухни выглядят демоническими, даже не моргают на тихий щелчок затвора, губы шире растягиваются в улыбке. Чонгук отнимает камеру от лица и снова копается в настройках. — То, что ты никогда не любил, не значит, что любви вовсе не существует, — изрекает Тэхён с умным видом. Чонгук вскидывает взгляд, выгибая бровь. — Чего ты от меня добиться пытаешься? — потом поворачивается к Чимину. — Я его игнорирую, а он все равно лезет, видишь? Чимин вскидывает ладони, мол, все, достали, сами разбирайтесь. — Чтобы ты не судил так резко о том, в чем сам не разбираешься. — А ты разбираешься? — со смешком. — Тебе всего двадцать один, мудрец. Уймись, твои проникновенные речи на меня не действуют. — И что, что двадцать один? Я что, любить по-твоему не могу? — Через три года об этом поговорим. — Я рад, что ты так нуждаешься во мне, что готов терпеть еще аж три года. Взгляд Тэхёна в это мгновение загорается. Буквально вспыхивает удовольствием, и Чонгук закатывает глаза, снова прижимая камеру к лицу. Лучше просто молчать и игнорировать все эти провокации. Хотя все равно исход никак не изменится. Тэхён молча выходит за ним из подъезда, наматывая шарф на шею практически безразлично, только на губах тень удовольствия, а Чонгука аж передергивает от раздражения. Весь вечер в итоге до него докапывались, чтобы что? Сесть сейчас на переднее кресло, хмыкнуть, а потом затихнуть, вслушиваясь в тишину ночных улиц? У Чонгука все еще нет никаких проблем с принятием собственных эмоций и ощущений, оттого и голова у него практически ясная, и желания его ему понятны. А хочет он Тэхёна. Практически всегда хочет, но в такие моменты, когда провокация все-таки срабатывает, то хочется до скрипа зубов. Вдавить его в какую-нибудь первую попавшуюся стену и заткнуть хоть чем-нибудь. Тэхён никогда не сопротивляется. Оттого и вылезает из машины все в том же разлившемся между ними томительном молчании, даже не хмыкает, когда ему придерживают дверь в подъезд, а в лифте прислоняется к стенке и сосредоточенно дышит в свой огромный шарф, разглядывая заляпанный пол. А потом легко стукается затылком о стену с тихим, почти безумным в это мгновение смехом, стоит хлопнуть двери в квартиру, вскидывает взгляд, и Чонгук на секунду теряется в окутавшей его тьме. Шарф на шее Тэхёна колючий, вязаный и холодный, наматывается на кулак, чтобы дернуть поближе, губы — горячие, сухие и растянувшиеся в победной улыбке. Тэхён всегда так радуется, будто Чонгук каждый раз из последних сил сопротивляется. Но Чонгук никогда не. — Ты в курсе, — шепот конденсатом оседает на щеке тяжело задышавшего Тэхёна, — что можешь просто прийти ко мне и все? Не обязательно каждый раз устраивать этот цирк. Тебе же не пять лет, чтобы дергать за косички понравившуюся девочку. — О, ты разрешаешь? — его смех ватой забивается в уши. Сердце в груди тяжело колотится, ноги путаются, пальто Тэхёна с шорохом сползает на пол где-то посреди коридора, Чонгука — у самой кровати. — Настаиваю. Какой там круг ада у тех, кто погряз в похоти? Они по этому кругу, седьмому ли, шестому — не важно, потому что так и так сгорели бы, катаются как по ленте Мёбиуса. И всегда прикатываются в одну и ту же точку. — Ты красиво злишься, — Тэхён признается в этом совершенно просто, открыто, пока привстает на локтях, жадно, широким, расплывшимся зрачком прослеживая, как Чонгук стаскивает с себя футболку. Звенькает пряжка ремня, джинсы остаются на полу. Воротник рубашки Тэхёна трещит, стоит дернуть его ближе, а взгляд — довольный, почти помешавшийся, под лунными полосами света — самое дно Марианской впадины. Облизывается еще как мартовский кот, ждет, только подрагивает от накатившего возбуждения. У Чонгука у самого пальцы трясутся, пуговицы не хотят выниматься из петель, воздух — задерживаться в легких. От этого, наверное, так кружится голова. — Ты всегда меня злишь, — на выдохе. Еще сильнее она кружится, когда Тэхён падает в подушки и тут же тянет Чонгука за собой в эту бездну, когда рассыпает свои волосы по белым наволочкам, когда выгибается вслед за скользящими вниз по коже пальцами. — Неправда, — шепотом, — тебе все равно, пока я не начинаю тебя бесить. В такие моменты он почти как глина. Можно мять, придавать любую форму, но Чонгук предпочитает целовать, потому что, когда он Тэхёна целует, тот не бормочет всякий бред и раздражает меньше. Тэхён абсолютно правильный, праведный почти, идеальный, с какой стороны ни поверни, и оттого особенно неправильным кажется каждый раз то, как он откидывает голову, обнажая острый кадык, натянувшуюся кожу и россыпь мурашек на ней, выдыхая спертый воздух в потолок. Неправильным кажется то, что он подпускает Чонгука ближе некуда, сам приходит, бросается в постель, как в непослушные воды, и в ней же тонет. Чаще — просто захлебывается. Стонами, воздухом, поцелуями — неважно. Важно то, что он абсолютно правильный, а между ним и Чонгуком нет ничего правильного, только грязное, пошлое, так сильно порицающееся в обществе. Никакой любви, только полыхающая страсть, о которую Чонгук обжигается губами, когда гуляет ими по проступившим под натянувшейся кожей ребрам. В такие моменты Тэхён кажется особенно уязвимым. Не хрупким, тонким и нежным, а просто таким, что сделаешь что-то не так — рассыплется. Чонгук никогда не мог даже близко назвать себя именно нежным, он даже не уверен в том, что знает, как выражать эту самую нежность, но Тэхён все равно рано или поздно оказывается под ним, с ним, в его постели, отвратительно уязвимым, раскрывающим грудную клетку и губы в первую очередь. Но последнее он всегда пытается сдерживать в себе, а потом все равно сдается. А ведь Чонгук и Тэхён в целом не борются, это Тэхён себе что-то придумал, все еще пытается делать вид, что ему это нужно меньше, а Чонгуку все еще все равно. Плевать, что бы Тэхён там ни придумал, ни подумал, до тех пор, пока он молчит и не пытается промывать мозг своими речами. Между ними действительно нет ни нежности, ни ласки, никаких объятий или сладких поцелуев, о чем мечтает, наверное, Тэхён, пока ждет свою любовь. Чонгук ее просто не ждет, ему не нужно, чтобы кто-то о нем заботился, потому что, будем честны, Чонгук вполне себе может справиться с этим сам. И Тэхён может, оттого и заботе между ними тоже нет места. Только страсти, потому что это действительно единственное, что живет лишь до тех пор, пока ее поддерживают оба. И все-таки Тэхён больше уязвим. Чонгук видит это собственными глазами, видит, как мутно расплывается черный зрачок у Тэхёна, как дрожат его бедра, как белеют вцепившиеся в простыню пальцы. Покрасневшие губы теряют очертания этих хитрых улыбок всегда ближе к концу, будто со всей одеждой с Тэхёна слетает и весь этот ворох оберток, в которые он кутается, чтобы показаться Чонгуку каким? Привлекательным? Он и без них всегда привлекательный. Красивый. Даже нечестно, что он такой красивый, потому что, будь он другим, между ними вряд ли бы завязалось что-то подобное, а теперь они кружат по ленте Мёбиуса, Тэхён смаргивает с ресниц набежавшие слезы, мутно разглядывая потолок, а Чонгук впитывает глазами открывшуюся картину. Потому что Чонгук, в отличие от Тэхёна, никогда праведником и не был. Ему нравится красивое, ему нравится, когда он видит, что Тэхён в нем нуждается, это обычные человеческие качества. Наверное, от истинного зла его отделяет лишь то, что как бы Чонгуку ни нравилось то, что Тэхён, такой праведный и правильный, зависим от того, что между ними происходит, он никогда не будет жесток. Не в постели. Чонгук не верит в любовь, но знает, что есть просто добро. Есть эмпатия, есть сострадание, а еще есть жестокость, безразличие, высокомерие. Таким он себя не может назвать. Ему все равно на Тэхёна по большей мере, но не когда они в постели. Не когда человек открыт настолько, что хоть бери и касайся руками души, мни, рви, разрывай. Можно было бы упиваться тем, какую на самом деле он власть имеет просто в такие мгновения, но Чонгук не может так. Даже если Тэхён — абсолютная задница, затычка в каждой бочке, от которой только скрипеть зубами и хочется. В такие моменты, когда Тэхён выдыхает свое скопившееся наслаждение, когда низко стонет, крепче цепляясь пальцами за плечи Чонгука, вот тогда ему хочется просто смотреть. Не бить больнее, не разрушать словами или действиями, они все-таки не враги — просто два неподходящих друг другу человека, а смотреть. В такие моменты Тэхён всегда особенно красив. Они, наверное, даже в постели друг другу не подходят. Тэхён же мечтает там о великой неземной любви, а в итоге растрачивает свою душу на этих уже пропитавшихся их общей похотью простынях, наверное, хочет и долгих объятий, и поцелуев, и проснуться рядом, а в итоге только переводит дыхание прежде, чем встать и начать собирать свою одежду. Не остается до утра. Чонгук не то чтобы его выгоняет, нет. Если Тэхён захочет остаться, то ему и кровать, и одеяло, и подушка найдутся, и даже завтрак с утра, но Тэхён не хочет сам. Он оставался-то всего пару раз, и оба раза они просыпались в одной постели, но по отдельности, Тэхён сонно ворчал, что у Чонгука неудобный матрас и почти сразу же сваливал домой, даже не позавтракав. Возможно, из-за матраса и не остается. Наверное, это особенно сложно, когда вот так. Когда вы слишком разные, чтобы хотя бы найти общий язык, но при этом с нескрываемым наслаждением пихаете свои языки друг другу в глотки. Звучит мерзко. Оно, наверное, и выглядит мерзко, потому что в глазах других людей, всего общества, такой секс, который не приправлен причиной любви, всегда грех. Самая настоящая похоть, страсть, разврат. Чонгук в своем грехе преисполнился, увяз по уши и утянул за собой Тэхёна. Хотя ощущение такое, что это Тэхён их обоих туда пинком отправил. Вот он как раз к своему греху, конечно, не привык. Это видно в те самые моменты, когда Чонгук особенно приближается к его душе, когда становится почти единым целым и может прочувствовать вибрации от тяжелого биения сердца в груди. Ночи между ними мало чем отличаются друг от друга, потому что все еще лента Мёбиуса, где один провоцирует, второй на провокацию поддается, и оба потом теряются в подушках и простынях. И от того, наверное, так отчетливо запоминается та ночь, когда Тэхёну удается с этой дорожки свернуть. Не туда свернуть, там, как Чонгук понимает многим позже, только тупик. У них вообще одна дорога, закрученная и закольцованная, но Тэхён все равно из этого ада попытался вырваться. В ту ночь его волосы тоже красиво рассыпались по только что постиранным, отглаженным и оттого хрустящим простыням, слезы на щеках — почти бриллианты, а Чонгук до всего красивого жадный, оттого и собирал их и губами, и пальцами. Этими же губами он собирал стоны и сбившееся дыхание, ими потом рассыпал отметины своих поцелуев на груди, на разведенных бедрах, на привычно натянувшейся коже шеи и судорожно дернувшемся кадыке под ней. Тэхён в ту ночь казался особенным. Позже Чонгук понимает, почему, но в то мгновение, когда Тэхён только выдыхал свое удовольствие, размыкая пересохшие губы, думать было тяжело. Хотелось только смотреть, впитывать, запоминать, потому что Тэхён — почти искусство в его человеческой оболочке. Драконы всегда особенно жадные до золота, оттого и утаскивают их в свои пещеры, охраняют, злобно фырча огнем, и Чонгук невольно думает, что Тэхён — и правда золото. Золото в том плане, что драгоценный, что любой человек захотел бы его себе забрать, и душу, и тело, только вот Тэхён кому угодно не дастся, а Чонгуку дался. А Чонгуку нельзя его забирать. Парадокс. Тэхён в ту ночь не полез собирать свои разбросанные шмотки, а лишь остался лежать на простынях, прикрыв глаза и едва заметно дрожа ресницами. Чонгук даже не пытается, никогда не пытался скрыть, что любит за ним наблюдать. Эстетическое удовольствие, наслаждение. Особенно когда Тэхён такой и особенно когда такой из-за Чонгука. А потом Тэхён повернулся. Он редко целует сам, редко даже проявляет инициативу, только провоцирует, подначивает, наверняка чтобы потом сказать, что это все Чонгук, если вдруг что, а сейчас вот поворачивается и целует сам. Целуется он мягко, совсем не так, как кажется, когда видишь его впервые. Он не напирает, не пытается вжать в кровать, в стену, да во что-нибудь, его руки даже не своевольничают, только ложатся почти невесомо, кончиками пальцев на скулы и поглаживают до мурашек вдоль позвоночника. Это скорее даже не поцелуй, а очередная попытка подразнить, и это в стиле Ким Тэхёна. Что-то настолько эфемерное, мягкое, граничащее с нежностью, отчего начинаешь желать большего, но Чонгук слишком устал, чтобы идти на что-то большее, оттого и поддается. На эти странные, совсем не к месту поцелуи Тэхёна поддается, позволяет толкнуть себя в плечи, перевернуть на спину. Только потом открывает глаза и почти слепнет. Тэхён на его бедрах — это даже слишком грешно. Гораздо более грешно, чем все, что было между ними до этого. Бессовестно голый, взъерошенный, с темным, но внимательным взглядом из-под ресниц. Почти безмятежным в это мгновение, но то — обман, потому что в Тэхёне, по ощущениям, всегда бушует шторм, особенно концентрируется в расплывшихся зрачках, что он так упорно прячет под веками, когда склоняется ближе и крадет еще один поцелуй. Совсем мягкий, его едва можно ощутить после всех предыдущих, когда эмоции не просто били — захлестывали с головой, и оставалось только цепляться друг за друга покрепче в надежде, что не утонут. Та ночь, наверное, запомнилась Чонгуку особенно сильно потому, что Тэхён был в какой-то мере даже особенно трогательным. Напрашивался на ласку, почти выпрашивал эту самую нежность, которой в Чонгуке вообще отродясь не было. И чего просил только? Сам цеплялся пальцами за запястья, прикладывал ладони к своим щекам, молча показывая как надо. А Чонгуку не сложно сделать, как просят, только вот… Правильно ли это? Вопрос теряется между переплетенными ладонями, втирается почти даже бережными прикосновениями в кожу, и Тэхён на них в ответ дрожит зрачком, расплескивая свою концентрированную тьму по комнате. Чонгук ею захлебывается в тот момент, когда Тэхён сам приподнимается на бедрах, сам опускается, прикусив губу. Когда крепко жмурится, а потом так тяжело выдыхает, что от этого выдоха по комнате практически проходит смерч. Чонгука, возможно, от этого сносит. От того, какой на самом деле Тэхён мягкий в это мгновение, но не в правильных руках. От того, что с ним надо нежно и бережно, а Чонгук так не умеет. Они просто не для друг друга, но почему-то в ту ночь это упорно игнорируется, а Чонгук учится пускать мурашки и другим способом, когда почти одними кончиками пальцев, когда медленно, осторожно, оттого и так сладко. Оттого, наверное, и так неправильно. Так быть не должно, не между ними, а останавливаться совсем не хочется. В ту ночь Тэхён кажется особенно красивым еще и из-за того, как ярко разливается румянец на его скулах, не от смущения, он давно не знает, что такое стыд, а просто от жара. От того, как трепетно его губы шепчут имя Чонгука, как просят быть медленнее, осторожнее, нежнее. А Тэхён ведь никогда ни о чем Чонгука не просил. И теперь просит, и от того, как тихо и почти неслышно звучит его голос, хочется умереть. Хочется попросить, чтобы он шел со своими просьбами к кому-то другому, потому что Чонгук так не умеет, а Тэхёну такое нужно. Ему многое нужно, любовь — в первую очередь, а он все еще застрял на этой остановке с Чонгуком и ждет свой автобус в ад. До самого утра ждет, не дожидается и просто уходит, собрав все вещи напоследок, только слезы свои на простынях оставляет, разбросанные по коже поцелуи и примятый след от своей макушки на подушке. Впоследствии Чонгук много думал о том, что именно произошло тогда и почему все случилось именно так, как случилось. Они всегда цапались, всегда обливали друг друга взаимными упреками. Сначала потому, что не нравились друг другу, потом — по привычке. В какой-то момент это стало провокацией. А потом Тэхён все-таки с ленты Мёбиуса сошел: разрезал ее поперек, как перерезал и все соединяющие их ниточки. Первая — университет. Чимин на следующей неделе после роковой ночи говорит, что Тэхён уехал учиться в Токио по обмену, а Чонгук охреневает от того, что он даже не знал. — Тэхён не хотел распространяться, потому что не был уверен, что все получится. Но получилось же? Тэхён уехал учиться в другую страну, на другой остров, между ними теперь буквально море, тысяча километров, и Чонгук глупо промаргивается, пытаясь уложить это в голове. — Охуеть. Становится досадно. Не от того, что Тэхён уехал, Чонгук даже скорее рад, но радость эта слабая. Они не были друг другу чужими, и, сколько бы ни ругались, Чонгук все равно так или иначе к Тэхёну привык. Но это хорошо, да. Второй становится сама их страсть. Все связи с Чонгуком Тэхён обрывает очень просто и даже как-то банально. Чонгук не то чтобы скучал или дико тосковал, но скорее просто хотел узнать. Почему? Почему Тэхён поступил именно так? Почему не предупредил, не сказал хотя бы в последнюю встречу, почему ушел настолько по-английски, что даже смешно? Но смешно от того, что между ними так-то и не было ничего, а Тэхён все-таки ушел, как будто оставил последнее слово за собой. Чонгука это внезапно бесит, и, когда начинает бесить сильнее от разлившегося под кожей зуда от нехватки чего-то неясного, чему он позже даст имя Тэхёна, пишет ему короткое и емкое: «Почему?» А сообщение до адресата не доходит. Не потому что Тэхён игнорирует Чонгука во всех сетях, занятой и деловой, вовсе нет. Он его просто блокирует. Везде. Буквально. — Ну… — Чимин отводит взгляд, пожимая плечами, — ничем не могу помочь, Чонгук. Прости. Но ему не нужна помощь, просто скорее объяснение, какого хрена. Потому что Ким Тэхён въедается под кожу опасным, смертельным ядом, и по нему ломает. Ломает не по тому, как он промывал мозг своими праведными речами, а по тому, как его пальцы сжимали простыни, как тихо и хрипло звучало имя Чонгука в его устах, как рассыпались по подушке смольные волосы, как блестела цепочка в ключичной ямке. Проблема в том, что страсть не живет, если ее не поддерживают оба, а затухает, меркнет на фоне времени, и это происходит на самом деле со всеми чувствами и эмоциями, даже с любовью, оттого ее и не существует. Тэхён всегда начинал спорить особенно яростно в такие моменты, пытаясь доказать, что логика Чонгука в целом неверная. Чонгук знает, что неверная, но легче верить в то, что любви вовсе нет, чем потом разочаровываться от того, что она иссякла. Какая же это любовь тогда? — Да что ты так бесишься? — Чимин недоуменно моргает. — Скучаешь, что ли? Скучает конечно. Не по самому Тэхёну, это надо быть мазохистом, чтобы скучать по тому, кто на протяжении трех лет стабильно выедал мозг ложечкой и при этом причмокивал губами, почти сияя глазами от удовольствия. Просто Чимин не знает ничего. Не знает, что два года из трех лет общения между Тэхёном и Чонгуком было гораздо большее, чем просто взаимные стычки, споры и упреки. Это не отношения, не любовь, они, блять, просто любовниками были, но Чимин и об этом не знает, оттого и не может в полной мере осознать то, как гадко Тэхён поступил. Совсем на него будто и непохоже. От этого еще более гадко. От того, что в какой-то момент хочется снять с себя кожу и почесать уже кости, так сильно свербит и зудит. Так сильно хочется Тэхёна в своей постели. Больше нигде. И это не то, что нужно Тэхёну, наверное. И это единственное, что Чонгук мог бы ему предложить. Чонгук думает, что Чимин не знает, оттого и делает выводы, судит, строит совсем нелепые догадки, только проблема в том, что Чимин все-таки знает. Все знал с самого начала. Чонгук в это мгновение чувствует, будто против него устроили огромный заговор, а он и не понял. — Какого черта? — возмущается. В этот момент как никогда до этого хочется позвонить или написать Тэхёну, а лучше даже схватить за грудки и хорошенько встряхнуть. — Он попросил тебе не рассказывать, что я в курсе, — пожимает плечами, — но я смотрю на то, как ты мучаешься, и мне становится тебя жаль. — Ну так ему об этом расскажи, — фыркает, — вы же такие подружки, все друг другу доверяете, что меня не пообсуждаете? — Ты не понимаешь, — Чимин вздыхает. Обхватывает пальцами кружку, грустно хмурит брови, — мы тебя не обсуждаем, — уточняет. Спасибо, Чимин. Теперь жить стало легче. — Класс. Я рад. — …потому что Тэхён запретил мне в принципе говорить о тебе. Слова Чимина удивляют. Правда удивляют. Нет, у Тэхёна с Чонгуком действительно всегда были не очень отношения, и многие, кто видел это со стороны, лишь не понимали, зачем они вообще продолжают общаться втроем, но проблема в том, что это, наверное, тоже в неком роде была привычка. Как доза личного раздражения каждый день. Но их отношения все равно никогда не были плохими настолько… Чонгук даже удивленно открывает рот. Потом хмурится. Мысли в голове хаотичные, неприятные, о последней ночи в основном, о том, как Тэхён медленно и мучительно нежно целовал, как потом рассыпался на ноты в стонах, как по-английски некрасиво ушел с утра. Хоть убей не может вспомнить, что Чонгук сделал такого, чтобы Тэхён настолько в отрицание ушел. Обидел как-то? Да как, блин? — Дай угадаю, — Чимин лениво катает чай по дну кружки, — ты не понимаешь, что такого сделал. — Не понимаю. — Ну конечно, — со смешком. — Ну так ты объясни. — Зачем тебе это? — взгляд Чимина пробирает до костей. Внимательный, прищуренный, отчего-то даже холодный. — Ты его любишь? — Любви не существует, — Чонгук даже не задумывается. — Тогда зачем тебе знать это все? — Потому что я хочу понять, чем заслужил такое отношение? Ты же у нас в курсе всего, — это выходит даже язвительно, — что мы спали с завидной регулярностью. Каждый раз от тебя ко мне уезжали, — слова льются ядовито, злобно, и Чимин на это морщится, а Чонгук только усмехается, — а потом он просто блокирует меня во всех соцсетях, блокирует, даже если я ему с нового аккаунта пишу, запрещает тебе говорить обо мне и молча сваливает в другую страну. Действительно, чего это я хочу знать, блять? — Так ты просто бесишься с того, что тебе теперь спать не с кем? — Чимин тоже злится. — Какое еще отношение тогда ты заслужил? Серьезно, Чонгук? Я не говорю, что Тэхён — пример идеального человека, но ты как бы срался с ним несколько лет по самым незначительным вещам, а потом еще и трахался с ним. Как он по-твоему должен был себя ощущать после такого? — Да он сам- — Я не говорю, что Тэхён — пример праведного человека, — Чимин с нажимом повторяет, — но только ему на тебя никогда не было все равно. Он тебя другом как минимум считал. А тебе всегда срать на него было. Тебе вообще на всех насрать, только за своим удовольствием гонишься. Игнорируешь когда хочешь, приходишь когда хочешь, берешь что захочешь и не думаешь давать что-либо в ответ. Действительно не понимаешь, какого черта Тэхён оборвал с тобой все связи? Да будь у меня такой черствый любовник, я бы даже не через два года, а на следующий день бы ушел. Чонгук удивленно вскидывает брови. — Да, вы не были в отношениях, но ты не думал о том, что если вы занимаетесь сексом, то это уже в некоторой степени близость, которая требует быть внимательным по отношению к своему партнеру? Я сейчас не говорю о том, что ты обязан был Тэхёна на руках носить, если что. Я говорю о том, что мог хотя бы не демонстрировать так открыто, что он для тебя пустое место до тех пор, пока не оказывается в твоей постели. Чимин к концу своей гневной тирады даже как-то досадно выдыхает. Возможно, о словах своих тут же жалеет, нервно дергает плечом. Потом одним глотком допивает остатки чая и буквально вскакивает со стула. Уйти не успевает. — А как максимум? — Что? — удивленно оборачивается. — «Он тебя как минимум другом считал», — Чонгук цитирует, задумчиво разглядывая узоры скатерти на столе. Замолкает. Чувствует себя странно, но странность эта неприятная, тоже зудящая. Ни черта не понимает. Вскидывает взгляд, и Чимин, кажется, от этого напрягается, — а как максимум? — А как максимум любовником, который его даже за человека не считал. — Это не правда. — Не правда что? — Что я не считал его за человека, — это выходит даже как-то досадно. Чимин, возможно, поэтому смягчается. Прикрывает глаза, устало потерев ладонью лоб. — Я знаю, — вздыхает, — а Тэхён не знал. Ты же у нас такой весь из себя скрытный, молчаливый и злой до чертиков, — а это говорит даже нежно. — Я тебя всю жизнь знаю, а Тэхён — нет, вот и подумай о том, как это все выглядело в его глазах. — Он мог поговорить со мной об этом. — Мы сейчас говорим о твоих ошибках, а не о его, окей? Я не пытаюсь обелить ни его, ни тебя, и в вашем конфликте я на нейтральной стороне. Почему он с тобой не поговорил, спросишь у него при личной встрече, если она когда-нибудь произойдет. Чонгук устало вздыхает. — Ты выставил меня полным дерьмом. — Я не считаю тебя полным дерьмом, — Чимин смиренно прикрывает глаза. — Ты мой друг в конце концов, и я отчасти понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — подходит ближе, кладет ладонь на плечо, и Чонгук устало выдыхает на это прикосновение, низко склонив голову. — Но человек, который не верит в любовь и не способен давать ее другим, будет причинять только боль. Это тебе Тэхён всегда пытался донести, если что. Мне-то с тобой под венец не идти, меня это не касается. — А Тэхёну как будто бы идти. — И Тэхёну не идти, — соглашается, — но мы вроде как не отрицаем, что секс — это все же больше, чем просто дружба. — Это был просто секс. Без какого-либо контекста. — Ага, — Чимин, кажется, устает от этого спора. Качает головой, пряча лицо в ладонях, — Чонгук, как человек, который наблюдал весь этот пиздец между вами со стороны и который знает тебя почти с пеленок, дам тебе один совет. Чонгук переводит взгляд на Чимина, молча выгнув бровь. — Посмотри снимки со своего фотоаппарата.

***

Оно и правда со временем стирается. Ким Тэхён, будто ужасная болячка, зараза, вымывается из души, как микробы из носа холодным морским спреем. Чонгук не болеет, но у него болит. Где-то очень глубоко болит, зудит, чешется и особенно сильно по ночам, в полумраке, все в той же постели, в которой Чонгук теперь один. Потому что Ким Тэхён с ленты сошел, а Чонгук закольцевался. Кажется, потерялся. Но он все-таки забывается. Он больше не вспыхивает злостью и даже — о, это было особенно трудно признать — обидой, только все еще свербит где-то глубоко под ребрами, когда взгляд падает на простыни, а на них ничего. На них нет Тэхёна, ни его шелком посыпавшихся волос, ни тени его изогнутых в усмешке губ. Все эти усмешки тоже забываются, только одно и помнится. Наверное, Чонгук и на смертном одре не забудет, как все-таки смотрел на него Тэхён в ту самую, их последнюю ночь. Хочется подобрать эпитет, чтобы описать его, но это невозможно, потому что Чонгук просто не понимает. Как Тэхён смотрел тогда? Что же эта была за эмоция? Слово подобрать так и не получается, но каждый раз, когда перед глазами вновь воспоминанием мелькает его взгляд тогда, становится паршиво. Особенно паршиво, когда понимает, что Тэхён тогда уже все знал. Прощался? Чонгук не уверен. Ему по большей части все равно и одновременно совсем нет. Обидно, наверное, ужасно обидно, что его выставили последним ублюдком, хотя дело было просто в недопонимании. Они изначально ни о чем не договаривались, даже ни разу не обсуждали все это безрассудство, что между ними происходило, а потом Тэхён ушел совершенно по-английски, хотя Чонгуку кажется, что даже чопорные англичане так не делают, и оставил у разбитого корыта. Подушки не разобьешь, но Чонгук все равно смотрит на них с хмурой складкой меж бровей, будто от этого всплывет золотая рыбка и подарит нового Тэхёна. А ему никакие Тэхёны не нужны, просто человеческое отношение, наверное. Хотя не Чонгуку об этом говорить. Ему не нужен новый Тэхён, он вообще зарекается вступать в такого рода отношения. Мало ли еще на какого-нибудь инфантильного мечтателя наткнется? Тэхёна ему хватило выше крыши, до сих пор поперек горла стоит. — Ты скучаешь, оттого и не можешь найти кого-то другого, — выносит вердикт Чимин. И Чонгук на это лишь сухо пожимает плечами. Да как хотите его называйте, ему без разницы. — Я не хочу, чтобы случилось что-то подобное, как было с Тэхёном, — ковыряется палочками в разбухшей лапше и морщится. Полтора года прошло, а его все еще держит. Обидой держит, раздражением. — Поэтому просто каждый раз буквально рычишь на любого, кто проявит к тебе какую-либо симпатию, ага, — Чимин бубнит, уткнувшись взглядом в телефон. — Я понимаю и в какой-то мере даже поддерживаю, потому что с таким мудаком, как ты, людям лучше вообще ни в какого рода отношения не вступать. Но! — вскидывает взгляд и широко улыбается на хмурый Чонгука, — подумай о том, что к тридцати годам у всех уже будут семьи, дети и все такое. А ты так и будешь один. Всю жизнь. Прям как Тэхён заговорил. Чонгук морщится. Отодвигает от себя тарелку с лапшой, откидывается на спинку стула, сложив руки на груди. — Меня вполне устраивает такой расклад, — фыркает. — Ой, да как скажешь, — Чимин машет ладонью, а потом подпирает ей подбородок, выгибая брови. — Лучше расскажи, как собеседование прошло? — Да нормально, — со вздохом. Наверное, если бы не Чимин, Чонгук бы вообще в своей злости утонул, а так хоть отвлекается. У Чимина вообще талант уводить разговор в нужное ему русло, жонглировать темами и словами. То мудаком назовет, то пожалеет. Кнут и пряник, блять. — Многословно. — Если я скажу, что они обещали перезвонить, ты начнешь ржать. — О, я очень постараюсь сдержать этот порыв, — с ни хрена не скрываемым смешком. Чонгук на него сам хмыкает, устало укладывая голову на стол. А за плечами бакалавриат, Чимин долго и упорно нудит о том, что надо идти в магистратуру, но Чонгук машет на это ладонью, потому что достало уже. Потому что хочется вырваться и, наверное, самую малость потому, что находиться в этих стенах становится физически невозможно. Как будто каждая трещинка на стене шепчет Чонгуку о том, что он полный долбоеб, раз не смог выяснить отношения с другом. Как бы он на Тэхёна ни злился, но он все-таки был в первую очередь другом. Ужасным другом, самым настоящим засранцем, но, опять же, не Чонгуку на это жаловаться. Зато Чимин вот в полной мере продолжает радоваться некоему подобию студенчества, в такой же полной мере отыгрывается за все смешки над ним по поводу перезвонов от работодателей, а потом Чонгук работу все-таки находит. Тогда ему кажется, что жизнь наконец-то немного меняет свое направление, что за плечами остается тяжелая ее часть, неприятные воспоминания, оставившие за собой привкус горечи во рту и смятые наволочки и простыни. Чонгук покупает новый комплект, а потом и вовсе переезжает. Находит новую квартиру на съем, методично собирает все вещи, прихватывает свою старенькую фотокамеру и коробку с флешками. На них тонны фотографий, и Чонгук не помнит, когда он в последний раз просматривал результат. Кажется, года так четыре назад? Точно еще до злополучного знакомства с Тэхёном. Тогда хотелось всю свою жизнь посвятить этому, хотелось купить камеру получше, хотелось совершенствовать навыки, изучать новое, а потом происходит поступление в университет «просто на всякий случай», и как-то становится уже не до этого. Фотография для Чонгука стала просто отдушиной, почти хобби. Сам процесс ее создания, когда нужно настроить свет, выдержку, ширину диафрагмы, когда нужно поймать кадр и потом щелк. В какой-то момент собственные снимки перестали интересовать от слова совсем. Наверное, от того, что Чонгук уже сам это видел своими же глазами. Как скупое напоминание о том, что это уже было прожито. Оттого и фотографии пылятся на флешках, а Чонгук на них даже не смотрит. Он, если честно, без понятия, хорошие ли у него снимки получаются. Может, за эти четыре года он настолько растерял навык, что теперь на снимках только шум? Или вовсе получаются просто черные пятна? Кто знает. Это не волнует, на самом деле. Хотя совет Чимина все еще колется тоже где-то под ребрами. Чонгуку не хочется все это пересматривать. Ему не нравятся фотографии. Только фотографировать. Сам процесс. Не больше. Ему нет дела до получившихся снимков, потому что каждый из них — это кусочек жизни Чонгука, который он уже прожил. И он не уверен в том, что хочет возвращаться и вспоминать то, что уже изменить не в силах. Всегда легче идти вперед, выкидывать ненужное, покупать новое. Так в новой квартире Чонгук меняет шторы, наволочки, простыни и покупает кружку. Это кружку он не домой себе, а в офис берет. Туда он идет в свой первый рабочий день с ворочающимся в груди волнением, легким мандражом от собственной неопытности и надеждой на то, что коллектив окажется адекватным. Коллектив, к слову, оказывается даже лучше, чем адекватным. Его встречают как-то даже особенно тепло, спрашивают про университет, про хобби, про семью, друзей, вторую половинку, кормят печеньками, а потом в дверях появляется черная макушка, и у Чонгука идет чай носом. Милая девушка Ёнджи, что старше на года четыре, сразу начинает суетиться и причитать, что, мол, как же ты так, сильно облился, ты в порядке, Чонгук? Это все уходит мимо ушей. Устремляется куда-то в сторону, врезается в стену, глухо отскакивает от нее, а потом катится по полу, пока не прикатывается к замершим на пороге ногам в лакированных туфлях. — Тэхён? — голос хрипит. Тэхён промаргивается. Буквально встряхивает головой, тут же торопливо шагая внутрь, бормочет на ходу извинения за опоздание, что-то говорит о собаке, которую срочно пришлось везти к ветеринару, пока выкладывает на стол свои вещи. Ноутбук, блокнот, ручка, потом ручка прячется обратно, потому что на столе есть органайзер, но выкладывается зарядка, потом еще одна, потом телефон, ключи, и ключи тут же убираются в сумку, а пальцы хватаются за затянутый на шее галстук и ослабляют его. Потом затягивают. Потом и вовсе опускаются к ремню на брюках и цепляются за шлевки. Полы его пиджака расходятся в стороны, а Чонгук сглатывает. — Господина Им все равно нет на месте, — успокаивающее за спиной, — не переживай, мы не скажем, что ты опоздал аж… на полтора часа. Все в порядке с Ёнтаном? У него разве была собака? — А с Чонгуком, я смотрю, вы уже знакомы, да? Учились вместе? Одногруппники? Бывшие любовники. Чонгук хмуро опускает взгляд в кружку. Тэхён что-то скомкано бормочет, мол, да-да, конечно, просто учились вместе, все так же нервно, почти даже суетливо переставляя маленькие фигурки каких-то персонажей аниме на своем столе. — А что как не родные-то? Чонгук не выдерживает. Хмыкает, вскидывая голову, а Тэхён вот на него не смотрит. Стоит, упершись поясницей в стол, руки на груди сложил. Он стал красивее — как набатом по голове. Усмешка на его губах почти привычная, такая же острая, тут же раздражением впивается в грудь, плечи тоже расправленные, широкие, а рубашка — белоснежная. Стандартный набор Ким Тэхёна, только взгляд его стал чуть острее и пронзительнее. Все такой же черный, как кратеры. И сережка поблескивает в мочке уха. Чонгук свои тоже проколол. — Просто не ожидал, — мягко улыбается. На это тоже хочется хмыкнуть, но хмык встает поперек горла, когда Тэхён свой взгляд на Чонгука все же переводит. И ему тоже мягко улыбается. — Привет. — Привет. И молчат. Неловкое молчание в целом виснет между всеми, и Тэхёна это, кажется, вообще не волнует, а Чонгука и подавно. Сейчас кажутся абсолютно неважными все эти их странные ссоры и разногласия — все, что было до этого. Как будто их сталкивают вновь, чтобы сделать что-то иначе, но Чонгук не знает как иначе и снова досадно думает о ленте Мёбиуса. Одна сторона, одна дорога. Как ни поверни, они снова тут, снова сталкиваются взглядами, и в глазах Тэхёна плещется гудрон, который ни пережевать, ни переехать, только быть погребенными заживо им же. Чонгук чувствует, как пересыхает в горле, и совсем уж тупо тянется к кружке с чаем в попытке эту сухость смочить, а чая в кружке нет. Тэхён на это даже хмыкает. А потом отворачивается. А потом работает. Если честно, весь день проходит как в тумане, какой-то бешеный, хаотичный за объяснением обязанностей, за прохождением тысячи обучающих тестов и за подглядыванием. За Тэхёном подглядыванием. Что-то в нем осталось совершенно неизменным. Например, эти его полуулыбки и игривая манера речи, будто он растягивает гласные и флиртует со всеми подряд. А улыбки у него стали мягче, но оттого и будто печальнее. Верхнее веко едва заметно подкрашено тенями, и взгляд его кажется в тысячу раз выразительнее, почти убийственным. Красиво убийственным, Чонгук чувствует, как у него в ушах шумит пульс каждый раз, когда они сцепляются взглядами. Чонгук узнает о Тэхёне столько нового будто перед ним совсем незнакомый человек. Адекватный как минимум. Тэхён не пытается вставить свои пять копеек в каждый разговор, а предпочитает молча вчитываться в свои циферки на экране, но если кто-то к нему все же обращается, то говорит приглушенно и мягко, игриво, но по-доброму, всегда обращая взгляд на собеседника. Он часто кусает губы и тарабанит пальцами по столу, когда задумывается, совсем не пьет ни чай, ни кофе, разве что воду, а ею просто смачивает горло, не более. Он, кажется, даже не обедает, оттого и к концу дня выглядит совсем уставшим, но странно довольным. Еще, например, Чонгук узнает, что работает здесь Тэхён уже почти год, что просто не может быть правдой, потому что год назад Тэхён должен был учиться в Токио, и эта информация Чонгуку не нравится. Ему не хочется думать о том, что его нагло обманули, но взгляд Тэхёна, метнувшийся в сторону Чонгука ровно в тот момент, когда грязный секрет все же всплыл наружу, говорит от том, что все-таки обманули. Чонгук не уверен, что хочет в этом разбираться. Для него это забытая, пережитая история, которая сейчас почему-то догоняет и с размаху дает пенделя под зад, чтобы подлететь на месте и упереться макушкой в такую же дорогу. Потому что чертова лента Мёбиуса — куда взгляд ни кинь, везде она. К концу рабочего дня Чонгук чувствует себя лимонадом, который случайно слили в раковину и отправили гулять по водосточным трубам. На них же потом попытались сыграть ноктюрн, оттого и голова буквально гудит и раскалывается, а Тэхён плетется за ним, уткнувшись взглядом в телефон. Там, вероятно, что-то очень интересное, раз он даже не замечает резко затормозившего Чонгука и буквально впечатывается ему носом в затылок. Наверное, от этого так досадно шипит. — Какого черта? — недовольный еще. — Это мой вопрос, — Чонгук на любезности не разменивается. Разворачивается и тут же напирает, гневно сдвинув брови к переносице. — Какого черта, Тэхён? Токио? Обучение по обмену? Тэхён делает пару шагов назад, восстанавливая дистанцию. Приглаживает рубашку на груди, практически пусто в этот момент вглядываясь в лицо Чонгука. — Я просто ушел на заочку, — пожимает плечами в итоге. — Какого черта ты соврал? — А тебе было до этого дело? — Тэхён вызывающе выгибает бровь. — Какая разница? Ты сейчас снова хочешь со мной поругаться или что? Тряхнуть стариной пришел? — Я не собираюсь с тобой ругаться. — Да? Я что-то не заметил, — от яда, которым сочится его голос, становится неприятно. Тэхён так никогда не говорил. Только с легкой насмешкой, каким-то неуловимым флиртом, но так зло — никогда. Это Чонгук из них двоих — перманентное зло, а Тэхён — нет. — А как мне реагировать на то, что ты просто молча блокнул меня во всех соцсетях, ничего не объяснив, свалил на заочку, сказав, что улетел учиться в Токио, а теперь делаешь вид, что между нами ничего не было? — Между нами ничего и не было, — Тэхён устало вздыхает, — я не обязан перед тобой оправдываться. Сделал и сделал, у меня были на то причины, и тебя они не касаются. Чонгуку очень хочется схватить его за шкирку и потрясти. Может, и все это раздражение заодно из Тэхёна вытрясет. — Ничего не было? Хорошо, — но он не трясет. Только успокаивает свою жадную до рукоприкладства натуру, трет ладонями лицо, — тогда раз между нами ничего не было, объясни с чего ты так злился, что аж все связи оборвал со мной? Я тебя обидел? — Да, — внезапно честный ответ. — Как? — И я не хочу тебе говорить как, — Тэхён хмыкает, — и тебя, собственно, не должно это волновать. Давай просто оставим как есть, окей? Не лезь ко мне, я не буду лезть к тебе, и все будет нормально. У тебя отлично получается делать вид, что я пустое место, продолжай в том же духе. Вот и вылезает все самое наболевшее. Чонгук даже коротко смеется, а перед глазами вновь старый разговор, злость Чимина, его острые, но в самое сердце фразы. — Я никогда не считал тебя пустым местом. — Чудно, — Тэхён даже не меняется в лице. Деланно безразлично стряхивает с рукава рубашки пылинку, — мы выяснили, что я не был пустым местом, и теперь я растроган до глубины души. Можно идти? Я устал и хочу домой. — Ты злишься. — Вау, а ты очень наблюдательный, — язвит теперь. — Конечно я злюсь, потому что ты пристал ко мне с разговорами о том, что давно уже ни для тебя, ни для меня не имеет значения, и нагло отнимаешь у меня время, которое я мог бы потратить на отдых. Чонгук тихо смеется. — Если бы для тебя это не имело значения, ты бы так не злился, — на выдохе, — но ты злишься. А нам еще работать вместе. Как ты себе это представляешь? Будешь пыхтеть при виде меня каждый раз от злости, пока не взорвешься? Только вот это блеф. Чонгук сам знает, что блеф, потому что Ким Тэхёну, он уверен, не составит труда просто игнорировать, это раньше он просто не хотел, а сейчас, наверное, хочет. А еще Чонгук знает, что Ким Тэхён не хуже Чонгука поддается на провокации. Это всегда у них в обе стороны работало. Хоть в чем-то они похожи. — Я сказал, — Тэхён говорит гораздо спокойнее. Действительно как будто успокаивается даже, — просто игнорируй. — Я не хочу. — А я хочу. На мои желания тебе тоже все равно? — Просто хочу услышать от тебя правду, — Чонгук даже не планировал говорить это грустно, но получается как получается, и Тэхён от этого моментально меняется в лице. Молчит, губы поджимает. Нервничает, кажется, оглядывается даже, а вдруг кто из коллег тоже на парковку выйдет, да? — Хорошо, — вздыхает в итоге, — ты ни в чем не виноват. Дело было во мне и моих личных тараканах, понял? Я соврал, потому что мне не хотелось, чтобы Чимин волновался. Тебе я ничего не стал говорить потому, что думал, что тебе нет до этого дела. У меня тогда были проблемы со здоровьем, и на заочку я ушел, чтобы мог спокойно пройти лечение, — буквально тараторит, — прекрати уже копаться в этом всем, мне даже вспоминать это неприятно, давай просто сделаем вид, что- Чонгук его целует. На самом деле это хотелось сделать еще с того момента, как Тэхён только залетел, весь такой из себя опоздавший, в офис, но тогда это было бы точно ни к месту, а сейчас вот, например, из его рта снова вылетает какой-то бред, который слушать совсем не хочется. А еще потому что Чонгук все же скучал. По тому, как плавно и практически невесомо пальцы Тэхёна всегда скользят по груди, по плечам, пока не теряются в прядях волос на затылке, а Чонгук ведь укладку утром делал, и все зря. По тому, как он жмурится в такие моменты, выдыхает, плавно размыкая губы. Если хорошенько постараться, можно даже представить, что они не на парковке, окруженные сотней машин, а просто дома, может, где-нибудь в коридоре старенькой квартирки Чонгука, только-только ввалившиеся за порог и уже притянувшиеся друг к другу. Лента Мёбиуса потому что и потому, что дорога у них всегда одна и всегда приходит в одну и ту же точку, оттого они и вновь тут, а Тэхён цепляется пальцами крепче, отвечая на поцелуй даже по-своему яростно, будто обиженно. Чонгук действительно по этому чертовски скучал. Никто так мастерски не выедал ему мозг одними только словами и никто так не целовался, что даже прекращать не хочется. Не хочется слушать, что скажет Тэхён, но Чонгук всем нутром только лишь по тому, как яростно тот целует в ответ, чувствует, что ничего хорошего. А потом цоканье каблуков за спиной, приглушенные, пока еще совсем отдаленные голоса, и Тэхён упирается ладонями в грудь, чтобы оттолкнуть. Не отойти — просто отодвинуться. У него в это мгновение взгляд такой знакомый: черный, внимательный, тьма плещется в расплывающихся зрачках, нервно вздымается и опадает грудь, Чонгук замечает поблескивающую на шее цепочку, и у него пересыхает в горле. — Ко мне? — почти шепчет. — Или к тебе? Тэхён сглатывает, ведет своей этой концентрированной тьмой по лицу Чонгука, растерянно хмурится. — По домам, — выдыхает, — никаких больше ко мне или к тебе. Никогда. Усвоил? И уходит.