Лента Мёбиуса

Это даже не злит. Скорее как отрезвляющая пощечина, в ушах звенит голосом Чимина, что-то о том, что Чонгук всегда берет, что хочет, но никогда не дает ничего взамен, а в глазах Тэхёна за мгновение до того, как он просто сбежал, едва ли не чернильная ненависть, самая настоящая обида. Чонгук его все-таки чем-то обидел, а Тэхён не хочет признаваться чем. Самое абсурдное в этой ситуации лишь то, что Чимин прав, Чонгук — мудак, наверное, все-таки самый настоящий, а еще потому, что ему насрать. Тэхён не пустое место, но и не любовь всей жизни, оттого и прислушаться к его просьбе, почти требованию, несложно. Несложно отпустить. Это тогда сложно было, потому что просто грызло непониманием, а сейчас… Да насрать. Чонгук повторяет себе это несколько сотен раз, чтобы прям наверняка. И это иронично. Иронично, что то, о чем мечтал Чимин, между Тэхёном и Чонгуком все-таки происходит. Настоящая идиллия. Тэхён не игнорирует Чонгука в буквальном смысле, но Чонгук прекрасно понимает, что Тэхён подразумевал под пустым местом. Потому что его взгляд больше не задерживается. Потому что Тэхён больше не цепляется к фразам, а подходит исключительно по делу. Потому что его голос сквозит чуть ли не настоящим безразличием, потому что его диалоги всегда дежурные, а улыбки слабые, выдавленные, как будто даже несчастные. Потому что пустое место теперь Чонгук, и, ладно, даже не это иронично. Иронично то, что, возможно, у них действительно просто нет никакого другого выхода. Потому что под ногами все та же лента, белая, как простыни, закрученная, бесконечная и односторонняя. Потому что Тэхён может прятаться и игнорировать сколько угодно, но факт остается тем же. Они всегда. Возвращаются. В одну. И ту же. Точку. У этой точки все еще белые простыни, новый комплект, еще не оскверненный, и Тэхён на этих простынях смотрится до боли в глазах знакомо. Возможно, все дело в том, что в этот раз Тэхён сыграл просто сам против себя. Чонгук даже не пытался. Чонгук урок действительно усвоил и не лез, а потом все пошло по давно написанному сценарию: Тэхён целует, сам целует, напирает агрессивно, почти до крови кусается, будто все свое негодование в этот поцелуй вкладывает. Потому что сам, наверное, понимает. Потому что Чонгук не лез, как его и просили, но дышать от этого не стало легче ни ему, ни Тэхёну. Потому что, сколько бы они не чурались друг друга, воздух между ними все равно искрит, все равно разливается бензином, а сейчас вспыхивает, взрывается. В момент, когда Тэхён, сидя у Чонгука на бедрах, трясущимися пальцами пытается расстегивать ему рубашку, кажется, что, возможно, есть в этом что-то роковое. Что, может, не существует любви, но есть вот такое страшное, зависимость от человека, от взглядов, от прикосновений, от него всего. Хочется Тэхёна в этот момент просто поглотить, а тот привычно поддается. Сам всегда отдается, но Чимин все равно потом скажет, что мудак — Чонгук. Наверное, потому, что мешает Тэхёну искать его любовь и склоняет на дорожку похоти и разврата. Кто знает? Такие вопросы мало волнуют в тот момент, когда в ключичной ямке вновь блестит давно знакомая цепочка, когда Тэхён откидывается затылком на подушку, когда глядит своими черными дырами, но совсем не улыбается. Ни тени знакомой усмешки, только какая-то вязкая бесконечная чернота во взгляде, безысходность, шумным дыханием осевшая на коже. — Ты уверен? — Чонгука это внезапно действительно волнует. — Не хочу, чтобы ты потом орал, что я мудак, который пользуется тобой, а потом ни во что не ставит. Тэхён ему не отвечает. Притягивает рывком за плечи, промазывает и утыкается вместо губ в щеку и туда же тяжело, сбито дышит. Это у него ответы такие громкие в тишине полумрака. Чонгук почти завороженно прослеживает, как проминается под пальцами кожа, потом собирает губами мурашки и в конце устало утыкается носом в спутанные и рассыпанные по наволочке волосы. Пахнет бумагами, немного улицей и шампунем, Тэхён даже не шевелится под ним, только дышит-дышит-дышит. Шумно дышит, устало, а взгляд упирается в потолок. Он им сейчас обоим непривычный, как и наволочки, и простыни, и шторы на окне. Одни они привычные, снова упавшие куда-то на дно, докуда никакая страшная любовь не достанет. Оттого, наверное, взгляд у Тэхёна особенно жуткий в это мгновение. Безысходный. — Это ничего не значит, — почти шепчет. На это хочется фыркнуть. Как будто раньше значило. — Мы просто… — Тэхён говорит тихо, устало и куда-то в сторону, — любовники. Слышишь? Это ничего не значит. На работе никто не должен узнать. А вот это уже новое. Не то, что Тэхён хочет там что-то скрывать, нет, — то что он в целом об этом говорит. Говорит тяжело, будто под дулом пистолета, будто с этими словами он признает и свое греховное падение. В Чонгука, наверное, падение, но последний давно уже слишком сдружился со всеми своими демонами, чтобы о чем-то переживать, оттого и мычит согласно. Поддается какому-то внутреннему порыву, почти импульсу, собирает с плеча мурашки. Тэхён лежит к нему спиной и сминает в кулаке одеяло. Это же одеяло ползет по пояснице, пряча от любопытного взгляда все самое сокровенное, но давно уже изученное Чонгуком вдоль и поперек. Пальцы ведут вдоль позвонков, по седьмому, потом расправляют спутанные на затылке волосы. Тэхён молчит. Не отталкивает, но и не притягивается ближе. Скорее натягивается как струна и даже дыхание задерживает, а Чонгук вот свое выдыхает, когда жмурится и думает, что все-таки ужасно скучал. — Мне такси надо вызвать, — Тэхён говорит это будто в пустоту. Снова эти его дежурные разговоры. — И куда ты собрался ехать в первом часу ночи? — Домой, полагаю, — расслабленное. — Оставайся, — это не просьба. Это скорее предложение, потому что Чонгук все еще не изверг, чтобы выгонять человека на ночь глядя, зная, что ему рано утром на работу. Только вот… — На работу с утра, — для Тэхёна это скорее аргумент против. — И? — Одежды нет. — Ну, если тебе принципиально надо надеть новую, то можешь взять мою. — Велика будет. — Под пиджаком не видно. — Ты уговариваешь меня остаться? Ты точно тот Чонгук, которого я знаю? — в этот момент его голос звучит странно. Не удивленно, скорее даже с легкой тенью улыбки или усмешки. — Я тебя никогда не выгонял, — Чонгук хмурится, — ты сам вскакивал как раненая лань и спешил домой. Не делай из меня изверга. Тэхён ему на это не отвечает. Но и не остается. Вскакивает, конечно, не как раненая лань, но собирает вещи все равно торопливо, даже в глаза не смотрит. Точнее смотрит, но только тогда, когда Чонгук буквально ловит его на выходе за запястье, всматривается в эти черные кратеры, кусает губы. — В чем дело? — В чем дело? — переспрашивает еще с глупой усмешкой. — Ты в порядке? — А тебя это действительно интересует, или ты просто пытаешься сделать вид? — Тэхён, — Чонгук устало трет переносицу. — Окей. Я понял, что ты считаешь меня последним ублюдком и все такое, но мне никогда не было на тебя все равно. Ты не был пустым местом, и мне жаль, если мое поведение могло заставить тебя думать иначе. Но это не так. Я ошибочно думал, что тебя устраивает тот формат отношений, который был между нами. Как выяснилось, нет. Сейчас ты приходишь сам. Ты, — уточняет, выгнув брови. — И я не хочу, чтобы потом ты обвинял меня во всех смертных грехах, потому что я что-то сделал не так, даже, блять, не зная что именно. — В этом и проблема, Чонгук, — Тэхён мягко улыбается. От этой улыбки неуютно, она как будто совсем не улыбка даже, ее обрывок, что-то скомканное и слепленное наспех. — Ты не хочешь, чтобы я тебя в чем-то обвинял. Ты беспокоишься не обо мне. Чонгук хмурится. — Ты о себе беспокоишься.

***

Тэхён все-таки изменился. Это становится видно не после второй, не после третьей, не после даже десятой ночи. Это становится видно спустя долгих полгода, полных простыней, подушек и поцелуев. Тэхён рассыпается — вот как он изменился. Чонгук не сразу это замечает, и, наверное, кто-то подумает, что прав был Тэхён, когда сказал, что Чонгука просто никто, кроме него, не волнует, но ведь и это не правда. Его волнует то, что происходит с Тэхёном, но Тэхён с ним не говорит. Точнее говорит, но разговоры его дежурные, улыбчивые, язвительные, и это просто давние привычки дают о себе знать, просто очередная провокация, на которую Чонгук без зазрения совести ведется. А по ночам Тэхён с ним не разговаривает, разве что шепчет тихие просьбы, просто имя Чонгука и прячет свои стоны в подушку. Чонгук ее однажды с психу выкидывает на пол, потому что задолбал прятаться. Любовники же, они вообще душами в такие моменты соприкасаются, а у Тэхёна она золотая и драгоценная. А Чонгук, возможно, все-таки жадный до золота дракон. Таких сказок не бывает, оттого Тэхён и остается на своей бесконечной дорожке, как в башне заточенный, но по собственной воле, а если и уходит, то все дороги все равно смыкаются на башне. Это просто метафора, если что, а Тэхён от Чонгука на деле не пытается никуда уйти, хотя его и не держат, только целуют по ночам и вынимают душу, чтобы рассмотреть. Тэхён красив в моменты, когда не думает о чем-то плохом, неправильном, что пролегает глубокой морщиной поперек переносицы. В такие моменты его хочется спрятать, укрыть и никому не показывать, потому что страшно, что попадется кто-то менее совестливый, чем Чонгук, какой-нибудь мудак еще больший и душу эту все-таки в клочья порвет. Тэхён же, дурак, все еще верит в любовь. Верит настолько же наивно, насколько же порочно потом растягивается весь на постели, и Чонгук никогда не говорит о том, что это неправильно. Хотя это, наверное, все-таки неправильно. Неправильно, что он так цепляется за того, кто мечтает о чем-то гораздо большем, чем просто секс без обязательств, понимаете? Чонгук вот понимает. И все-таки отказаться от Ким Тэхёна сложно. Ему, возможно, от Чонгука тоже сложно отказываться. А потом становится еще сложнее и еще, и вот они сидят плечом к плечу в одной кровати: у Тэхёна на его плечах одеяло, на груди цепочка поцелуев от Чонгука на память, взгляд усталый, замыленный, и еще пять минут, и он засобирается домой. — Как же меня это бесит, — выдыхает. Чонгук вопросительно мычит. — Вот это все, — машет рукой, обрисовывая комнату, — и ты бесишь. Затрахал. — Это ты комплимент сделал или оскорбил? — В задницу иди. Теперь Чонгук кусает кончик языка, чтобы не спошлить. Садится ровно на кровати, заглядывает в лицо Тэхёну. Оно у него уставшее и белое в лунном свете, глаза сонно моргают, тьма почти разливается по простыням. Фотоаппарат грустно глядит с тумбочки, и Чонгук не долго думает, когда тянется за ним. Еще меньше думает, когда наводит на Тэхёна объектив. Тот даже не шевелится. Только вздыхает. — Столько фоток сделал и ни одной не отправил даже ни разу, — задумчивое. — А я так-то аватарку уже лет пять не менял. — Я в курсе, — Чонгук прикусывает щеку изнутри, настраивая фотоаппарат. — У тебя там мой снимок еще с церемонии вручения студенческих стоит. — М-м. Теперь Тэхён откидывается спиной на изголовье кровати. — Покажи, что получилось, — протягивает руку. Чонгук просто молча передает ему фотик. Всматривается в легко нахмуренные брови Тэхёна, в его сжатую линию губ, в темнеющую точку родинки на нижней. Отчего-то его сейчас снова хочется поцеловать. Или сфотографировать. Хотя, возможно, для Чонгука эти желания в какой-то мере даже равнозначны. — У тебя талант, ты в курсе? — кажется, Тэхён листает и другие снимки. — Даже и не догадывался. — Серьезно, ты бы мог их продавать. — Я их даже не смотрю. Тэхён вскидывает удивленный взгляд. — Почему? Что ж, стоило ожидать, что он спросит. Чонгук морщится. — Не люблю смотреть на результат своей работы. Это напоминает мне о том, что я уже прожил те моменты, которые запечатлел, и они останутся такими же, какими были и на снимках. И я ничего не смогу поменять. Мне нравится процесс создания фотографии, не более. Отвечает тем, что крутил в голове долгое время. Просто оправдание, наверное. Чонгуку на эти снимки просто не хочется смотреть. — А если там радостные моменты? — Не думаю, что в моей жизни есть что-то настолько радостное, чтобы я аж захотел вернуться в это воспоминаниями, — Чонгук в этот момент кривит душой. Наверное, единственное, к чему он действительно часто возвращается всей своей душой, это к Тэхёну, и, какая удача, у них это обоюдно. И обоих, кажется, бесит. Дурацкое проклятие. Тэхёна, видимо, такой ответ расстраивает. Это не точно. Но то, как опустились уголки его губ, говорит о том, что он расстроен, и Чонгуку это не нравится. Свербит где-то у задней части черепной коробки. Расстроенный Тэхён — это всегда ужасно, и дело даже не в том, что он начинает как-то иначе себя вести, бесить, раздражать. Просто это неправильно. Его таким видеть непривычно, до какой-то боли под ребрами непривычно. Гораздо лучше, когда он огрызается, скалится или просто игнорирует. Но только не расстраивается. — А у меня есть ты, — внезапно чистосердечно признается, — к которому я всей душой не хочу возвращаться, но каждый раз оказываюсь тут, — ведет кончиком языка по губам, прикрывая глаза. Будто еще больше расстраивается. И из-за чего только? — Боишься, что я помешаю тебе встретить своего принца? — с улыбкой. — Боюсь, — соглашается. Замкнутый круг какой-то. Чонгук вздыхает. Встает с кровати. Тэхён следит за его передвижениями лениво, даже не шевелится в своем коконе из одеяла. Так же лениво моргает, когда Чонгук возвращается с куском бумаги, ножницами и клеем в руках. — Знаешь, что такое лента Мёбиуса? — М-м, — согласное такое, сонное. Чонгук хмыкает. — Я наши отношения еще до твоего мнимого отъезда в Токио повадился так называть, — отрезает кусок бумаги, ровную линию. — Как бы ты ни пытался пойти другой дорогой, рано или поздно вернешься в исходное положение, — снимает колпачок у клея, отбрасывает на кровать. Концы ленты соединяются, приклеиваются, а Тэхён глядит на него снова с какой-то безысходностью во взгляде. Протягивает руку, забирает получившуюся поделку и только тихо хмыкает. — Сколько бы ни ходили, все равно возвращаемся друг к другу, — Чонгук сам над этим смеется, — хочешь уйти — разрежь. — Я пытался, — Тэхён почти шепчет. Чонгук протягивает ножницы. Только Тэхён их не принимает. Он ничего от Чонгука не берет, только разве что его поцелуи и то самое греховное и развратное. И рассыпается. Особенно сильно это становится видно в моменты, когда он уходит. Когда торопливо собирается, когда прячет взгляд. Когда перестает выглядеть даже близко похожим на человека, которого Чонгук когда-то знал. Бледный, осунувшийся, но, как мотылек на свет, летит губами на поцелуи. Он разве что в постели и становится похожим на себя. На лучшую версию себя, когда втягивает воздух полной грудью, когда дрожит на скользящий вдоль позвоночника поцелуй, когда срывается в очередной раз и просит о чем-то, но настолько тихо, что его едва можно расслышать. А просьбы свои никогда не повторяет. Будто вспоминает, что ему не положено просить. Сам себе снова что-то решил, и Чонгуку не нравится. Не Тэхён не нравится, а то, что с ним происходит не нравится, но Тэхён на его вопросы всегда глупо отмазывается, отшучивается и только больше сыплется, буквально идет трещинами, и это страшно. Природа этого страха совсем незнакомая, странная, Чонгук цепляется за упархивающее за порог запястье, чтобы затянуть обратно, потому что вдруг пропадет? Оказывается, сходить с ленты хочется меньше, чем на ней все-таки остаться. А Чимин вот на прямой вопрос, что происходит с Тэхёном, только удивленно распахивает глаза. — Ты с ним видишься? — еще и рот отвисает. — Мы буквально работаем вместе, — Чонгук закатывает глаза, — но да, мы видимся. Спим, если что. Я думал ты в курсе, — выгибает брови, — вы же такие подружки, вообще никаких секретов у вас. — Ты такой мудак, — Чимин говорит это даже как-то восхищенно. — Да что я опять сделал не так?! — Пиздец, — но вопрос остается без ответа, — ну конечно он мне не сказал, — нервно смеется, — блять, — зарывается в волосы ладонями, шумно втягивая воздух носом. — Чонгук, просто вот послушай меня сейчас, ладно? — всматривается даже как-то умоляющее. — Оставь его в покое. Он сам себя в покое не оставит, так ты хотя бы побудь человеком разумным и прекрати, что бы между вами ни происходило. Звучит неприятно. Не потому, что Чимин в очередной раз назвал Чонгука мудаком, это, ладно, давно уже пройденная и усвоенная тема, и так понятно, что каждая вторая собака в этом мире Чонгука даже за человека не считает, но… Какого черта? Что бы ни происходило между Тэхёном и Чонгуком, это все еще происходит между ними, а Чимина в этом уравнении в целом не должно быть, его это не касается. Он не имеет права просить о чем-то столь жестоком. — С чего бы? — но все равно настораживается. Потому что у Чимина причины просить все равно есть. Он бы не стал просто так, да?.. Хочется верить, что да, а с другой стороны хочется, чтобы все-таки нет. Чтобы не было каких-то очередных тайн, о которых Чонгук ни сном, ни духом. — Просто сделай это и все, — на выдохе, — я не могу сказать. Это не мой секрет. — А чей, блять? Тэхёна? — Чонгук… — Какого черта вы вообще оба опять что-то от меня скрываете? Тем более если это касается меня и Тэхёна? Не тебя, прошу заметить. Меня. А потом еще говорите, что я мудак. А я, блять, ничего не знаю, не понимаю, что делаю не так, а потом оказываюсь еще большим мудаком, чем был до этого. Чимин кусает губу, грустно опуская взгляд в стол. Чонгук раздраженно выдыхает. — Ты знал, что он не уезжал в Токио? — догадывается еще. И по одному только молчанию, пристыженному такому, становится понятно: знал. Все знал и молчал. И Тэхён тоже соврал. Сидят какую-то муть мутят. Тэхён, блять, буквально на глазах разваливается, молчит, а плохой все равно Чонгук. Ну конечно, он единственный, кто в этой истории больше всего походит на зло. Мудак потому что, что там еще говорили? Эгоист, злой дракон, позарившийся на золото. Да у Чонгука столько плохих характеристик, что его реально только казнить, а Тэхёна в лик святых, потому что он все еще золотой. Он все еще верит в любовь, добр ко всем, мило улыбается, сострадающий, помогающий и бла-бла-бла, а Чонгук просто зло, потому что не дает Тэхёну жить нормальную жизнь и найти счастье. Как же бесит. Бесит, что он выглядит почти прозрачным, тихим, едва ли заметным, что он клюет носом за рабочим столом, что отказывается от предложения пообедать вместе, потому что они все еще на работе, а точка пересечения у них только в постели. Тэхён туда приходит вечером пятницы и с порога протягивает руки. Просто протягивает, глядит из-под ресниц, а Чонгук их перехватывает за запястья, затаскивает Тэхёна в квартиру. Сейчас отведет к постели, и они поговорят, потому что сил больше нет. Потому что Тэхён и правда рассыпается прямо в это мгновение, когда Чонгук стаскивает с него теплый шарф. Круг замкнулся, все линии сошлись в одной точке, и, возможно, Тэхён поэтому кладет свои пальцы так знакомо и невесомо на скулы, поэтому прижимается к губам в поцелуе. Не яростно, а снова мучительно нежно, так, что у Чонгука что-то обрывается в груди. — Почему? — он столько раз тогда пытался это Тэхёну написать, а тот его все равно везде блокировал и ни разу так и не ответил на вопрос. И сейчас тоже не отвечает, только целует то один уголок губ, то второй, все отвлечь пытается, но с Чонгуком одни и те же трюки дважды не срабатывают, если он сам этого не хочет. А сейчас он хочет правды. От Тэхёна правды, потому что его взгляд снова вот такой, как тогда. Сдавшийся — слово наконец-то находится. Поверженный, наверное. Чонгук понятия не имеет, кому Тэхён сдается, и ему в это мгновение страшно. — Тэхён. Тот мычит что-то недовольное, снова лезет с поцелуями, а потом вскидывает настолько обиженный взгляд, что в груди что-то сжимается. — Что? — Почему? — Чонгук спокойно повторяет. — Я задам этот вопрос сразу, потому что иначе ты снова пропадешь, заблокируешь меня везде, и я так и не узнаю, что сделал не так. — Что ты имеешь в виду? Хочется засмеяться. — Что ты снова это делаешь, — на выдохе. — Прощаешься. Я совсем тупой по-твоему? Ты сразу тогда перечисли все характеристики, чтобы я знал, каким выгляжу в твоих глазах. Ублюдок, мудак, тупой, — раздражается, — что еще? — Бессердечный, — шепотом. — Отлично, — со злостью, — ты расскажешь или нет? Почему? Просто объясни мне, блять, — стукается своим лбом о лоб Тэхёна, — я устал не понимать. Тот молчит даже как-то неприлично долго. Будто перебирает мысли в голове, а вместе с этим край футболки Чонгука пальцами, пока гуляет взглядом по его лицу. Хмурится даже как будто действительно болезненно. — Потому что я хочу нормальных отношений? — не понятно, спрашивает или утверждает. — Хочу, чтобы меня любили, хочу любить в ответ. Я хочу семью. Я не хочу возвращаться из раза в раз к тебе, чтобы просто удовлетворить твои потребности и уйти. Мне это не нужно, — у него голос в этот момент дрожит. То ли от ярости, то ли от слез, но в темноте коридора ничего не разглядишь. Только черные кратеры радужки. — Поэтому просто скажи, — судорожно выдыхает, — ты хочешь этого? Ты готов к этому? — тут же исправляется. — Что я буду постоянно в твоей жизни, что мы будем засыпать, просыпаться вместе, сможешь ли ты давать мне больше, чем просто секс раз-два в неделю? Обнимать? Целовать? Просто так, Чонгук, потому что любишь, а не хочешь. Сможешь меня любить? В голове пустеет. Чонгук гулко сглатывает, бездумно уставившись в отчего-то слишком грустные в это мгновение глаза Тэхёна. Язык прилипает к нёбу. Тишина настолько громкая, что почти даже осязаемая. Пристает к коже, тянет конечности к полу, а Тэхён в этой тишине усмехается почти даже оглушительно. — Вот поэтому, Чонгук. И уходит. Снова.

***

Чонгуку всегда казалось, что любить — это просто не про него. Если даже любовь и существует, то это больше про Тэхёна, для Тэхёна. Еще для Чимина. Для многих людей, наверное, но не для Чонгука, потому что он просто… бракованный, наверное? Мудак, во. Бессердечный еще. Только сердце есть, и ему неспокойно. Ему даже не неспокойно, а скорее невыносимо, и это даже вполовину не сравнится с тем, что чувствовал Чонгук, когда Тэхён ушел впервые. Наверное, потому, что тогда все-таки не ощущал свою вину? Может, потому, что последнее, что он видел — это не полный яростных слез взгляд Тэхёна, не его кривую, тоже поломанную усмешку, не ту заигрывающую, от которой бурлит кровь в венах, а что-то страшное. Выходные проходят, по ощущениям, в анабиозе. Чонгук спит, ест, пялится в стену, думает, снова спит, ест, снова думает — и так по кругу, только к своей исходной точке так и не возвращается. Не возвращается и Тэхён, и то, что он блокирует Чонгука во всех соцсетях, даже не удивляет. Вызывает какую-то скупую усмешку, потому что время идет, а у Тэхёна ни хрена методы не меняются. Он даже дверь в квартиру не открывает, и хочется наплевать на все нормы приличия и вломиться без спроса, а Чимин устало просит успокоиться самому и оставить в покое Тэхёна. Но Чонгук не помнит, чтобы он вообще в последнее время Тэхёна доставал. У них чуть ли не идиллия была, они вот даже язык общий нашли спустя столько лет-то, даже не срались по любому поводу и без, понимаете? А потом Тэхён спрашивает, мог бы Чонгук его любить, и в голове это просто цепочка из слов, а потом бух-бам-короткое замыкание. Файл с Ким Тэхёном не найден, попробуйте поискать в корзине, но только Чонгук — не Тэхён, он вообще его никогда не выкидывал. Берег как мог на всех обломках своей злой души. Один Тэхён у них добрый и несчастный. Он, правда, таковым не выглядит в злосчастное утро понедельника — только удивленным и раздосадованным. Скорее всего, хотел уйти тихо и незаметно, до прихода Чонгука, а тот, вот же досада, поймал. Перехватил. Со всеми этими коробками перехватил, будто Тэхён теперь реально в Токио собрался лететь. А он всего лишь-то с работы увольняется. — Далеко собрался? — это выходит злее, чем Чонгук планировал изначально. — Увольняюсь, — а это настолько безразлично звучит, что ни хрена не верится. — Это не делается одним днем. — А кто сказал, что я сегодня уволился? — у Тэхёна в это мгновение ползет по губам такая страшная улыбка, что впору упасть замертво. Чонгук на секунду прикрывает глаза, коротко выдыхая. — И когда ты собирался сказать? — выгибает бровь. — А, понимаю, — тут же смеется, — ты не собирался. И отдел весь подговорил, наверное, да ты просто настоящий ниндзя. Так виртуозно разговоров со мной еще никто не избегал. Я настолько ужасный? Тэхён склоняет лицо глубже в свою массивную коробку, спешит на парковку, его там, наверное, сразу личный самолет в Токио поджидает. — Ты не ужасный, — поправляет даже мягко, почти шепотом. — Что ты сейчас от меня хочешь? Мы все обсудили, разве нет? — Это по-твоему называется обсудили? Даже смешно. Ким Тэхён просто мастерски избегает разговоров, вечно что-то себе придумывает, да он, блять, даже не дал Чонгуку толком ничего ответить и сразу свалил, а сейчас ставит коробку на асфальт и снова смотрит с каким-то ужасным обвинением во взгляде. Как будто Чонгук каждый день по куску от него отрезал, а потом раздавал в качестве деликатеса богатеям. — Что ты хочешь от меня услышать? — вздыхает. — Правду, — Чонгук выгибает бровь. — Почему ты, например, свалил на заочку? Болел? Чем? Почему соврал мне, что едешь в Токио? Почему ни хрена не объяснил и просто свалил? Почему не даешь мне объясниться с тобой уже в который раз и просто додумываешь за меня все, что я мог бы тебе сказать? Почему вообще, блять, — кусает губу, — почему ты вообще, блять, заговорил о любви после того, как сам сказал, что это ничего не значит, а теперь обижаешься на меня? Что я делаю не так? Тэхён долго всматривается в его лицо. Выискивает что-то, бледный, явно не выспавшийся, с красными глазами и такими же губами. Самое обидное, наверное, только то, что даже так красивый. Чонгук на эту мысль реагирует с таким раздражением, что едва сдерживает порыв фыркнуть. — Не любишь меня, — выдыхает в итоге. Трет ладонями лицо, — ты не любишь меня, Чонгук. А я люблю, — говорит это даже спокойно. Как-то абсурдно спокойно для того, что вообще в этот момент вылетает из его рта. — Уже как лет пять люблю, знаешь? Ты ходил раздражался на меня, а я с ума по тебе сходил. А потом еще больше сходил и еще, и еще, каждый раз сходил, а ты все твердил о том, что любви не существует, — растягивает губы в улыбке, и на нее смотреть страшно. И больно, — что если и существует, то живет там сколько? — хмурится. — Три года, точно, — кивает. А потом вскидывает взгляд, и Чонгук почти давится воздухом. — Тогда скажи мне, почему я уже пять лет, — у Тэхёна срывается голос. Всего лишь на короткое мгновение, но его достаточно, чтобы сердце упало куда-то в ноги и начало ныть уже там, — пять лет не могу перестать любить тебя? — всхлипывает. — Я не хочу тебя любить, понимаешь? Когда это закончится? Если любовь живет три года, то какого черта я все еще так сильно тебя люблю? Наверное, это в первый раз, когда Тэхён перед ним плачет не от того, что ему хорошо. От того, что больно, и все равно ведь из-за Чонгука плачет. Вытирает свои слезы рукавом рубашки, морщит нос, явно недовольный тем, что развел сопли, а они все равно не останавливаются, рвутся наружу всхлипами. — Ты даже не представляешь, как это ужасно, — почти шепчет. — Ты каждый чертов раз буквально всем своим видом демонстрировал, насколько тебе на меня наплевать, а я почти наизнанку выворачивался, чтобы ты хотя бы немного обратил на меня внимание. Каждый чертов раз, как в последний. Мне было так плохо, — всхлипывает громче, — и даже обвинить некого. Ты не мудак, Чонгук. Ты просто не любишь меня. И это проблема, — опускает взгляд в землю, все так же продолжая вытирать набегающие слезы, будто в попытке их все же остановить. — Я ушел на заочку потому, что мне просто нужна была помощь врача. Хоть кого-то, кто объяснил бы мне, что ни ты, ни я в этом не виноваты. Кто помог бы мне двигаться дальше. Ты мне самооценку растоптал, просто, блять, своим безразличием, а я даже обвинить тебя в этом не могу. И сейчас я тоже ухожу, потому что не хочу собирать себя после тебя заново по всем этим простыням и наволочкам. Потому что стоило тебе вновь появиться в моей жизни, и все снова пошло по тому же кругу, — замолкает, покусывая губы. Чонгук хмуро всматривается в его лицо, совсем белое сейчас, бледное, а в голове белый шум. Тэхён его любил? Чонгука? Как будто его вообще есть за что любить. Звучит как жестокая шутка, только вот слезы Тэхёна — ни хрена не шутка. И от этого гадко. От того, что Тэхён из-за него сейчас плачет, гадко. — Ты был прав. Это и правда лента Мёбиуса, — поднимает взгляд, черный, заплаканный, два привычных, уже даже родных, наверное, кратера, а потом улыбается, едва заметно, какой-то посеревшей тенью. — Мне просто хотелось верить, что у нас когда-нибудь хоть как-то получится, а у нас, оказывается, не получится никак. Мы и правда совсем друг другу не подходим. Будь добр, избавь меня от твоих попыток меня утешить, ладно? Я понимаю, всегда понимал, что это не взаимно, поэтому не делай такое лицо и иди работать. И больше не пытайся со мной связаться. Потому что Чонгук все еще зло, да? Дракон, позарившийся на принцессу, гадкий змей искуситель, склонивший на сторону похоти и разврата. Тэхён, наверное, поэтому так от Чонгука бежит. Потому что другого для себя хочет, не Чонгука с его отбитым сердцем, которое совсем не может любить. Это только таким золотым людям, как Тэхён дано, а Чонгуку нет. Но если оно совсем отбитое, то почему сейчас так сильно болит? И из-за Тэхёна ведь болит. Чонгук вообще не помнит, чтобы он из-за Тэхёна когда-нибудь радовался, только злился, раздражался, а сейчас вот болеет. Сейчас ноет в груди вот это отбитое, которого у Чонгука вообще, по словам Тэхёна, нет. Бессердечный же. А оно болит. Весь день болит, а под ночь, когда потухает свет и лунные полосы ползут по простыням, болит особенно. Не потому, что Ким Тэхёна в этой постели нет, а, наверное, просто за него в первую очередь. Тэхён вот однажды сказал, что Чонгук просто за себя переживает, и хочется с этим согласиться. Хочется, чтобы это все-таки оказалось правдой, чтобы он был мудаком, ублюдком, бессердечным и далее по списку, лишь бы так не болело. Потому что Ким Тэхён все еще золотой. Он, наверное, даже неприкосновенный, благословленный небесами, и судьба обязательно пророчит ему прекрасного принца, принцессу, выбирай на любой вкус, цвет и пол, только сначала, как по всем канонам, надо потужить в башне замка, которую охраняет дракон, он, если что, сожжет каждого, кто подойдет ближе дозволенного. Возможно, Тэхёна просто не предупредили, что есть такая опция, как «влюбиться в дракона». Чонгука вот тоже о таком не предупреждали. О том, что ему будет больно из-за каких-то там Тэхёнов, которые любят его, представляете? Вот такого Чонгука, мудака, бессердечного, ублюдка и далее по списку. И за что только любит? О, Тэхён бы, наверное, на этот вопрос разразился бы тирадой о том, что любят как раз вопреки. Он, наверное, и полюбил-то Чонгука только чтобы доказать ему, упрямому, что она, любовь, все-таки существует. Вон вся во мне, посмотри, как я страдаю! А Чонгук как будто не страдал. Хотя он и не страдал. Только разве что злился, обижался, потому что Тэхён ушел, а тот наоборот страдал, и от понимания этого странно. Странно еще приходить на работу в офис и не видеть его за столом. У них теперь новый сотрудник, такой яркий, улыбчивый, активный и дружелюбный, что аж скривиться хочется, но Чонгук держит этот порыв в себе и дежурно улыбается. Без Тэхёна всегда было противно на душе, что-то скреблось, въедалось под кожу и потом просилось желчью наружу. Он как пагубная привычка, личная доза раздражения, без которой в целом всегда было тяжело, а сейчас невмоготу. Никак не получается, а Чонгук ходит какой-то хмурой тенью, работает, отрабатывает. Отношения? Тэхён с ним отношений хотел? С Чонгуком? Это даже звучит странно, потому что куда ему до отношений с Тэхёном, таким золотым, добрым и по всем фронтам благословленным? Тэхёну не плакать нужно, а радоваться, что его судьба от Чонгука уберегла, отвадила, а он слезы льет. Как же чертовски больно от этих слез. Больше всего на свете Чонгук всегда ненавидел людей, которые пытались учить его жизни. Которые пытались направить на путь истинный, объяснить, что не надо быть таким злым драконом, можно стать добрым, и потом тебя найдет твой осел, и будете вы жить счастливо вместе. Тэхён вот так же пытался. Он так сильно раздражал. Это раздражение можно назвать одной из граней помешательства, наверное, потому что потом тоже вошло в привычку. Ту самую, пагубную, когда этот золотой и благословленный сидит и бубнит все о том, что жить так плохо, любовь, Чонгук, существует, а он знает, блять, что она существует! Просто, чтобы ее, такую крепкую, вечную и неземную, найти, надо продать душу кому-нибудь кровожадному. Вот о такой любви так сильно мечтал Тэхён, а потом просто влюбился в Чонгука. Ха! Это такой смачный плевок в лицо от судьбы, что у Чонгука даже смеяться нет сил. Ни на что нет сил, на самом деле, только на соскрести себя с утра с кровати, поплестись на работу, потом обратно домой, и так по кругу, все по той же бесконечной замкнутой ленте, с которой Тэхён сошел вновь, и Чонгук бесится от того, что хочет Тэхёна туда снова затащить. В ад, наверное, за собой бы тоже потащил, потому что привык уже так, да? Потому что Тэхён всегда рядом, даже если не в постели, так давно повелось, и не правы все те, кто кричат, что Чонгук просто блядун, мудак и ублюдок. Он, может, и первое, и второе, и третье, но проблема в том, что у Тэхёна просто душа красивая, а показывал он ее только в такие моменты, когда никого рядом, когда только простыни, наволочки и поцелуи, а в остальные — просто был. Он еще тогда на парковке ее показал, когда заливался слезами, и Чонгук ненавидит это чувство, которое почти пожаром выжигает легкие каждый раз, когда Тэхён перед ним так обнажается. Когда настолько уязвим весь. В такие моменты и правда хочется спрятать и никому не давать, чтобы, не дай бог, не разорвали в клочья. Забавно понимать то, что в итоге тем, кто ее, душу эту, с которой он старался бережно, разорвал, был сам Чонгук. Собственными руками. А потом еще обиделся смертельно, что от него ушли по-английски. Вот же прикол. Что за идиотская ситуация? На вторую неделю Чонгук думает, что, наверное, просто сходит с ума. Не может же быть такого, что Тэхён действительно его любит? Ну правда, за что? Это просто даже нелогично. Это Чонгук должен был его любить, так было бы гораздо правдоподобнее. Такой вот мудак Чонгук — золотого Тэхёна, а получается с точностью наоборот. И слезы льет вовсе не Чонгук — Тэхён. И от этого так паршиво, что хочется разодрать все простыни и наволочки. Тэхён вот, например, хотел, чтобы его обнимали, целовали и были с ним нежным. Он даже просил об этом, и Чонгук правда был. Как умел был, и бережным, и осторожным, и аккуратным. А что делать, если Тэхёну этого недостаточно? Если он все равно уполз от него с разбитым сердцем, из последних сил выдавливая ядовитое «я тебя люблю»? Да разве он может? Чонгука? Фотоаппарат с тумбочки смотрит грустно, но его взгляд такой всегда последние лет пять, и Чонгук вспоминает давний еще, заплесневелый совет Чимина и качает головой. Проблема в том, что ему не нужно все эти снимки смотреть, он и так знает, что на них будет. Это почти конечная остановка. Крах всего мироустройства Чонгука, потому что он знает, понимает, прекрасно понимает, что на этих снимках едва ли найдется кто-то, кто не Тэхён. Он всегда есть, везде. На каждой фотографии. То задумчиво пялится куда-то в потолок, то играет своей любимой провокационной улыбкой, хитро блестя глазами, то сонно ими же мерцает, закутавшись в одеяло. Находится парочка, где он сопит на парте, укрытый кофтой Чонгука, и это причина, почему смотреть на эти снимки никогда не хотелось. Возвращаться в это воспоминаниями не хотелось. Даже просто думать не хотелось, потому что что это, кроме как не доказательство того, что Чонгук — самый большой лжец на свете? Себе лжец, наверное, в первую очередь. Страшно же, когда рядом с тобой такой золотой, заслуживающий всех благ и счастья Тэхён, а Чонгук — далеко не принц, которого Тэхён так ждет. Вовсе нет. Дракон, помните? Они страшные, фырчащие огнем, злые и совсем не нежные. Такие Тэхёну разве нужны? Плакал вот так, будто все-таки нужны. Как же, блять, паршиво от того, что плакал он так из-за Чонгука. Просто потому, что вынести это не смог, он же не черствый, это Чонгук черствый, ему и ласка, и нежность незнакома, а с Тэхёном по-другому нужно. Чонгук не умеет по-другому. И как же сейчас горько от того, что все-таки не умеет. Потому что любовь, возможно, и существует, но только Чонгуку сложно представить, что он когда-нибудь будет хоть кого, даже если не Тэхёна, душить в объятиях, зацеловывать, нежить и осыпать комплиментами. Это не для Чонгука. Просто не про него. Можно он, если и будет любить, то просто по-другому? Вот как сейчас. Можно он все-таки это чувство назовет хоть как-то уже, что не страсть, потому что от страсти не болит за человека сердце, а у Чонгука болит? Можно он вытащит уже ее из своего фотоаппарата и перестанет прятать по углам снимков, лишь бы не пускать все это в душу? Тэхён же пустил. Наверное, проходит почти месяц, когда Чонгук себя все-таки находит. Перед знакомой дверью находит, потому что, оказывается, что у этой боли даже есть свойство усиливаться со временем. Тэхёну, возможно, было даже больнее, но об этом думать тоже паршиво, поэтому Чонгук старается не. Он многое старается делать, и в последние дни быть все-таки чуть более честным. С самим собой в первую очередь. Было бы неплохо быть честным еще и с Тэхёном, но тот не открывает дверь. А еще он не сменил код, что значит, что жильцы у дома тоже не сменились, и Чонгук думает, что теперь уж точно наплюет на все нормы приличия, а потом его еще и бессовестным назовут, когда жмет на нужные кнопки влажными пальцами и просачивается внутрь. Коридор темный, мрачный и холодный, а Тэхёна дома и вовсе нет. Совсем. Висит его весенняя куртка на крючке, на зеркале валяется незаконченная упаковка от жвачки, пара конвертов с почты, стоит флакон одеколона. Ушел куда-то? В его спальне зашторены окна, а на постели в хаосе смято одеяло. Чонгук жмурится яркому свету, когда раздвигает шторы, а потом болезненно хмурится, бросив взгляд на письменный стол. Лента лежит. Мёбиуса лента, Чонгук ее тогда делал, подавшись какому-то глупому порыву, а Тэхён сохранил. Ни хрена не разрезал. Лежит целая, нетронутая. Чонгук, наверное, только поэтому сейчас в этой квартире. Разрежь ее Тэхён, они бы, возможно, никогда бы уже не нашлись. Пальцы ведут невидимые полосы по столу, чистому, ни пылинки, и это в стиле Тэхёна, да. Тот в целом какой-то ненастоящий человек, реально сказочный. Все везде успевает, и даже в Чонгука при такой бешеной нагрузке влюбиться успевает. Невероятный. Еще более невероятным он кажется в то мгновение, когда Чонгук скорее по неосторожности со стола что-то все-таки сбрасывает, увлекшись мыслями. Какой-то старый блокнот, Тэхён его еще во времена университета с собой часто везде таскал, что-то записывал туда постоянно. Зарисовывал. Чонгук не хотел бы, наверное, этого знать. Или видеть. Он даже не уверен, что в полной мере отдает себе отчет в том, что чувствует, когда листает-листает-листает, а там ничего, совсем ничего. Кроме Чонгука. Хотя правильнее, наверное, было бы сказать, что там только Чонгук. Просто наброски, красивые, обычным карандашом, и, честно говоря, Чонгук до этого дня понятия не имел, что может столько чувствовать и одновременно от одних только бумажек, так еще и со своим лицом. Целый, блять, блокнот портретов. Тэхён его любит. Всегда любил, а Чонгук, видимо, все-таки конченный мудак, раз не заметил. Раз позволил себе пройти мимо, когда Тэхён ради него и правда душу продал. Всего себя в него вложил и просчитался. Это забавно. Не то, что Тэхён просчитался, а то, что у Чонгука вот в кармане джинс лежат флешки. Это он Тэхёну принес, потому что просто не знает еще, как ему описать то, что чувствует. Любовь ли это, кто знает? Но пусть просто увидит то, что каждый раз видел Чонгук, когда смотрел на Тэхёна. Все его чувства в этих фотографиях, а Тэхёна — в этих листочках. Вот, что забавно. А Чонгук еще и считал, что они непохожи. Блокнот почти выпадает из руки, когда в коридоре гулко хлопает дверь. Сразу слышится радостный собачий вой, вперемешку с тявканьем, Тэхён устало просит Ёнтана постоять на месте и не пачкать пол лапами, гремит ключами, шуршит одеждой, а у Чонгука замирает сердце в груди. Примерно в этот же момент Тэхён где-то там, в коридоре, тоже замирает. Обувь, наверное, увидел. Ёнтан цокает по полу коготками, а потом еще грустно скулит, когда Тэхён немного отрывисто, даже грубовато командует ему место, но его, наверное, можно понять. Не каждый день к нему домой заявляются драконы с целью вернуть пропажу обратно в башню, да? В дверном проеме он появляется уже секунд через десять. И там же нерешительно замирает, застывает, прирастая ногами к полу. Взгляд практически нечитаемый, такой же черный, тьма плещется и тянется в расплывающихся зрачках, а сам Тэхён совсем не тянется. Только поджимает губы, а потом поджимает еще больше, замечая в руках Чонгука блокнот. — Не знал, что ты так красиво рисуешь. — Ты просто никогда не интересовался. Мной. Наверное, это не должно звучать как обвинение, но Чонгук все равно чувствует в этих словах упрек. От этого даже улыбается, но скорее вымученно, потому что Тэхён как сейчас на него никогда не смотрел: недоверчиво, с явной опаской. Лучше бы обижался. С обидами Тэхёна Чонгук практически на ты. — Прости, — выдыхает. — Зачем ты пришел? Ну да, на хрен ему извинения Чонгука не нужны. Да извиняться, наверное, все-таки не за что. Разве что за природную черствость, но Чонгука почему-то сейчас успокаивает тот факт, что Тэхён его и такого черствого полюбил. Что-то же это да значит? Как там говорят? Любовь зла, полюбишь, блять, и дракона. Тэхён к нему так и не подходит. Стоит, вцепившись пальцами в косяк двери, мог бы — проломил бы, а так только держится, пока к нему все-таки подходит Чонгук. Когда всматривается в залитые недоверием черные радужки, когда сам прикрывает глаза, сглатывая совсем ни к месту появившееся волнение. — Смогу. Отвечает наконец-то. Чонгук, возможно, еще просто тормоз, но на это никто никогда не жаловался, потому что как минимум не понимал, наверное. Просто за другими недостатками Чонгука этот совсем меркнет. — Что? — оттого и неудивительно, что Тэхён совсем не понимает. Хмурится, закусывая губы, потом еще беспомощно оглядывается. Пути отхода ищет? А поздно. Надо было раньше думать, а не признаваться в чувствах. Тем более Чонгуку. Он же дракон, похитит и глазом не моргнет. — Ты спрашивал, смогу ли я тебя любить, — на выдохе, — я отвечаю: «Смогу». Ты тогда моего ответа не дождался. Тэхён моргает. Много раз моргает, беспомощно открывая рот, а потом тут же его захлопывая. Слов так и не находит, только смотрит снова так больно, как тогда, когда на парковке с вывернутой наизнанку душой. — Я не смотрел фотографии, — это Чонгук тоже тяжело выдыхает, — потому что на них только ты. Всегда только ты. Знаешь, как говорят? Красота в глазах смотрящего, — лезет в карман за этими дурацкими флешками. Все сердце исполосовали, давно надо было отдать их Тэхёну и не мучаться. — Вот, — протягивает ладонь, и Тэхён свою подносит скорее машинально. Переводит взгляд на них. Такой изумленный, что даже смешно, — посмотри на досуге. Это, конечно, не рисунки от руки, но-, — досадно ведет языком по губам, — но ты никогда не был для меня пустым местом, — прикрывает глаза, — и мне жаль, что я не мог тебе в полной мере это показать, чтобы тебе не было больно. Прости меня. — Ты мне сейчас в любви признался? — у Тэхёна голос граничит с истеричными нотками. Будто сейчас снова разрыдается. Чонгук неловко пожимает плечами, опуская взгляд в пол. — Я не знаю, — признается, — я просто не могу так, как ты. Не знаю, как мне себя с тобой вести, чтобы все было правильно, понимаешь? Чтобы ты не мучился, чтобы я тебя собой не мучил. Мне просто… я просто не хочу, чтобы тебя не было в моей жизни. Точнее нет, — со вздохом, — я хочу, чтобы ты был в моей жизни. Не только в постели. Я соврал, когда сказал, что в моей жизни нет моментов, в которые мне бы хотелось вернуться. Они есть. И они все связаны с тобой. И мне не нравится, когда ты плачешь. Мне не нравится, когда ты на меня злишься, когда грустишь, когда тебе плохо. Когда ты ведешь себя обычно, я раздражаюсь, потому что, наверное, мне всегда казалось, что я просто не могу быть рядом с тобой, и это меня злило, особенно когда ты заливал про любовь. Я же тебе совсем не подхожу. Я не умею быть… таким, каким нужно быть с тобой. Тэхён ошарашенно молчит. Только скапливающаяся на черных радужках влага и говорит о том, что все-таки слушает, вникает. Чонгук всматривается в его мокрые несчастные глаза и удрученно вздыхает. Ну вот, опять довел до слез. А хотел совершенно другого. — Но я хочу быть с тобой, — добавляет шепотом, — не просто в качестве любовника, друга или коллеги. Просыпаться рядом, засыпать, что ты там еще перечислял? Все хочу. — Думаешь, у нас получится? — Тэхён тоже шепчет. — После всего этого, — шмыгает носом. — Я не знаю. Я много об этом думал, — признается. — Не думай, что я пришел просто потому, что моя постель пустует. Мне просто… это тяжело. Но я хочу. Мне больно думать о том, что тебе больно из-за меня. — Ты сам сказал, что наши отношения как лента Мёбиуса, — у Тэхёна снова дрожит голос. — Как бы ни старались, мы всегда возвращаемся к одному и тому же. А я так не хочу… так. Я устал. Дурацкая лента. Чонгук хмурится на эти слова, отворачиваясь. Та находится на столе за пару секунд, и выдержки едва хватает на то, чтобы не смять ее в ладони. Тэхён глядит на нее даже с ужасом, будто это не просто бумажка, а самые настоящие кандалы, в которые его и заковывали в злосчастной башне. Чонгук бы, наверное, мог ее сжечь, дракон же. Но он не сжигает — только со злостью рвет поперек. Выпрямляет в одну прямую ленту, а потом кладет Тэхёну на ладонь. — Все, — сам облегченно выдыхает, — теперь мы здесь, — и тычет пальцем в самое начало ленты, — а придем, — ведет пальцем до самого конца, — сюда. Постараемся, — исправляется. — Считай это счастливым финалом, — Тэхён на эти слова слабо дергает уголками губ. — Я не могу обещать тебе, что у нас получится, что мы не будем ссориться и что я не буду обижать тебя своим характером, но… я буду стараться. Я хочу. Ты хочешь? Возможно, эта лента и правда была самыми настоящими оковами, что сдавливали поперек груди, обвивалась ошейником у горла, оттого и Тэхён втягивает воздух шумно, но облегченно, а потом и вовсе сминает эту глупую бумажку в кулаке, когда на выдохе подается вперед. Когда обвивает руками, кладет ладони на лопатки и прячет лицо у Чонгука в плече. — Хочу. Чонгук устало улыбается. Потому что все-таки, оказывается, есть сказки, в которых принцесса выбирает дракона, грозного, нелюдимого и опасного. Вот такого и все равно ведь выбирает, все равно обнимает, потом еще обязательно за поцелуем потянется. Это же Тэхён, с ним надо нежно, ласково и бережно, он же все-таки золотой. Находка для дракона. А Чонгуку вот вообще никогда никакие объятия не нужны были, ни нежность, ни ласка, ни тем более поцелуи просто так, без какого-либо горизонтального продолжения. И все же руки сами, скорее по какому-то наитию точно так же обвиваются вокруг подрагивающей спины, ведут по лопаткам. А потом все-таки сжимают сильнее, потому что хочется. Потому что Чонгуку никогда не нужны были объятия, но, возможно, ему просто никогда не доводилось Тэхёна обнимать. Потому что, оказывается, все-таки нужны были. И Тэхён весь нужен. Куда ж дракон и без своей горы золота? Вот и Чонгук, пряча лицо у Тэхёна в макушке, устало улыбается, думая, что никуда.