Лента Мёбиуса

Отношения — это сложно и совсем не для Чонгука. Он просто, ну, рожден был этим… как там Чимин сказал? Эмоциональным инвалидом. Оттого и вся жизнь Чонгука в целом напоминает ему одну большую ни хрена не смешную шутку, потому что его собственные эмоции всегда, запомните, всегда играют против него. Особенно хороший ход они делают как раз в те моменты, когда нужно быть ну вот вообще не злым, а у Чонгука просто в принципе в заводских настройках злость выкручена на максимум. Он вообще любую эмоцию в нее может трансформировать, оттого и это тяжело. Отношения не для него еще как минимум потому, что он просто не знает, что делать. Или сделать. Потому что в любых отношениях люди съезжаются, проводят время вместе, ходят на свидания, заботятся друг о друге и разговаривают. В идеале разговаривают. В не идеале — ругаются. И, как бы Чонгуку ни хотелось, чтобы у них было все «в идеале», они все-таки ругаются. Только проблемы две: 1. У Чонгука язык — гребаное помело. 2. Они впервые ругаются с момента, как официально вступили в отношения. В плане, они так-то, сколько друг друга знают, всегда в конфликте были, это не новость. Тэхён даже вот «в Токио от этого конфликта улетел», и Чонгука, честное слово, пробирает нервная дрожь, когда он думает, что из-за их ссоры Тэхён от него зашкерится где-нибудь в Сеуле так, что потом не отыскать. И его язык все еще помело. Ударение, к сожалению, на «о». На вторую «о». Было бы на «е», Чонгук бы просто его сожрал, и всем бы жилось легче. Но оно все еще на «о», оттого и в их первую ссору Чонгука несет, как не в себя так, что Тэхён просто молча собирает вещи и хлопает дверью. Благо не дверью квартиры — просто ванной, потому что ему надо собираться на работу, а не выяснять отношения с Чонгуком. Тот психует еще больше, потому что причина для ссоры идиотская, и Чонгук правда не специально, блять, забыл вытащить белье из стиралки. У него в его старых квартирах вообще никогда не было своей стиральной машины, он в прачечную ходил. Нет, понятно, конечно, почему Тэхён злится. Никто не любит повторять по десять раз, и Тэхён правда держался до последнего, и черт. Ну почему Чонгук не мог просто извиниться, а начал огрызаться? Тем более что Тэхён ему вообще сто раз спокойно сказал, а стоило один раз наехать, так Чонгук сразу взбеленился. Хочется оторвать себе язык. Тэхён еще с ним не разговаривает, только завтрак на столе оставляет и сваливает еще до того, как Чонгук выходит из душа, и от этого гадко. Паршиво. Давно Чонгук не испытывал этого чувства, и вот мы здесь. На работе от этой глупой ссоры работать вот вообще не хочется, брови сами магнитятся друг к другу, сходятся, хмурятся, напирают, хочется побиться башкой об экран компьютера, а потом Ёнджи, все та же добрейшая девушка, решает напоследок, так сказать, добить. Уничтожить нахуй, по ощущениям. — Ты чего такой хмурый? Честное слово, Чонгук этот вопрос слышит чаще, чем, блять, свое имя. — Поругался с близким человеком, — выбирает быть честным. Потому что, как показывает практика, ответ «ниче» мало кому нравится. Отношения с коллективом портить пока рано, тем более что он уже и так достаточно наагрессировал за это утро. — М, — Ёнджи опускает уголки губ, — можно я немного понаглею? Ну блять, какой адекватный человек после такого вопроса ответит «да»? Чонгук вот не знает таких, но все равно прикрывает глаза, глубоко заталкивая свое раздражение, и смиренно кивает. Вот бы с Тэхёном тоже научиться так делать. — Не с Тэхёном случайно? Вот это поворот. Чонгук аж давится, тут же удивленно поворачивая голову. И слова вставить не успевает. — Угадала? — но звучит ни хрена она не радостно. — Допустим, — сводит брови. Они скоро, возможно, просто друг на друга наложатся или у Чонгука сведет лицевые мышцы, и его всего перекосит нахуй. Ну, тогда можно будет даже не оправдываться, почему он хмурый. Просто перекосило, у него пожизненный синдром. — Значит, вы все-таки близки. Ну блять, конечно. Чонгук же не сказал до этого прямым текстом, что поругался с близким человеком. — Он из-за тебя уволился? Хва-а-атит. Хватит давить вот на самые больные точки, серьезно. Чонгук — не Тэхён, он не может поплакать и выпустить все свои обиды. Он, блять, их сварит, пожарит, а потом еще закоптит и выдаст таким всплеском агрессии, что весь мир спалит дотла, десятый круг ада будет. — С чего такие выводы? — Ну, вы просто в целом всегда в каких-то напряженных отношениях были, прям искры между вами летали, и Тэхён после ваших стычек как в воду опущенный ходил. И, когда увольнялся, такой же был. Еще так рано пришел, явно ни с кем не хотел пересекаться. Я вообще случайно его застала, потому что приехала быстрее обычного, а он там вещи собирает в слезах. Ничего говорить даже не стал, пошел умыться, вроде успокоился, но такой грустный был. А потом ты приехал, и вы вместе ушли, так что я просто сложила два плюс два. О-ху-ен-но. Серьезно, вот это именно то, что Чонгуку надо было узнать после их утренней ссоры. Вот прям вишенка на торте! Ему, если что, теперь еще весь день ходить с мыслью, что Тэхён каждый блядский раз грустил после того, как у Чонгука в очередной раз не получалось сдержать язык за зубами. Просто шикарно. Выдайте ему премию мудака года, он заслужил. — Просто поговори с ним, — спасибо. От души. Охуенный совет. — Мне вообще лучше рот не раскрывать, спасибо. — Ты преувеличиваешь, — Ёнджи смеется. Ну конечно она смеется. Не знает же, на что Чонгук способен в порывах своего гнева. Это только Чимин и Тэхён знают, но у Чимина еще с детства иммунитет, он просто мимо ушей пропускает половину того говна, которое льется изо рта Чонгука в порыве злости, а у Тэхёна иммунитета нет, но есть чувства, и тут ситуация, блять, сложнее. Как минимум потому, что у Чонгука тоже есть чувства. Уморительно даже, у Чонгука — и чувства. Выведите его кто-нибудь за ручку из этого ромкома, он явно не в той реальности живет. В его реальности никакие Тэхёны не должны влюбляться в таких Чонгуков, потому что у них есть инстинкт самосохранения или чувство самоуважения в крайнем случае, а у Тэхёна, видимо, ни того, ни другого. И Чонгук не справляется. Может, написать ему? Нет, лучше поговорить лично. Тэхёну вообще все надо разжевывать, а еще лучше по десять раз, потому что человек он недоверчивый, а Чонгук — просто мудак. Иногда. Очень старается им не быть, но Чимин бы, наверное, сказал, что получается у Чонгука плохо. Сам, блять, мудак вообще. Достали. Чонгук правда старается не злиться, не думать, не переживать, а добросовестно работать, но получается откровенно хуево, и из-за этого хуево, еще парочки его личных косяков и конца квартала ему приходится сидеть в офисе едва ли не до двенадцати ночи. Единственное, что греет душу, это сообщение Тэхёна, который его все-таки потерял. Наверное, испугался, что Чонгук с психу свалил куда-нибудь? Хотя это все еще прерогатива Тэхёна. Он, наверное, просто расстроен. Как там Ёнджи сказала? Как в воду опущенный, утопите, пожалуйста, в этой воде Чонгука. Домой он заходит, когда стрелки близятся к часу ночи, а в квартире тишина, даже Ёнтан не встречает. Чувствует, наверное, что его хозяина страшно обидели, вот и не встречает. Чонгук бы тоже себя не встретил. Тэхён вот спит. Лежит на своей половине кровати, хоть одеяло второе не достал, и на том спасибо, серьезно. Если бы Чонгук сейчас зашел в спальню и увидел, как Тэхён шкерится на другой конец кровати, то, вероятно, озверел бы окончательно и выкинул запасное одеяло нахуй. А потом бы выкинулся вслед за ним. А еще Тэхён даже не просыпается. Только мычит сонно и недовольно, когда Чонгук после всех своих водных процедур осторожно подползает ближе, пытается притянуть к себе, а от него еще и отмахиваются. Ну ладно, заслужил. Чонгук бы тоже не стал с собой спать, мало ли, вдруг он еще и на ощупь ядовитый? Хорошо, что утром суббота. Вот они встанут и поговорят. И Чонгук извинится. И они помирятся. И Тэхён не будет ходить из-за него расстроенным, и не будет отмахиваться от него во сне, и вообще все наладится. Засыпает Чонгук тревожно. Но хотя бы быстро. Просыпается, если что, тоже быстро. И в какой-то мере даже привычно. — Тэхён, блять, — стонет, пытаясь зарыться лицом в подушку, а тот привычно копошится, сам пытается подняться, — какого черта, спи. — Прости, — тот почти шепчет. За окном вообще только-только рассветать начало. Сколько времени вообще? Чонгук ни хрена не понимает, очень хочет спать, а Тэхён ни хрена не спит и все еще пытается подняться, но это, очевидно, не так легко, когда их ноги переплетены, и бедро Чонгука придавливает сверху бедро Тэхёна. — Ну серьезно, — жалобное, — сколько вообще времени? — Семь утра, — шепотом. — Куда ты в семь утра собрался? — раздраженно. — Хватит копошиться, ложись и спи. Суббота, блять, ну Тэхё-о-он. — Надо Ёнтана выгулять, я вчера почти не гулял, — все тем же шепотом. И все-таки распутывается, вылезает, будит, и Чонгук, честное слово, в это мгновение очень близок к убийству, потому что он ни хрена не выспался в свой выходной, какого-то хрена разбужен в семь утра, а Тэхён вообще, блять, никогда Ёнтана в семь утра не выгуливал по выходным! Ну, только если вечером до этого гулял с ним недолго. Вечером до этого… Чонгук распахивает глаза. Кажется, что с момента, как Тэхён все-таки отлепил свои конечности, прошла всего-то пара минут, но, судя по тому, что в квартире его не наблюдается, прошло гораздо больше времени. Возможно, Чонгук все-таки отрубался пару раз, пока до его сонного мозга дошла информация. Ну и то, что он успел сагриться на Тэхёна еще раз с утра пораньше. Класс. Супер. Дайте Чонгуку пистолет, он застрелится. Еще и на тумбочке в коридоре шарф лежит, Тэхён без него поперся, а он ведь переболел недавно! И нихуя не один день болел, а неделю, жуткий грипп словил, до сих пор иногда покашливает. Придурок. Да Чонгук же сейчас реально кого-то придушит. Он вообще никогда с такой скоростью в семь утра не собирался. В целом никуда, понимаете, а тут просто влезает в обувь, натягивает куртку, хватает в руки злополучный шарф, в кармане звякают ключи, топ-топ-топ по ступенькам. Убивать хочется настолько же сильно, насколько и спать. Еще и ветер такой холодный, Чонгук замерзает уже на выходе из подъезда, а на улице его и вовсе заметает стужей. До собачьей площадки идти минут семь, а злым идти всего три, Чонгук теперь знает. Тэхёна становится видно еще издалека, и ему чертовски повезло, что Чонгук слишком замерз, чтобы ругаться. — Чонгук? — охреневает он так, будто призрака увидел. Хотя, возможно, что-то общее сейчас между ними есть. Злобный дух, тоже холодный. Чонгук, конечно, не мертв, но внешне, наверное, очень смахивает. — Пиздуй домой, — пихает ему шарф в грудь. Тэхён подхватывает его на автомате, непонимающе округлив глаза, а Ёнтан вот радуется. Скачет вокруг них, лаем заливается. Конечно, что с него, с пса-то, взять, ему не понять, что за драма сейчас разворачивается. — Чего? — Я сам с Ёнтаном погуляю, — забирает из рук поводок, и Тэхён вот даже не сопротивляется. Но, кажется, у него дергается один глаз. — Что происходит? — спрашивает скорее несчастно. — Домой иди, я сам с Ёнтаном погуляю, — Чонгук вжимает голову в плечи, потому что, сука, холодно, и очень старается говорить спокойно. Тэхён медленно сканирует его взглядом с ног до головы. На ногах прям стопорится. Бросает истеричный смешок. — Ты в порядке? — интересуется теперь как будто даже искренне. — Тэхён, честное слово, если ты сейчас не уведешь свою жопу домой, я снова наговорю гадостей, и мы поругаемся. Тот трет пальцами переносицу, тяжело вздохнув. Потом качает головой. — Ладно, — выдыхает, — шарф хоть надень. Протягивает его еще. У Чонгука дергается глаз. Тэхён на это вот вообще не обращает внимания, сам в итоге его накидывает, затягивает чуть сильнее, чем вообще-то должен, при этом щуря глазки с этой своей фирменной хитрой улыбочкой. — В следующий раз, когда очень захочешь погулять с Ёнтаном, хотя бы кроссовки надень, — советует, — а не тапочки. Чонгук удивленно опускает взгляд вниз. На свои домашние тапочки. Ну конечно, ему, блять, холодно! А Тэхён вот уходит. Мстит, наверное. Ну и пусть. Ёнтан вот задорно гавкает, явно радуется тому, что Чонгук тоже вышел с ним погулять. Носится еще так, делает свои важные собачьи дела, а Чонгук очень хочет спать. Он еще и телефон дома забыл! И холодно. Нет, от шарфа немного теплее. Но все еще холодно. А Ёнтану еще надо лапы будет помыть, когда они вернутся. Чонгук думает об этом несчастно, когда шлепает в своих тапках домой. Их тоже надо будет помыть. А может, забить? И потом просто помыть пол, да. Не, не дай бог Ёнтан на кровать запрыгнет, Тэхён их потом обоих заживо закопает за собачьи следы на белых простынях. Почему они вообще белые? Надо взять черные и не париться. Прям в пожизненное настроение Чонгука зайдет. Вот с таким черным и сонным настроением он по крайней мере возвращается домой. Выжатый как лимон, уставший, замерзший, и вот даже сил на то, чтобы на кого-то там ругаться, нет. Тэхёну бы, наверное, понравилось. Ёнтан — самый лучший пес, потому что не спешит поцокать своими грязными лапами по полу и послушно ждет, когда его отнесут в ванную. Может, тоже замерз? Оба, блять, продрогли, заледенели, разве что с кончика носа сосулька не свисает. Когда лапы моются на пару с тапками и открывается дверь в спальню, Тэхён отводит взгляд от экрана телефона, а потом и вовсе блокирует его, откидывая в сторону. Выгибает брови. — Поговорим? — Спать. Это вот единственное, на что хватает сонного и уставшего мозга Чонгука. На короткое и ёмкое спать. Тэхён, кажется, над ним даже смеется. Да насрать, пусть смеется, Чонгук просто вымотался и очень, очень хочет доспать свои пару часов, потому что иначе он точно кого-нибудь по-драконьи загрызет. Он даже в сон проваливается прям быстро-быстро, сладко отогревается, и никаких тебе тревожных мыслей, и Тэхён теплый под боком, кажется, в волосах копошится. Что-то точно делает, и Чонгук чувствует эти прикосновения смутно, через сонную негу, но это до того приятно, что просыпаться вот вообще не хочется. Тем более что по пробуждении его точно не ждет ничего хорошего. Точнее нет, его ждет Тэхён, и это хорошо, но вряд ли говорить они будут о хорошем, поэтому просыпаться все же не очень хочется. Но Чонгук все-таки просыпается. Вот теперь уже нормально просыпается, безо всяких мученических стонов, даже без затекших рук, потому что Тэхён встал давно, и утреннее происшествие пускает по коже мурашки ужаса. Вот же… блять. Тэхён, когда Чонгук недовольно садится на кровати и сонно моргает на него, повторяет примерно тот же ритуал, что и когда Чонгук вернулся с прогулки с Ёнтаном: откладывает телефон в сторону, выгибает брови. — Поговорим? — снова предлагает. — Или тебя лучше сначала покормить, чтобы ты прям полностью функционировать начал, а не отдельными частями мозга? Что ж… заслуженно. Чонгук кусает кончик языка. — Поговорим, — вздыхает. — Чудно, — но в голосе вот ни намека на радость. — Расскажешь, что это утром было? — Что именно? — Ну не знаю, — Тэхён пожимает плечами, — ты всего лишь-то выперся на улицу в спальных штанах, тапочках, чтобы притащить шарф и загнать меня домой, потому что тебе приспичило погулять с Ёнтаном в семь утра. Не припоминаю за тобой таких мазохистских желаний до этого. Чонгук недовольно складывает руки на груди. — А че ты без шарфа поперся? — А че ты без кроссовок? — Тэхён вспыхивает. — Мог бы сразу босиком, что уж тут! — взмахивает руками. Он что… волнуется? Серьезно? — Ты переболел недавно. — Месяц назад, Чонгук, — теперь еще так бровь скептично выгибает, что стыдно все равно не становится. И что, что месяц назад? Кашляет-то до сих пор. Чонгук машет на него ладонью, досадно сползая с кровати. Толку-то от того, что Чонгук за него переживает, если все равно это на хрен никому не сдалось? Они вообще поругались, и… Точно, блять. Чонгук оборачивается обратно ровно в тот момент, когда Тэхён хватается за его руку, грозно сощурившись. — Нет, ну ты объяснись, — фыркает, — что с тобой происходит? Плечи устало опускаются. Весь Чонгук устало опускается. Садится обратно на кровать. Тэхён вот тоже рядом устраивается, в глаза заглядывает. Кажется, еще больше волноваться начинает. — Прости, — все-таки иногда и правда легче извиниться. Словами. Как же, блять, сложно делать это словами. Чонгук, если бы мог, просто рот бы себе зашил, — за то, что нагрубил тебе вчера. И сегодня утром. Прости, я не хотел тебя обидеть. — Прощаю, — абсолютно спокойно звучит в ответ. Чонгук облегченно выдыхает. Это и правда было настолько просто? — Расскажешь, что тебя сподвигло на сей храбрый поступок, или опять отмолчишься? Теперь досадно морщится. — Ёнджи рассказала, что каждый раз после того, как мы ругались, ты ходил расстроенный. И что в день, когда увольнялся, плакал, — раздраженно, — и я знаю, что ты к Чимину тоже каждый раз от меня возвращался. Тэхён задумчиво ведет языком по губам. — Так вот почему ты ко мне тогда в ночь прилетел, — отстраненное. — Конечно, — Чонгук закатывает глаза, — меня с ума сводила мысль, что ты уезжаешь домой и один там рыдаешь или, я не знаю, — зарывается пальцами в волосы, — просто, блять, ты даже не представляешь, как это страшно. Я не могу себя контролировать, но после того как скажу тебе что-то обидное мне паршиво и я боюсь, что просто все испортил. Бесит. Потому что против себя воевать сложнее. Это с Тэхёном было легко, он гораздо более ранимый, его задеть — раз плюнуть. В крайнем случае можно было просто игнорировать, а себя-то не проигнорируешь. Свой собственный язык в узел не завяжешь, как бы сильно ни хотелось. А Чонгуку иногда хочется очень. — Чонгук, — и вот снова он так мягко говорит, как будто сейчас на крыльях своей золотой и благословленной души убедит в том, что вообще все в порядке, ты и грубить можешь, и обижать, только любить не переставай. Бесит, — прекрати слушать других людей. Ты всегда можешь спросить у меня, поговорить со мной. Не с Чимином, не с Ёнджи, а со мной, — со вздохом. — В тот период, — замолкает на мгновение, — я как минимум был эмоционально нестабилен. И любая стычка с тобой очень била по моей самооценке, просто по мне, и мне было ужасно больно, потому что я тебя любил и думал, что ты не любишь меня в ответ, понимаешь? Это вот вообще по-другому ощущается, — со вздохом. — Все в порядке, правда. И хватит делать из меня плаксу как минимум, — хмурится теперь, и Чонгук кусает губу, сдерживая улыбку. Но это нервная улыбка. Не очень-то приятно слышать от Тэхёна личное подтверждение того, как хреново ему было. — Прости. — Я на тебя даже не злюсь, — усталое, — просто в шоке. Прекрати, все нормально. У нас все нормально, — кивает еще на эту злосчастную тумбочку. А лента-то до сих пор на ней. Не выкинул. Почему тогда не выкинул? Спрашивать Тэхёна об этом не то чтобы боязно, скорее Чонгук не очень хочет слышать причины? Наверное, так. Такое состояние, когда вроде головой понимаешь, что проблема есть, но, пока не даешь ей название, пока не обращаешь внимания, будто бы и нет. Но между Тэхёном и Чонгуком проблем все-таки нет. По крайней мере именно в этом пытается убедить Чонгука Тэхён. Он действительно больше не плачет, не пытается убежать, он даже вон огрызается, и от этого становится даже как-то приятно. Не то чтобы Чонгуку было приятно от того, что Тэхён на него огрызается, если что. Скорее сам факт того, что Тэхён отпускает себя, радует. Чонгуку вот отпустить себя все-таки сложно. Во-первых, как минимум потому, что он искренне считает, что иногда ему действительно нужен намордник или кляп в крайнем случае. Удивительно, что собственное помело не волновало всю его относительно долгую жизнь, а потом Чонгук уперся одному Ким Тэхёну, и волновать стало. Лучше, чем ругаться, у Чонгука, наверное, получается разве что игнорировать, и это два самых ярких красных флажка, как сейчас модно говорить. О, Чонгук, вероятно, был бы прям рэд флэг, самый настоящий, даром что у Тэхёна с детства любимым цветом был красный. Наверное. Чонгук не уверен. Может, еще разве что золотой. Ему такое в целом идет, цепочка в ключичной ямке, все дела. В общем, игнорировать у Чонгука получается хорошо, всегда так было, и все еще все упирается в одного золотого и драгоценного, которого теперь не проигнорируешь, даже если очень хочется. А иногда хочется. Это в такие моменты, когда Тэхён снова выговаривает свое недовольство по поводу того, что Чонгук сделал или нет, а тот стоит и отстраненно думает, что, если бы он не игнорировал Тэхёна все те годы их не самого правильного с моральной точки зрения общения, они, вероятно, реально срались бы каждый раз, как виделись. Так что, вообще-то, игнор спас их и без того хлипкие отношения. Ну, тогда. Наверное. Хочется в это верить. А сейчас игнорировать нельзя, как и бумажку на тумбочке тоже нельзя, но Чонгуку хочется очень. В какой-то момент ловит себя на мысли, что просто устал. Гнаться, наверное, устал. За Тэхёном гнаться, только вот проблема в том, что он вообще никуда не убегает, а Чонгуку все кажется, что вот-вот — и упорхнет. Что надо следить за словами, за собой, за своими поступками. Показать, блин, этому золотому и драгоценному, что даже большие, плохие и страшные драконы любить умеют. Это… выматывает. Они встречаются чуть больше полугода к моменту, когда Чонгук действительно устает. Не от Тэхёна, нет. От себя, наверное? По утрам он, конечно, больше не ходит гулять в тапках, так что поводов для усталости даже в выходные вроде и нет, да и Тэхён… мягкий. Он вот, например, целует Чонгука. Ну в плане, сам. В плане, всегда? Это определенно повод для радости. Еще он, кажется, не боится. В это по крайней мере хочется верить, потому что иначе к тому неясному, что грузом висит на плечах, добавится и это, Чонгук точно переломится. После того вопиющего случая с тапочками, Тэхён стал прятать на ночь всю обувь Чонгука на случай, если тот спросонья решит вновь пойти покорять собачьи площадки, и постоянно стебется. Да и пусть стебется, главное, что не плачет и не пытается куда-нибудь зашкериться. Возможно, у Чонгука просто травма. Он сам не особо понимает. Еще с того случая проходит аж целых три ссоры, что на самом деле в тысячу раз меньше, чем бывало между ними до этого, черт его знает сколько поцелуев и объятий, а если измерять в днях, то всего жалкие две недели — так кажется, что совсем чуть-чуть. Еще при сопоставлении этих цифр становится легче. Раньше вот за жалкие две недели у них было ссор столько, сколько сейчас поцелуев, например. Об этом Чонгук иногда думает по ночам, пока Тэхён не думает и просто пускает ему слюни на футболку. Это фигурально, если что, потому что на деле Тэхён спит скорее как настоящая Белоснежка: почти мертвым, беспробудным сном, красивый и совсем тихий. Ладно, иногда он может что-то пробормотать недовольно, но это если Чонгук посреди ночи решит встать в туалет. К пятнице спустя две недели после события с тапочками, тысячи поцелуев, больше, чем тысячи, объятий и три ссоры, Чонгук чувствует себя вымотавшимся настолько, что хочется просто запереться дома и никуда не ходить. Но последнее — эффект не самого Тэхёна или факта их отношений, а просто длинной рабочей недели, кучи мыслей в голове и дурацкой белой ленты на тумбочке, которую Тэхён все еще, блять, не выкинул. Он в то мгновение, когда Чонгук заторможенно моргает и сдерживает зевок, с кем-то красноречиво переругивается по телефону, вышагивая по парковке быстрым, но ровным шагом. Этот быстрый и ровный сбивается всего на мгновение, когда черный взгляд абсурдно золотого и драгоценного замечает Чонгука, его поясницу, устало привалившуюся к капоту машины и, возможно, желающий смерти сразу всем на свете вид. Потом этот шаг меняет свою траекторию, лицо Тэхёна не выражает ничего хорошего, а до слуха долетают обрывки его не самых довольных фраз. — …что ни хрена решить не может? Серьезно? Мне надо к понедельнику сдать смету, и мне вот ни черта не нравится перспектива просидеть над ней мои заслуженные, — на этом Чонгук тоже хмурится, потому что такая перспектива не нравится и ему, а Тэхён торопливо подходит, кивает, скользнув слегка растерянным взглядом по всему Чонгуку разом, — выходные, — это уже выдыхает. Морщится еще, вслушиваясь в слова того, кто по ту сторону трубки. Кисло кривится. — Ага. Утешил, спасибо. Чимин? Да не, вряд ли. — Все ладно, — это Тэхён говорит уже устало, сдавшись и поникнув, — я понял. Мне идти надо. Потом напишу. Ага, — Чонгук вот смотрит на время на экране телефона, потом еще недовольно хмурится, — да-да, все. Давай. Кладу трубку-у. И вот теперь действительно ее кладет. В карман брюк кладет, вздыхает так, будто у него на плечах тоже что-то невероятно тяжелое. Полное цифр и замечаний заказчиков, наверное. — Что такое? — Чонгук свою трубку тоже в карман убирает. — Да заказчик снова конченный попался, не бери в голову, — Тэхён отмахивается, — полдня над сметой просидел и все равно ни хрена не доделал. Прикладывается лбом к плечу Чонгука, тяжело вздыхает, замирая так на пару секунд. Потом трется и вздыхает еще тяжелее. Как будто не подзарядился, а скорее напитался чем-то нехорошим. Правильно, у Чонгука там тоже валуны на плечах, ничего светлого Тэхён с них не впитает. — А ты почему не на работе? — Сегодня пятница, — Чонгук многозначительно выгибает брови. — И? — Сокращенный рабочий день, который, — теперь запрокидывает голову назад, чуть нахмурившись, — закончился два часа назад. И мы с тобой договорились, что ты подождешь меня в кафе, откуда я тебя заберу. Тэхён искренне удивляется. — Да? — потом снова тянется за телефоном, хмуро рассматривает время на экране блокировки. Недовольно стонет. — Черт, то есть я еще и сверхурочно из-за него остался. — Выходит так. — Долго ждешь? Ну… вообще чуть больше часа. — Не особо, — со вздохом, — садись. Чимин уже скоро подъедет. — Чимин? — и вот чего он так удивляется? Чонгук хмурится чуть более недовольно, чем все разы до этого, провожая взглядом залезающего на переднее пассажирское сиденье Тэхёна. Сейчас вот тот еще и пристегнуться забудет со своими цифрами в голове. — Тебя, может, домой отвезти? — фыркает, когда сам усаживается за руль. — И в кровать уложить? Это, если что, Чонгук так беспокоится. — А-а, — доходит наконец-то, — я забыл, — со вздохом. — Домой? — Чонгук уточняет. — Нет. Давно же договаривались. Чимин не простит. Так что бар так бар. Не посплю, так хоть напьюсь, — со смешком. Такая себе альтернатива, если честно. Но Чонгук об этом уже не говорит, только молча кивает, впиваясь сосредоточенным взглядом в дорогу. Хочется домой, если честно. Тэхёну вот тоже хочется, Чонгук чувствует, но почему-то они оба выбирают не свой комфорт, а какой-то бар, в котором их уже, наверное, и правда заждался Чимин. Тэхён, скорее всего, ему вот сейчас так сосредоточенно набирает сообщение, Чонгук же сам его предупредить не догадался, да? Ну, или извиняется. Мол, прости, за временем не уследил, мы уже мчим, Чимин-и. Тоже было бы в стиле Тэхёна. Ладно, в баре хотя бы поесть можно. Не то чтобы у них дома нельзя поесть, но чтобы поесть дома, это «поесть» нужно приготовить, а Чонгуку не очень хочется, чтобы Тэхён еще по приезде занимался готовкой. Тем более не хочет заниматься этой готовкой сам. Это, если что, потому, что у него получается в два раза менее вкусно, чем это получается у Тэхёна. Возможно, Чонгук самую малость зависимый. От стряпни Тэхёна, если что. Возможно, от самого Тэхёна и его хорошего настроения тоже. У Тэхёна оно сейчас не плохое, но такое уставшее, что Чонгук сам устает. Еще он устает крутить мысли о том, что можно было бы, например, заказать доставку, и тогда Тэхёну не пришлось бы готовить. Можно было бы включить какой-нибудь фильм, развалившись на диване, и просто откисать, но ладони уже толкают массивную дверь в бар, чтобы в уши мгновенно забился гомон посетителей, биты какой-то незнакомой песни, а в нос — запах алкоголя и жареной курицы. Черт, все-таки Чонгук очень голодный. Чимин машет из-за притаившегося в углу столика, мол, сюда-сюда. Тэхён ему еще заранее улыбается. Наверняка еще и виновато, типа, прости, родной, что мы опоздали аж на два часа, но Чонгук знает, что Чимин сам не больше получаса назад приехал, так что не особо чувствует себя виноватым. Только голодным и уставшим. А еще тем самым человеком, который будет смотреть, как все пьют, и не пить, потому что на его мощных плечах не только валуны неопознанной горной породы, но и обязанность потом развезти всех по домам. Ладно, только Тэхёна. Чимин всегда отказывается от личной кареты в пользу такси. — Выглядите помятыми, — это вместо приветствия. — Пятница, — дает самый исчерпывающий ответ из всех возможных Чонгук, когда почти что со стоном облегчения плюхается на стул. Тэхён вот рядом тоже плюхается. — Я сделал заказ уже, — о, а это новости хорошие, — думаю, как раз скоро должны принести. — Спасибо, — Тэхён благодарит сразу за обоих и от всей души. У Чонгука она черствая просто, поэтому он только благодарно кивает и устало растекается по стулу. Шумно, конечно, но да ладно. Мысль о том, что впереди целых два дня выходных, греет, пока Чонгук не думает о том, что Тэхён будет сидеть за работой, и от этого становится чуть менее тепло, но все еще достаточно, чтобы просто блуждать мыслями в голове в попытках собрать их в кучу, а потом расставить по полочкам. Надо вот уборку будет сделать, белье в стирку закинуть. И достать его не забыть! А еще у них заканчивался порошок вроде. И рамены. О, это вообще ужас. И яйца надо купить. И просто, блять, отдохнуть. И ведь главное непонятно, почему усталость такая сильная. Даже вот не конец квартала, на работе без завалов, а ощущение такое, что Чонгук всю неделю тащился в гору, а впереди еще столько же. Тэхён вот таким уставшим уже не выглядит, явно оживился, болтает что-то, грозно сдвинув брови к переносице. На заказчика, наверное, жалуется. — Все еще не могу привыкнуть к мысли, что он вообще так умеет, — голос Чимина вгрызается в мозг сверлом, отчего едва-едва собранные мысли вновь разлетаются, разбредаются. Уголки губ опускаются обратно, едва успев немного подняться. Тэхён поворачивает к Чонгуку голову, но сказать ничего не успевает — заказ приносят. Вот уж когда оживляются сразу все. Чонгук — особенно. Насрать на слова Чимина, к чему он там ни привык, ни не привык. Еда! Чонгук аж палочками прищелкивает, когда тянется к аппетитному, явно хрустящему крылу курицы, едва ли не облизываясь. — Стоять! Я не сфотографировал. И замирает. Тэхён вот до греха доведет со своей активной социальной жизнью, серьезно. Все вот нужно запостить, а лицо недовольного Чонгука — особенно. О, он теперь во всех социальных сетях Тэхёна самый частый гость, серьезно. Нет, это вообще радует, но не когда, блять, Чонгук не ел несколько часов, а теперь вынужден ждать, когда его золотой и драгоценный наделает фотографий обычной курицы, которую каждый кореец ел и уж тем более видел не одну сотню раз… — Ты его выдрессировал, что ли? — Чимин прикрывает лицо ладонью, сотрясаясь от смеха. — Обалдеть, ты посмотри, как он недоволен, — тычет пальцем в постное лицо Чонгука, и Тэхён от своих фотографий отвлекается, мажет растерянным взглядом по своему дракону. Виновато улыбается. — Все-все, — демонстративно блокирует телефон, — не хмурься. — Да неужели, — со вздохом, — теперь я могу поесть? — Можешь. От души. Чонгук хмуро взирает на отчего-то прямо-таки грешно довольного Чимина, пока жует свою курицу. Но взирает он на Чимина только потому, что он сидит напротив, а еще потому, что сам пилит Чонгука взглядом. И чего вот пилит? — Что? — с набитым ртом. — Да я вспомнил, какой ты психованный ходил, когда Тэхён на заочку ушел, — расслабленно пожимает плечами, — ужасно обижался, ворчал и злился. И заливал мне, что не любишь его, — подпирает щеку кулаком, чуть сморщив нос, — а сейчас вон какой довольный. Чонгук прям всей своей рожей чувствует, что она у него даже близко не похожа на довольную, но окей. Ладно. Возможно, со стороны виднее. — Чего? — Тэхён удивленно оборачивается. Всем телом оборачивается. — Обиженный? — Да. Сейчас это даже легче признается, чем тогда. Тогда вот было тяжело, а еще обидно. До чертиков обидно. Но Чонгук не жалуется. Сам все-таки виноват. — Ты чего, — Чимин, вот по лицу его видно, сейчас будет болтать о том, о чем ему болтать вообще не следует. Но это тоже окей. Ладно. Насрать. Чонгук слишком устал, чтобы сейчас еще на кого-то ворчать, — он был готов на одной только своей обиде в Токио улететь. А когда вы встретились снова, трясся, что ты снова уедешь. Телефон мне звонками атаковал. И ты, кстати, знал бы об этом, если бы не блокировал меня каждый раз, когда я просто писал «А Чонгук…». Ну да, самое время поминать прошлое. Чонгук взирает на Чимина так тяжело, что тот закатывает глаза. — Я просто хотел сказать, что вы так изрядно друг друга намучили, что аж не верится, что вы после всего этого говна такие счастливые ходите, — со вздохом. — Всё. Больше ничего не скажу. Не смотри на меня так злобно, окей? Я просто рад за вас, — вскидывает ладони, — и, кстати, завидую, — а это говорит уже менее довольно, — поэтому завтра иду на свидание вслепую. Да ладно, хоть какая-то интересная новость. Чонгук аж весь с интересом подбирается на стуле. — С кем? — Тэхён вот звучит как-то отстраненно и растерянно. — «Вслепую», Тэ, это когда ты не знаешь, с кем идешь на свидание. — А, — и тот даже вот не закатывает глаза на очевидный сарказм Чонгука. Только гуляет все своим черным взглядом по его лицу, чуть хмурится. И чего это с ним? — Не, фактически я знаю, с кем иду, но внешность — нет. Только имя. — И ты его не скажешь, — Чонгук вздыхает. — Боюсь сглазить, — ему в ответ миленько улыбаются. Но Чимин не сглазит. Это потом становится известно, хотя что Чонгук, что Тэхён не верят до последнего, потому что… свидание вслепую? Звучит дико стремно. Вот туда обычно ходят те, кому не удалось найти вторую половинку в своем окружении, и это не внушает доверия, но! Но Чимин тоже не нашел, что звучит уже как будто оправдание для всех таких же не нашедших. Потому что, если аж Чимин… со своей такой же наполовину золотой рожей и душой не нашел!.. Впрочем, это неважно. Важно то, что свидание пройдет отлично и то, что пока об этом Чонгук не догадывается. Позже, конечно, порадуется от всей своей черствой души, а пока только с легкой завистью глядит, как Чимин попивает свое пиво из стакана и болтает чушь о том, что вообще-то свидания вслепую не так плохи. Наверное. Голос его к концу воодушевляющего монолога звучит уже не так уверенно и, возможно, от этого Чонгук над ним ржет. А Тэхён не ржет. Сидит, о чем-то крепко задумавшись, тоже пиво потягивает, но как-то совсем лениво, неохотно, потом и вовсе в туалет уходит, и Чонгук с Чимином лишь настороженно переглядываются. — Блин, прости, — последний еще виновато хмурится, — я наговорил лишнего, да? Да он всегда такой, Чонгук привык. Тем более что не ему вот жаловаться, серьезно. — Как обычно, — кивает. Потом уже чуть более настороженно косится назад. Ну, туда, где дверь в туалет, но сам Тэхён вот появляться не спешит, — но с учетом того, что из нас двоих мудак больше я, волноваться стоит явно не тебе, — безрадостно. Чимин кусает губу. — За это тоже прости, — вздыхает, — ты меня ужасно бесил тогда своим поведением. — Я заметил. — Ты не мудак, — со смешком, — просто тормоз, — Чонгук поворачивается обратно и недовольно выгибает бровь, на что Чимин выгибает свою в ответ. — Что? Это ваш общий порок, не надо на меня так смотреть. Вот пошел бы за Тэхёном и, пока вы наедине, узнал бы, что случилось. И Чонгук только сильнее хмурится. Просто потому, что, если даже Чимин заметил, то, значит, действительно что-то случилось. Значит, Чонгук себя не накручивает. Значит, Тэхён все-таки действительно чем-то расстроен. Он о причинах, если что, совсем не говорит. Возвращается как ни в чем не бывало, усаживается на место будто даже повеселевший, даже вот в разговор втягивается, шутит сидит, скорее даже отшучивается, а взгляд странный. Задумавшийся какой-то. Чонгук его все пытается своим поймать и всякий раз ловит на самом деле, только лучше от этого не становится. Потому что Тэхён свой взгляд дает поймать. Даже не так: смотрит в ответ, чуть вздергивает каждый раз уголки губ в мягкой улыбке. Такой мягкой, что впору обернуться в нее полностью, всем телом, и нежиться. Такой мягкой, что как будто даже грустной, и Чонгуку вот прям совсем не нравится, что к его все еще непонятным валунам на плечах добавляется еще неясное, смутное беспокойство и ожидание чего-то совсем неопределенного, что точно настигнет его дома. К одиннадцати еще и в сон клонить ужасно начинает, и вот вообще нет никакого желания устраивать разборки, хоть Чонгук все еще и не понимает толком, что вообще произошло. Тэхён вот с Чимином прощается тепло, даже радостно, вообще не похож на того, кто часа три назад выглядел как самый несчастный человек на земле. Опять. И опять из-за Чонгука. — Ты в порядке? — осторожный вопрос. Чонгук задает его, когда усаживается за руль, и Тэхён, пристегивая ремень безопасности, только удивленно поднимает голову, тут же выгибая брови. — Да, — кивает еще, — а что? — Не знаю, — честно признается, — мне показалось, что ты чем-то расстроен. Бля, лучше вот просто сразу правду всю выложи, чем тяни и оттягивай неизбежное, которое так или иначе настигнет. Тем более что Чонгуку он сказал, что нужно разговаривать друг с другом, а сам-то что? От этого хочется досадно фыркнуть, но Тэхён смотрит тепло, даже нежно, когда уверяет в том, что ничего страшного не произошло и он просто задумался. — О чем? Об этом Чонгук спрашивает спустя сорок минут, по его мнению, напряженного молчания в машине уже на самом пороге квартиры. Ёнтан радостно погавкивает у ног, и Тэхён тут же опускается к нему на корточки, чтобы и приласкать, и потискать, и поцеловать в нос. А Чонгука кто поцелует? — Да так, — отстраненное. Чонгук мрачнеет еще больше. Нет, это объективно похоже на издевательство над и без того расшатанными нервами Чонгука. Тот даже выдыхает прерывисто, трет ладонью лоб, почти даже раздражается, потому что, ну какого хрена? Утром все было хорошо! Правда, выразить свое негодование не успевает, потому что Тэхён, натискавшись с Ёнтаном, встает. Поворачивается к Чонгуку. И, когда он поворачивается, в его глазах снова блестит что-то такое, от чего вся душа наизнанку выворачивается, а потом рвется в клочья, тут же разлетаясь по ветру. Не слезы, нет, скорее какая-то безграничная нежность, почти даже болезненная. От нее тяжело дышать и сердце в груди так колотится, что даже неприятно. Нахмуриться Чонгук тоже не успевает. Только выдохнуть, но это уже в поцелуй, тоже такой нежный-нежный, оттого и драгоценный. Ладони Тэхёна на щеках снова едва ощущаются, как во все те злосчастные ночи, когда он изо всех сил прощался, чтобы на утро убежать. Чонгук, возможно, от этого цепляется за него с силой обратно пропорциональной тому, как невесомо пальцы Тэхёна оглаживают скулы. — Ты снова куда-то убегать собрался? — это Чонгук шепчет просто потому, что боится, что иначе его подведет голос. А Тэхён ему в ответ смеется. Тихо, но очень довольно. — Ну и куда я от тебя теперь убегу? — хотя звучит грустно. — Я же люблю тебя. От этого «люблю» закладывает уши. И, как бы Чонгук ни старался не обращать внимания на все эти абсолютно предательские признаки его самой что ни на есть настоящей влюбленности, игнорировать стук сердца все-таки не получается. Не получается еще расстегнуть пуговицы рубашки с первого раза, а со второго она уже небрежно слетает на пол, и Тэхён пятится по привычному маршруту, пока не окунается с головой в любимые простыни и подушки. Чонгук специально для него золотые найдет, чтобы была настоящая гора золота, но это позже. Сейчас совсем не до постельного белья, тем более что взгляд у Тэхёна — вновь непроглядная, заманивающая чернота вперемешку с чем-то настолько нежным, что зубы сводит. Чонгук их стискивает, чтобы не застонать, а потом крепко жмурится, чтобы не ослепнуть. Губы все равно стираются о золотые грани обнаженной души, руки обнимают ее почти нежно, настолько, насколько Чонгук научился. Тэхёну, кажется, и этого достаточно. По крайней мере он не говорит ни слова против, а только все отдается-отдается-отдается. Всегда, на самом деле, такой, никогда не боится показаться уязвимым, это у Чонгука таких страхов полно. Но сейчас он о страхах думает в последнюю очередь. Если честно, думать в целом не особо получается, только самому точно так же отдаваться-отдаваться-отдаваться. Без остатка. Как там Чимин сказал? Выдрессировал? Возможно. Приручил, обуздал, буквально оседлал, вот и сидит теперь рассыпает по шее свои поцелуи вместо ошейника. Хотя это не в стиле Тэхёна. Он же золотой. Наверное, от того даже и золотой, что ему от Чонгука ничего не нужно понимаете? Что он Чонгука такого любит. Возможно, если однажды Тэхён снова решит уйти, Чонгук все-таки не выдержит и спалит себя дотла. А пока просто сгорает. Не дотла, а так, чтобы потом можно было ненадолго притихнуть и вновь разгореться в ночи, когда на коже красивыми мазками лежит лунный свет, по ней же рассыпаются дорожками поцелуи, пока рассыпаются и волосы по подушке, и только цепочка собирается в родной ключичной ямке. Чонгук и туда свои поцелуи кладет. Куда дотянется кладет, а потом еще сверху впечатывает ладонями, чтобы навечно, чтобы не сошли ни за ночь, ни за день, ни за неделю. Чтобы никогда, наверное, не сошли. Чтобы Тэхён ходил с этими отпечатками, если не на коже, то хотя бы просто на душе, и всегда, всегда чувствовал и знал, что тоже любим. Чтобы, даже если Чонгук и вполовину не может это выразить так, как делает это Тэхён одними своими только взглядами, все равно знал. Чтобы никогда больше в Чонгуке не сомневался. Он сейчас и не сомневается — только захлебывается воздухом, позже — стонами, раскрывает грудную клетку навстречу, подставляется сердцем под поцелуи и точно так же оставляет свои отпечатки на душе Чонгука. А потом ложится головой на грудь, обвивая поперек рукой, совсем довольный, залюбленный, ни тени задумчивости в глазах, лишь полосы лунного света белеют на коже, и с нее только сходят всполохи золота, душа прячется. Она всегда спрятана, только вот в такие моменты и обнажается и всегда перед Чонгуком. Он, наверное, от этого настолько опьянен. — Прости меня, — и голос у Тэхёна тоже залюбленный, тихий, почти шелест. Чонгук устало хмурится потолку, опуская ладонь на взъерошенный затылок на груди. Приглаживает волосы, прикусив губу. И что вот это значит? Стремно, когда твой молодой человек, особенно такой золотой и драгоценный, вдруг ни с того, ни с сего начинает извиняться. Тем более… когда они лежат голые в кровати. Это пугает. Все нехорошие мысли приливают к голове в мгновение ока, и порыв нахмуриться еще пуще прежнего сдержать не получается. Чонгук подцепляет пальцами подбородок Тэхёна, чуть тянет на себя, вынуждая поднять голову и посмотреть в глаза. — За что? — За то, что даже не попытался с тобой поговорить тогда, — Тэхён грустно улыбается, — что просто молча ушел, а потом попытался сделать это вновь. Я бы и ушел, если бы ты не остановил. Чонгук прикрывает глаза, медленно выдыхая. От облегчения даже в ушах звенит. — Я много думал над твоими словами, — тихо продолжает изливать душу Тэхён, — ты всегда, когда что-то происходит между нами, первым делом боишься, что я уйду. И Чимин сегодня… сказал, что тебе было очень обидно. Прости меня. Тяжело вздыхает, снова укладывая свою голову Чонгуку на грудь. — Не могу перестать думать о том, что, если я хотя бы попытался с тобой тогда поговорить, мы бы не мучили друг друга так долго. И тебе бы не было сейчас так страшно, что я снова уйду. Это моя вина. Я тебя тогда бессердечным назвал, — еще тише, — это неправда. Никогда не было правдой, — лежит ухом еще на этом самом сердце, прислушивается. Чонгук удивленно моргает. Его вина? Что он вообще такое говорит? В голове пустеет. — Я никуда от тебя не уйду, понимаешь? Никогда уже. Иногда мне становится страшно, что у нас не получится и мы просто разойдемся, а потом уже никогда не сойдемся. Ленту же ты разорвал, — со смешком, — в такие моменты мне кажется, что на самом деле я бы согласился возвращаться к тебе из раза в раз. Как по ленте Мёбиуса. Проклятая лента. — Не говори глупостей. Тэхён смеется. — Действительно, — задумчиво тянет, — глупости. И бояться тоже глупо, — вздыхает, — просто ты так стараешься. Я вижу, что стараешься, и это… не знаю. Я никуда от тебя не уйду, Чонгук. Не нужно пытаться для меня быть лучше, идеальнее, переступать через себя. И не нужно так бояться. Я тебя люблю любого. И когда ты снова не можешь сдержать свой язык за зубами и грубишь, я не перестаю тебя любить. И знаю, что ты тоже не перестаешь меня любить. Мне не нравится с тобой ругаться, и я не говорю, что меня не обижают твои слова в моменты, когда мы ругаемся, но… это часть тебя? Ты просто такой. И я знаю это и все равно тебя люблю, даже если иногда злюсь. Чонгук едва слышит его за стуком собственного сердца. — Поэтому просто… — Тэхён садится на кровати, оборачиваясь к ненавистной тумбочке. Подцепляет кончиками пальцев ленту. Вроде белая, а действует как тряпка для быка: Чонгук всегда напрягается, — забудь о ней, — машет с улыбкой, — мне неважно кривая она или прямая, закольцованная, порванная, склеенная или смятая. Даже если ты тысячу раз ее разорвешь или склеишь, я все равно останусь рядом. Плевать какой будет конец, — сминает ее в кулаке, а потом и вовсе вскакивает на ноги, шлепает босыми ногами к форточке. Открывает. От порыва холодного ветра по коже бежит табун мурашек, а Тэхён ленту эту выкидывает. В окно выкидывает. Возможно, мурашки все-таки не от ветра, — потому что я счастлив. С тобой. Сейчас. И это самое важное, — оборачивается с улыбкой. И то неясное, смутное, но определенно тяжелое все-таки с грохотом падает с плеч. Чонгук сам не замечает, как начинает дышать глубже, кусая губы почти до крови. — Я люблю тебя, — голос почему-то дрожит. — Я тоже, — Тэхён облегченно смеется, заползая обратно на кровать. — Безумно люблю тебя. А потом тянется ладонями и стирает кончиками пальцев с щек что-то горячее, определенно соленое. Чонгук понятия не имеет что это. Зато точно понимает одно: любовь существует. И Чонгук Тэхёна от всей своей ужасно черствой, черной, злой как дракон, души любит. Своего золотого и драгоценного.