Лента Мёбиуса

Строить отношения. Строить? Что это вообще, блин, такое? Как их можно построить, если вы все время только и делали, что разрушали друг друга? Как их строить вообще? Что меняется между людьми, которые вступили в отношения? Ну, во-первых, они, наверное, начинают жить вместе? Чонгук с Тэхёном вот не начинают. Наверное, в какой-то мере они так или иначе просто привыкли жить по отдельности, а тут вместе? Это даже звучит невероятно. Чонгук, когда представляет себе, что живет вместе с Тэхёном, чувствует, что в душе ворочается что-то странное, похожее на предвкушение. Однозначно приятное чувство. Но Тэхён вместе жить не предлагает. Он вообще мало чего предлагает, и, если честно, у Чонгука стойкое ощущение, что Тэхён его просто боится. Буквально боится. Трясется над тем хрупким, что им удалось наспех слепить, оттого и даже почти не дышит, кажется, лишь бы не разлетелось. Чонгука это бесит. Наверное, его многое в Тэхёне бесит, он всегда раздражал, всегда вызывал слишком много эмоций и, вот же парадокс, Чонгук от этого раздражения зависим. Это не то раздражение, когда хочется человека прибить, когда не хочется ни видеть, ни слышать, а другое. Это раздражение чешется под кожей настолько сильно, что хоть расчесывай в кровь, оно выливается гневом, потому что Тэхён — золотой, да, мы об этом помним, потому что Чонгук так-то вообще не имеет права тянуть к нему свои большие и когтистые лапы. А ему хочется. Наверное, Тэхён сказал бы, что это и есть любовь, просто она у Чонгука вот такая неправильная, когда раздражение по коже от одного только вида человека. Когда этого человека до зуда в костях хочется утащить куда-нибудь и ни с кем не делиться. Чонгук немного боится себя в такие моменты. Это же Тэхён, с ним действительно надо быть и нежным, и аккуратным, и хрупким, нужно слушать, жалеть, обнимать, целовать, а Чонгук не умеет. Его такому не учили никогда, а тут появляется вот такой Тэхён, которому почему-то из миллиарда людей на планете уперся именно Чонгук. Вот ведь дурак. Совсем себя не жалеет. Они не живут вместе, и Чонгук не уверен в том, что вообще имеет право предлагать. Может, Тэхён просто не хочет. Или все еще боится. Он даже не самого Чонгука боится, а скорее того, что своей неосторожностью Чонгука может потерять, и это тоже бесит. Как минимум потому, что в их отношениях прерогатива теряться всегда была за Тэхёном. А Чонгук никуда теряться не собирается, у него так-то все хорошо с ориентированием на местности. И все же Тэхён боится. Это видно по глазам в те моменты, когда он явно пытается их спрятать. Увести взгляд, прикрыть ресницами, зажать под веками, лишь бы не показывать, как ему на самом деле страшно. Только вот Чонгук видит. И от этого тоже паршиво. Тэхён вряд ли предложит им съехаться, от него так-то вообще никаких предложений не поступает, он только завис в каком-то непонятном состоянии, впал в анабиоз, и это действительно пугает. Пугает в том плане, что Чонгук не знает, что ему сделать и как все-таки объяснить человеку, что он вот уже весь на блюдечке пришел, лепи из него что хочешь. Что Чонгук никуда не собирается уходить. Только если ненадолго, потому что работать ему все еще надо. Тэхён вот в утро понедельника выплывает на кухню сонный, в своей спальной футболке, с взъерошенными волосами и едва открывающимися глазами. Чонгук его таким никогда не видел, правда. Иногда казалось, что Тэхён — в целом нечеловек, даже просыпается всегда и с укладкой идеальной, и с ясным взглядом, и одетый с иголочки. Понятно, что это не так, Чонгук не идиот, но видеть Тэхёна таким — приятно. Как будто тот открывает доселе скрытые стороны своей души, которую, как казалось, Чонгук уже со всех сторон рассмотрел. — Доброе утро, — у него еще всегда голос на тон ниже с утра, буквально хрипит, и от этого идут мурашки по коже. Чонгук прикрывает глаза, выдыхая. Тэхён шлепает босыми ногами по полу, достает кружку, наливает воды. Опирается поясницей о столешницу и смотрит. Он часто так делает в целом. Смотрит. Очень много смотрит, и Чонгук только позже понимает, что в этом они тоже похожи. Чонгук тоже часто так делает, всегда делал, но почему-то никогда не замечал такого за Тэхёном. Возможно, просто не хотел. Возможно, Тэхён умело скрывался, а сейчас нет. Сейчас он не делает ровным счетом ничего: не требует поцелуев, не требует объятий, не требует, чтобы с ним просыпались по утрам. Вот совсем ничего от Чонгука не требует, и это тоже паршиво. Почему-то Чонгуку впервые хочется, чтобы потребовал. Хочется еще схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы опали уже все эти страхи, чтобы ушла неуверенность, но в реальности оно не так работает, а с Тэхёном нужно быть бережным. Чонгук свой урок усвоил и держит в голове мысль, что Тэхёна легко ранить. С таким характером, как у Чонгука, вообще легче легкого, оттого и сложно. Сложно строить отношения в принципе, особенно когда Тэхён отстраняется сам. Он молчит большую часть времени, но с тенью улыбки принимает поцелуи, а Чонгук с досадой думает, что не умеет как Тэхён. Так, чтобы исключительно нежно, как будто заворачивают в вату, поливают сверху сиропом и согревают. Так у него не получается, да он и права не имеет, это только Тэхёна прерогатива, но он сейчас поломанный, весь в сколах, буквально рассыпается, хотя, казалось бы, все же хорошо? Он не предлагает съехаться, не настаивает на поцелуях, не тянется за объятиями, не выпрашивает свиданий, даже на ночь не остается, потому что на работу с утра. На новую устроился, и это тоже бесит. Чонгуку не хватает его. В офисе особенно. На ночь остается обычно теперь Чонгук, потому что в Тэхёне все еще на это нет смелости. Либо уверенности в том, что он может. Чонгук не уверен, что понимает, что творится у Тэхёна в башке. — Ну ты представь, что он пять лет находился в постоянном стрессе просто потому, что был влюблен в тебя, — Чимин теперь не говорит «мудака», и у Чонгука есть смутное подозрение, что ему запретил Тэхён. Это было бы в его стиле, — а потом ты весь такой: Тэхён, я тоже тебя люблю, давай встречаться. Представь, какой у него коллапс в голове. Чонгук морщится. — Я так не сказал. — То есть ты еще и не так сказал? — удивленное. — Да простит меня Тэхён, но ты все-таки мудак. Ты, типа, даже не сказал ему, что любишь его? — Я не уверен, ясно? — огрызается. — В том, что любишь его? — теперь вообще ошарашенное. — Тогда зачем ты вообще к нему лезешь, если даже в себе разобраться не можешь? Вы тогда друг друга вообще уничтожите. Проблема в том, что Чонгуку не сложно сказать «я тебя люблю». Даже в чувствах своих разобраться не сложно, дело вовсе не в этом. Не сложно понять, что именно Чонгук испытывает, он так-то все давно принял, обработал и даже переработал. А Тэхён завис на стадии принятия. — Я не уверен в том, что мои чувства можно назвать любовью, — выдыхает. — Не потому что я не разобрался в себе. Я разобрался. Но Тэхён… он другой. Не думаю, что мы чувствуем одинаково. Его «люблю» отличается от моего, и я не уверен в том, что мое «люблю» — это действительно то, что ему нужно. Чимин тяжело вздыхает. Потом качает головой. В его взгляде есть что-то неприятное в то мгновение, когда он переводит его на Чонгука, и последний всем нутром чувствует, что следующие слова Чимина вынут душу и обольют ее кислотой. — Чонгук, Тэхён до своего «отъезда» в Токио ко мне обратно от тебя в слезах приезжал каждый раз, — поджимает губы, — ты правда думаешь, что ему есть дело до того, какое именно у тебя «люблю»? Почему вообще вы оба отрицаете существование разговоров? Типа адекватных, — выгибает брови, — с красочным описанием всем своих чувств, эмоций и все такое. Чонгук досадно кусает губу. Потому что сложно, наверное? Говорить о своих чувствах в первую очередь. Чонгук не может даже вполовину назвать себя открытым человеком, а Тэхён и вовсе закрытый, никогда ничем своим не делится. Разве что только на простынях и сразу душу целиком, не боясь, что в нее плюнут. И все-таки слова Чимина обливают кислотой. Или не кислотой, но чем-то настолько едким, что оно продолжает обжигать внутренности еще целый день, и следующий, еще следующий, и еще один. Чонгук варится в мыслях вплоть до пятницы, в которую Тэхён лениво лежит головой у него на бедре и пялится в телевизор. Молчит. Чонгук видит в этом какую-то апатию, и от этого тоже паршиво. Еще паршивее становится, когда Тэхён оборачивается. Удивляется настолько сильно просто тому, что Чонгук ему ладонь на макушку положил, что едва глаза из глазниц не выпадают. От этого становится даже не паршиво, а просто гадко. От себя гадко, от того, что Тэхён так сильно удивляется тому, что Чонгук, прости господи, его просто по голове погладил. Будто бы он до этого его только и делал, что избивал ногами. — Что? — еще и кусает губы на хмурый взгляд Чонгука. Настораживается. Ну конечно, они хорошего вообще не проходили, чтобы Тэхён теперь адекватно реагировал, это понятно. Но… Но… Но Чонгук же не настолько мудак. В это не хочется верить, не хочется думать, что он действительно довел человека до такого состояния, когда даже самые банальные романтические жесты воспринимаются, как что-то за гранью фантастики. И почему Тэхён такой? Хотя правильнее было бы, наверное, спросить, почему Чонгук такой? Хотелось бы узнать, в каком моменте его программа застопорилась, где неверный код, который мешает ему жить нормально. Не мешать жить другим и делать все правильно. Не обижать дорогих людей. Не пугать. — Что? — переспрашивает сам. Тэхён молча щурится. Сглатывает, когда Чонгук пропускает его волосы сквозь пальцы, потом оглаживает самыми кончиками скулы, линию челюсти — Тэхён часто так делал, когда между ними только-только закрутилось. Прижимался всегда и с объятиями, и с поцелуями, и просто вот с такими самыми простыми, но в этой простоте, наверное, и вся суть трогательности, прикосновениями. А потом перестал. Не одним разом, а постепенно, а Чонгук осознает это сейчас и сдерживает порыв еще больше нахмуриться, потому что знает — Тэхён же сейчас от этого еще больше насторожится. А сейчас просто качает головой, мол, нет, все нормально, укладывается обратно, как ни в чем не бывало. И его сердце при этом колотится так сильно, что Чонгук чувствует. И порыв улыбнуться уже не сдерживает. Только проблема в том, что Тэхён все еще не остается на ночь и находит столько аргументов, почему именно сегодня, а не в любой другой день ему обязательно нужно проснуться именно в своей кровати, а не Чонгука, и, честно говоря, Чонгук все еще не может понять его логику. Это не работает в обратную сторону, если что, Чонгук может просыпаться в любой кровати, в которой захочет, в плане выбирая между кроватями Тэхёна и Чонгука, а не между всеми в мире в принципе, но если он все-таки решит остаться в кровати Тэхёна, то последний станет чуточку счастливее. И даже не попытается это скрыть! После слов Чимина Чонгук угрюмо думает о том, что Тэхён уезжает к себе там прорыдаться или что-то около того, иначе никак нельзя понять логику его золотого и неприкосновенного. От этих мыслей по коже бегут мурашки ужаса, потому что представлять то, что Тэхён возвращается один в свою квартиру, а потом забирается в одеяла и подушки от страха, что все это хлипкое, что они с таким трудом построили, рухнет. И плачет. Господи, если он там реально плачет, Чонгук, наверное, с ума сойдет. Что ему сделать, чтобы Тэхён перестал? Почему никто, блять, не может просто написать гайд для таких бракованных драконов, как им быть с такими, как Тэхён? Может, они и правда просто совсем друг другу не подходят. Может, Тэхёну нужен кто-то более решительный, нежный, открытый, честный. Более искренний и менее мудак. Хотя, конечно, лучше, чтобы не мудак вовсе, но проблема в том, что Тэхёну же все еще только Чонгук один и нужен. Наверное, он поэтому и подрывается с кровати в двенадцатом часу ночи. Потому что Тэхёну все-таки просто нужен Чонгук, а это самое простое из того, что Чонгук может сделать. Отдать себя. Звучит не сложно. Пусть забирает, лишь не плакал больше. Оттого Чонгук и подрывается. Оттого и собирается впопыхах, хмуро думая о том, что если он приедет к Тэхёну, а тот там действительно… Нет, не дай бог. Он сказал, что ему с утра рано надо там к стоматологу ехать, а от своего дома ближе. Вдруг не соврал? Пожалуйста, вот бы не соврал и сейчас просто видит десятый сон в своей кровати, а не грустит. Сорок минут в дороге тянутся резиной, гудроном на языке, таким же неприятным на вкус, химозным, с привкусом асфальта и чего-то черного, что тяжелым осадком остается на сердце. В окнах Тэхёна по приезде не горит свет, но Чонгук все равно поднимается. Стучится в дверь, хотя, по ощущениям, просто скребется, потому что страшно. А вдруг спит, и Чонгук его сейчас разбудит? А вдруг не спит, но не услышит? А потом пальцы уже вбивают код как раз в тот момент, когда дверь все-таки распахивается. Тэхён в боксерах, своей спальной футболке и тапочках, явно злой от того, что какой-то мудак приехал к нему посреди ночи, выглядит даже мило. И красиво. Но он всегда красиво выглядит. Особенно когда злость сходит с его лица, и то вытягивается от удивления. Чонгук хмурится, когда замечает, что у Тэхёна еще и глаза красные. — Чонгук? — Разбудил? — Нет, — немного заторможенное. Отходит в сторону, пропуская на порог, взволнованно ведет кончиком языка по губам. — Что-то случилось? — ну конечно он насторожится. Не может не. Чонгук мысленно умирает от того, каким недоверчивым в мгновение ока становится Тэхён. Весь. Даже ежится будто от холода, хотя в квартире ведь тепло. И на ногах тапочки! — Ты чего приехал? — Ты плакал? — Что? — хмурится. Чонгук вздыхает. Стаскивает с ног кроссовки, поддевая носком пятку, бросает на пуфик куртку. Тэхён вздрагивает от контраста температур, стоит только холодным с улицы пальцами обхватить щеки, чуть вздернуть лицо. Чонгук только потом вспоминает, что нужно мягко и аккуратно, нежно. Всегда вот так импульсивно действует, а Тэхён от него потом шарахается. — Глаза красные, — выдыхает, уже осторожно проводя подушечками больших пальцев под нижними веками. — В телефоне в темноте сидел, — Тэхён почему-то сглатывает. — М-м. Ну и слава богу. Просто отлично. Облегченный выдох сдержать не получается. Что ж, по крайней мере этой ночью Чонгук с ума не сойдет. — Так ты чего приехал? — Тэхён выгибает брови домиком, обхватывая пальцами запястья Чонгука. Но руки от своего лица не убирает — только крепче прижимает, делая один шаг ближе. — Просто так, — возможно, однажды Чонгук научится выражать свои самые сокровенные эмоции не только хмуростью. Или просто Тэхён однажды научится различать оттенки этой хмурости, но пока имеем дело с тем, что имеем. Но в этот раз Тэхён не напрягается. Возможно, все дело в словах Чонгука, или он просто слишком рад, что Чонгук в принципе приехал. Черт его знает, главное, что сейчас Тэхён не напрягается от того, что ему в ответ снова хмурятся, а наоборот улыбается. Ярко улыбается, так довольно, что в груди опять ворочается что-то страшное и досадное. Чонгук просто понимает, что Тэхён ему в целом редко действительно улыбался. Не усмехался, не хмыкал, а вот как сейчас улыбался: довольно, до ямочки на щеке, и сердце у него в груди так сильно колотится, что Чонгук снова чувствует пульс в кончиках его пальцев. Потому что Тэхён его любит. И как Чонгук мог не заметить что-то настолько очевидное? — Спать без меня не можешь? — даже вот осмеливается и такое спросить. Шутит, кажется. Чонгук досадно усмехается. — Да. Потому что реально теперь не может, и это тоже отнюдь не приятное чувство. Многие из тех чувств, что он испытывает сейчас по отношению к Тэхёну, неприятные, но проблема в том, что вина вовсе не на Тэхёне. На Чонгуке в первую очередь, это он довел до того, что теперь все это испытывает. Что Тэхён ведет себя так, что Чонгук это все испытывает. Хотя, зная Тэхёна, он бы скорее всего сказал Чонгуку, что он не виноват. Ну или разделил бы эту вину пополам. Или вообще себе бы забрал, это на Тэхёна похоже. Дурацкий золотой, треснуть бы, да с ним же бережно надо, только пряниками. Чонгук, пока его тянут за запястье в спальню, угрюмо думает, что Тэхёна, возможно, в принципе никогда не кормили пряниками, оттого тот и реагирует на них так восторженно, широко распахивает душу на каждый мимолетный жест, и ведь все равно тянулся изо всех сил, когда Чонгук его вот кнутом изо всех сил и стегал. По незнанию стегал, но все равно же? Как же неприятно об этом думать. — Ты же остаешься, да? У меня еще с прошлого раза твоя футболка, если что, постиранная лежит, — бубнит, пока роется в шкафу в поисках второго одеяла. Тэхёну всегда такое нужно, если он ночует с кем-то. Иначе есть риск, что кто-то, не будем тыкать пальцем кто, останется ночью без одеяла, потому что то единственное, которое у них будет, Тэхён под себя подберет. — Остаюсь, — на выдохе, — а ты в следующий раз останешься у меня, — не спрашивает. Возможно, это неправильно. Скорее всего, именно так, да. Потому что это неприлично, совсем нехорошо вот так что-то требовать, но Чонгук совсем не знает, как еще иначе. Сколько раз ему еще нужно спросить у Тэхёна прежде, чем тот ответит свое гребаное «останусь»? Он вообще никогда не оставался, Чонгук его пять лет так-то ждал, пока Тэхён всеми силами пытался убежать. И сейчас тоже пытается, по ночам особенно. Сейчас, благо, не пытается. Только поворачивается удивленно, прижимая найденное в недрах шкафа одеяло к груди. Чуть склоняет голову вбок. — Ты правда этого хочешь? — интересуется полушепотом. — О чем именно ты спрашиваешь? Вопрос, наверное, глупый, потому что Чонгук в любом бы случае ответил «да», но Тэхён в целом, возможно, такой человек, которому нужно по десять раз повторить, пока он не запомнит. Особенно это касается Чонгука и его слов, да? Тэхён на вопрос не отвечает. Только переводит взгляд куда-то за спину Чонгука, становится отчего-то даже слишком серьезным. По-грустному серьезным, и Чонгук догадывается, что увидит, но все равно оборачивается. Находит на прикроватной тумбе давно разорванную ленту, обычную бумажку. Даже не удивляется, что Тэхён ее не выкинул. Тоже в его стиле. Вот и лежит помятая, странно, что на тумбочке, и думать о том, что Тэхён разглядывает ее по вечерам с какими-то там своими тяжелыми мыслями, не хочется. — Да, — это Чонгук говорит уже глаза в глаза, когда оборачивается. Не хмурится, не улыбается, просто, пожалуйста, пусть Тэхён уже перестанет бояться, — хочу. Он ничего не отвечает. Только склоняет голову к груди, о чем-то крепко задумавшись, расстилает одеяло скорее на автомате, потом на таком же автомате укладывается в постель, дожидается, когда переоденется Чонгук. Гасит ночник. — Тогда останусь, — звучит уже в погрузившийся в полудрему тишине, и Чонгук улыбается в подушку прежде, чем перевернуться с живота на бок. Тэхён вот тоже к нему боком лежит, на самом краю кровати, как можно дальше от Чонгука, смотрит в темноте своими черными кратерами, душу, наверное, высосать пытается. Выглядит грустным. И чего он опять грустит? Как бы Чонгук ни старался, все равно не получается. Он, возможно, просто не запрограммирован на то, чтобы делать Тэхёна счастливым. — Те редкие разы, когда ты все-таки оставался у меня, — это звучит задумчиво, но с флером какой-то легкой вины. Тэхён ее вряд ли уловит, он тоже, наверное, понятия не имеет, что творится у Чонгука в башке, и это грустно. Хотелось бы просто засунуть его в свою голову, чтобы сам все посмотрел и во всем убедился. Тогда, может, перестал бы бояться? — ты всегда просыпался на самом краю кровати. Едва ли не сваливался, — со смешком, — один раз мне тебя даже двигать пришлось, потому что ты уже наполовину был на полу. Всегда будто убежать от меня пытаешься, — со вздохом, — даже просто в кровати. Тэхён удивленно моргает. — Я не хотел, — прикусывает губу. — Я и не говорил, что ты хотел, — Чонгук отвечает расслабленно, даже улыбается мимолетно, — пытался, потому что тебе плохо со мной. Это я должен спрашивать, хочешь ли ты? — Хочу, — даже не задумывается. Это «хочу» уже второй раз звучит, но сейчас как будто даже более интимно. В темноте все всегда таким становится. Или, может, просто Тэхён сейчас понимает и видит больше, чем когда Чонгук пришел и огорошил его радостными вестями ни с того, ни с сего. У него и правда, наверное, такой коллапс в голове, а Чонгук еще и что-то требует. А сейчас не требует. Возможно, ему просто надо было давно уже сделать так, как он обычно привык. Брать и все, только теперь не забывать отдавать в ответ. Может, тогда Тэхён станет хотя бы чуточку счастливей? Чонгук отчего-то надеется, что да, пока забирает у Тэхёна одеяло, внаглую скидывает его на пол, потому что достало. Тэхён вот вечно от него всевозможными преградами обложится, забаррикадируется, еще и заблокирует везде, а Чонгуку его потом доставай оттуда. За уши приходится вытягивать. Сейчас благо не приходится. Сейчас Тэхён с легким недоумением смотрит на то, как Чонгук бессовестно забирает у него одеяло, как оно скатывается на пол. Ежится от побежавшего по коже мороза, а потом все же протягивает свою руку в ответ. Заползает под единственное оставшееся одеяло, почти носом к носу с Чонгуком оказывается и сглатывает. — Утром без него останешься, — угрожает еще теперь. — А ты снова убегать собрался? — Нет, — морщит нос, — я же не могу контролировать себя во сне. Я заберу это одеяло, скручу в комок и навалюсь на него всем телом. Ты его даже вытащить, не разбудив меня, не сможешь. Чонгук смеется. — Ну попробуй отбери, — дразнит. Вот так они умеют делать. Особенно Тэхён, он вообще мастер по провокациям, но давно так не делает. Ему теперь не надо Чонгука провоцировать, чтобы тот обратил внимание, и это, наверное, должно радовать, а Тэхён все равно грустит. Серьезно, он скоро станет прямо амбассадором грусти. Чонгук выдыхает эту мысль уже не так довольно. Переворачивается на спину, тянет Тэхёна за запястье на себя. — Я сойду на замену второму одеялу? — со смешком. Но смешок этот досадный, потому что если Чонгук даже на замену одеялу не сойдет, то ему вообще ловить нечего. Хотя вряд ли ему Тэхён скажет об этом, он же золото. — Утром тебе будет жарко, — и снова ведь угрожает, пока медленно, но хотя бы переползает, переворачивается на живот, стекая по кровати ниже, укладывается щекой Чонгуку на грудь, — у тебя затекут конечности и сведет руку, на которой я буду лежать. И от этого дышать тяжело, — потом еще ногу закидывает, наваливается всем телом и так блаженно выдыхает при этом, что Чонгук сам улыбается, — вот тогда ты о своих словах пожалеешь. — Если не пожалею, ты больше не будешь шкериться от меня на другой конец кровати? — Посмотрим, — веселое. Ну, ему хотя бы удалось поднять Тэхёну настроение. Это хорошо, наверное? Чонгук думает, что хорошо. Что не сложно потерпеть то, что затекла рука. Обычно говорят «рука любовника», но в адрес отношений Тэхёна и Чонгука это слово теперь просто запрещено. Они в отношениях. Они пытаются из тех дров, что наломали, построить что-то, что будет делать их однозначно счастливее, вовсе не несчастнее. И Чонгуку нравится как звучит слово «счастье» в контексте его и Тэхёна отношений. Смогут ли они к этому прийти? Да хрен его знает. В отношениях же люди, как минимум, съезжаются, а они вот только спать друг с другом учатся. Просто спать, без какого-либо развратного контекста. А вдруг не научатся? Как им тогда съезжаться? Ощущение, что Чонгук вообще Тэхёна заново за эти месяцы узнает. Узнает, каким он бывает с утра, что ему нравится, что нет, какие у него привычки, хобби, увлечения. Чонгук, представляете, умудрился коснуться души, но все же толком ее не рассмотрел. Ее, душу, сейчас, в темноте, тоже хорошо видно. Она у Тэхёна все-таки золотая. Еще у него взгляд золотой, но таким он отливает под прямыми лучами солнца. Кажется, только тогда можно распознать тонкую границу между зрачком и радужкой. Тэхён перед сном много думает, не засыпает быстро, может даже поболтать, и это Чонгук тоже не знал. От него же всегда убегали, откуда бы ему знать. А сейчас знает, и это приятно. Приятно лежать и слушать, как быстро колотится у Тэхёна в груди сердце в это мгновение. Всегда рядом с Чонгуком так колотится, и, возможно, Тэхён от него так убегал по ночам, потому что очень хотел это скрыть. — У тебя сердце колотится, — это слова Тэхёна, а не Чонгука, если что. Чонгук хмыкает. — Конечно, — на выдохе, — я же люблю тебя. Тэхён замирает. Его сердце тоже замирает, буквально останавливается на мгновение, чтобы потом бухнуться прямо Чонгуку в грудь гулкими ударами, а ладонь комкает футболку, Чонгука футболку, стискивает с такой силой, что та трещит. Тэхён, кажется, весь трещит, когда поворачивает голову, утыкается носом Чонгуку в плечо и туда же тяжело дышит. И от его реакции больно. Паршиво. Такое уже привычное слово в отношении всех чувств, что испытывает Чонгук к Тэхёну. Паршиво от того, что он так реагирует. Потому что не должен, потому что должен был знать, понять, наверное, но откуда ему знать, если Чонгук и правда сам ничего не говорил? Еще бы Тэхён не боялся. Чонгук сейчас, в это мгновение, чувствует себя дураком даже, далеко не мудаком, но извиняться уже поздно, все ведь уже сделано и сказано, оттого он просто кладет ладонь Тэхёну на макушку, хмурится на тихий всхлип. Нет, он серьезно плачет? — Ты чего? — удивленное. — Правда любишь? — Тэхён говорит это сдавленно. Скорее даже выдыхает полушепотом. — Правда люблю, — Чонгук еще больше хмурится. — Какого черта ты плачешь? Тэхён, — пытается привстать на локтях. Тот давит обратно всем телом, качая головой. — Просто счастлив. Счастлив, все хорошо. Только не вставай. Мне так хорошо сейчас. Как будто никогда лучше уже не будет. Чонгук обессиленно падает обратно на подушки. Вместе с Тэхёном, привалившимся сверху, падает. Путает пальцы в его волосах, распутывает, снова путает. Прикрывает глаза. — Будет, — вздыхает в итоге, — будет лучше. Знаю, что я не подарок, но я же уже говорил, что постараюсь. Для тебя постараюсь. Не закрывайся от меня. — Не буду, — звучит как обещание. Тем более что Тэхён кивает такое количество раз, что остается только верить и надеяться, что и правда не будет. — Хочешь, съедемся? Возможно, ошибка Чонгука в том, что он слишком много думает. В том, что он, на самом деле, как и Тэхён, не говорит о том, чего действительно хочет сам. Может, они похожи все-таки больше, чем казалось изначально. А если все-таки похожи, то и желания их тоже?.. А вдруг. Вдруг можно перестать бояться и попросить самому? Тэхён Чонгука никогда ни о чем не просит, но ведь и Чонгук тоже не просит. А хочется обоим. Всегда хочется. Тэхён смеется. Правда прерывается при этом на тяжелые всхлипы, оттого и смех его звучит мокро, сопливо, но Чонгук все равно улыбается. Ладно, возможно, он не так безнадежен. — Ты решил меня до инфаркта довести? — Не хочешь? — Хочу, — и снова совсем не думает, — все хочу, что касается тебя, как ты не понимаешь? — Ты не требуешь ничего, — досадное. Вот теперь он отстраняется. Садится ровно на кровати, хлопает своими мокрыми ресницами, улыбается еще. Так по-влюбленному глупо улыбается, что Чонгук себя сам глупым чувствует. И чего самого так улыбаться тянет? — В этом и суть, Чонгук, — вытирает слезы с щек, — я не хочу требовать. Я хочу, чтобы ты сам этого хотел. — Так это и тебя касается, — серьезно, что с ним не так? Это же не должно работать в одну сторону, так? Почему Тэхён вообще такой? Чонгук, может, тоже много чего хочет, но тоже не просит, а Тэхён вообще-то от него всегда на другой конец кровати сбежать пытается. Это нечестно. Чонгук вот называл его когда-то хитрожопым лисом. А он ведь таким и остался! И сейчас улыбается тоже хитро, блестит глазами, такой довольный, что только радоваться и остается. — Я знаю, — шепчет, — но я не был уверен, что тебе это действительно нужно. Что ты просто-, — кусает губу. Ясно все с ним. Чонгук досадно выдыхает. Серьезно, вот только начинаешь радоваться, так он все равно выкидывает сразу что-то такое раздражающее, что хоть на месте его души. Дурацкий Тэхён. — Хочу, — выгибает бровь, — ты мне не веришь? Я могу еще повторить. Или ты скажи, что тебе там еще разорвать или разрезать надо, мало ли, вдруг у тебя там целый шкаф ленточек. Серьезно, — еще больше злится, — я заебался думать о том, что я, блять, делаю не так, что ты смотришь на меня таким взглядом, будто снова вот-вот расплачешься. Ненавижу, блять, это чувство, когда я не понимаю, что мне сделать, чтобы ты хотя бы улыбнулся. И вроде ведь пытается постоянно сдерживаться, не злиться, не беситься, а у Тэхёна просто у самого по себе талант выводить Чонгука из себя. Возможно, у него просто аллергия на золото. Бракованный же дракон. — Люби меня, — а этот сидит, и вот хоть бы хны. Улыбается в тридцать два зуба, глаза щурит. Чонгук смотрит в эти глаза и недовольно фыркает, отворачиваясь. — Я люблю, блять, — бормочет. У Тэхёна теплые и почти невесомые прикосновения, вот всегда, он как будто и не умеет по-другому. Возможно, не с Чонгуком, он же его все-таки любит. В Тэхёне нежности вот прям целая гора золота, и Чонгука ею всегда присыпает в те моменты, когда Тэхён его сам касается. Сам целует, сам обнимает. Сейчас переползает на бедра и встряхивает головой, смахивая челку со лба. Совсем бессовестный, довольный настолько, что вся эта темень в его глазах едва ли не сияет, радуется. Ну и пусть радуется, блять. И слава богу! Чонгук выдыхает ему свое раздражение в поцелуй, потому что аллергия на золото у него, видимо, все-таки есть, оттого так и зудит, и свербит, и хочется его всего такого забрать и спрятать. Какие-то реально прям драконьи повадки, сейчас еще башню новую подыщут, и можно звать добровольцев на битву, авось, найдется какой-нибудь не мудак. О, в таком случае Чонгук его реально просто сожжет. О последнем он думает даже злорадно, пока его ладони собирают футболку в складки, потом распрямляют эти складки, чтобы не опошлять момент. Ведь под пальцами сразу вся душа, целиком, золотая, драгоценная, и Тэхён совсем не стесняется вручать ее в руки, только не предупреждает, что вместе с ней в комплекте идет и он тоже, тоже весь, целиком, провокационный, хитрый, раздражающий. До мурашек нежный, ранимый, трогательный и ласковый. Совсем на Чонгука не похожий. Оттого он и будет с ним бережно. Очень-очень.

***

Собственно, как Чонгук уже говорил, во-первых, люди в отношениях живут вместе. Ну, по крайней мере, если у этих людей есть возможность и желание. У них вот, например, есть. Именно поэтому башню они все-таки находят. Общую башню, квартиру, если выражаться языком человеческим, и Чонгук чувствует себя странно, когда переступает ее порог. Когда уже все вещи перевезены, когда в ванной расставлены по полочкам шампуни и гели, когда в стаканчике две зубные щетки, а в шкафу своя полка для футболок. Когда Тэхён прямо в своем офисном костюме валяется на кровати и шарится в телефоне в поисках нормального ночника. Чонгук чувствует себя странно, но эта странность определенно приятная, ворочается в груди, все никак не уляжется, а потом к ней еще сверху прижимается Тэхён своей щекой, и становится даже не странно, а просто хорошо. Оно, оказывается, и так бывает. А еще в отношениях нужно проводить время вместе. Это звучит проще всего из того большого списка, что уложил для себя в голове Чонгук, потому что они как минимум живут вместе. Сложно проводить время по отдельности в таком случае. Чонгук, если что, и не пытается. Узнает заново, учится, привыкает. Тэхён, например, на самом деле ранняя пташка, и в первое время это вызывало огромное недовольство, потому что сон у Чонгука чуткий, и стоит Тэхёну начать на нем с утра ворочаться и шевелиться, Чонгук сразу просыпается. Еще Тэхён был прав в том, что затекают и руки, и ноги, и жарко, но об этом он не узнает, потому что вот только-только перестал шкериться от Чонгука хотя бы в кровати, ясно? Еще Тэхён готовит по утрам, когда не опаздывает на работу или просто в выходные, охуенно вкусные завтраки, и Чонгук злорадствует над всеми людьми в мире, что эти завтраки достаются ему, а не какому-нибудь принцу-проходимцу. В общем, наверное, можно сказать, что этой внезапно открывшейся стороной отношений Чонгук даже наслаждается. По крайней мере у него нет причин для раздражения, а Тэхён в целом становится каким-то даже убийственно спокойным, почти умиротворенным, и вот это уже не паршиво. Это приятно, когда он валяется где-нибудь на кровати или на диване в гостиной, и Чонгук знает, что может подойти и стребовать с него хотя бы просто поцелуй — в них Тэхён вообще никогда не отказывает. Приятно вместе спорить из-за выбора фильма на посмотреть, потому что это не те ссоры, из-за которых Чонгук потом дымится от раздражения, это другое. Так Чонгук, например, узнает, что Тэхён не особо жалует боевики и ромкомы. Ой, ну не очень-то и хотелось. Тэхён любит жевать что-то гадкое, пока смотрит, и желательно соленое, но не чипсы, потому что от них потом пальцы грязные. Больше всего ему, наверное, нравится, прибиться виском к бедру Чонгука, но в таком случае пить неудобно и есть вот эту всякую гадость, но выбор Тэхёна все равно всегда падает в сторону Чонгука, и это тоже приятно. Приятно просто в целом его узнавать. Так, один из вечеров Чонгук узнает, что у Тэхёна мама — массажист. Ну а Тэхён на нее просто насмотрелся, оттого и сам делает массаж просто нечестно хорошо. Чонгук не просил, но Тэхён все равно сам стал разминать ему плечи, без вопросов, без уточнений или уж точно не требуя ничего взамен, и это тоже приятно. Приятно чувствовать то, что Тэхёну хочется о Чонгуке позаботиться. И в это как раз таки упирается вторая их проблема. По крайней мере Чонгуку это кажется проблемой. Почти катастрофой и очередным крахом его мироустройства, но к тому, что Тэхён просто своим существованием сшибает Чонгуку все принятые им ранее устои, он уже даже в некоторой степени привык. Но обо всем по порядку. Началось все на самом деле просто. Они же в отношениях так? Так. И, сколько бы Чонгук ни шутил, на деле они все-таки не заперты ни в какой башне и Тэхёна уж точно не надо ни от кого охранять, оттого и предложение Тэхёна выбраться куда-нибудь в выходные не воспринимается в штыки. Хотя по лицу его видно, что тот все-таки ожидал, что воспримется. Свое предложение он озвучивает утром субботы, на их общей кухне, пока Чонгук безмятежно попивает чай, уткнувшись взглядом в телефон. На его бедрах в этот момент лежат ноги Тэхёна, и у него какого-то хрена холодные ступни. Чонгук обещает себе, что досмотрит нереально увлекательное видео о том, как какие-то придурки устраивают розыгрыши на улице, пугая прохожих до чертиков, а потом отправит своего золотого и бесценного за тапочками. Хотя, в целом, если ноги не на полу, то, наверное, нормально? Да и температура дома в целом тоже нормальная, Чонгуку вот вообще не холодно, а у Тэхёна ноги все-таки какого-то хрена холодные, это, наверное, потому что босиком по кафелю ходит. Даже Чонгуку его черствая мама (это все генетика, у апельсинки не родятся мандаринки, а у дракона — летающие маленькие ослята, как бы не пиздели в мультиках, оттого и Чонгук тоже ебаный дракон) говорила, что так детей не будет, застудит же себе все. Чонгук тогда не понимал, какого хрена от того, что он ходит по холодному полу босой, у него там что-то застудится так, что потом не будет детей, а когда вырос, понял, что его матери было лень придумывать другое оправдание, оттого она и взяла то, что использовала уже ее черствая мама. То бишь бабушка Чонгука. Чонгук так-то ориентацию выбрал, наверное, только потому, что ему стало жаль будущие поколения, и он решил спасти мир от продолжения черствого рода Чон. Хотя Тэхён со своей благословенной душой, наверное, если бы мог, придумал бы способ и ребенка Чонгуку в утробу засунуть, лишь бы все было по всем сказочным канонам любви правильно. Над своей шуткой Чонгук не успевает посмеяться. — Не хочешь на выходных прогуляться? У Тэхёна такой незаинтересованный вид в этот момент, будто ему даже вовсе и не хочется. Сидит на ноги свои палится, шевелит стопами, чуть поджав губы. Нет, он, конечно, перестал шкериться по углам кровати, но все равно ведь боится. Чонгук в сотый или тысячный раз угрюмо думает, что сам виноват, напоминает себе не хмуриться и крепче сжимает лодыжку Тэхёна в ладони на случай, если тот все-таки решит куда-нибудь свалить. — Куда? — интересуется. Видео на экране уже закончилось и застопилось, и Чонгук со вздохом понимает, что все пропустил, оттого и запускает заново, проматывая примерно до середины. Тэхён чуть ерзает на стуле. — Можно к реке Хан. Или в Хынинджимун. — У реки холодно будет, — Чонгук задумчиво хмурится. А у Тэхёна еще и стопы холодные, если он в квартире-то мерзнет, то на улице, наверное, совсем задубеет. — М. И больше ничего не говорит. Чонгук досматривает видео, но оно вот вообще никакого удовольствия почему-то не приносит. Ладно, не почему-то. Чонгук прекрасно понимает почему, но все еще не может поверить в то, что ему действительно придется разговаривать словами. Снова. С Тэхёном иначе не получается. Экран потухает, потом загорается заставкой, требует ввести пароль, но Чонгук его не вводит, а вовсе отодвигает телефон в сторону, чтобы повернуться к Тэхёну и все-таки немного нахмуриться. Тот вот рассматривает что-то в своем телефоне, но выглядит при этом таким расстроенным, как будто его обломали со свиданием, например. Но Чонгук ведь не обламывал! — Но если мы тепло оденемся, то можно куда угодно, — говорит почти даже миролюбиво. Настолько миролюбиво, насколько это вообще можно с тем, как работает устройство, отвечающее у Чонгука за реплики. — Да нет, — Тэхён вздыхает, блокируя телефон, — не в этом дело. Ты если не хочешь, давай не пойдем. Да-да, Чонгук помнит, что Тэхёну важно, чтобы Чонгук тоже хотел. И это, наверное, нормально. В плане хотеть, чтобы твоя вторая половинка разделяла твой восторг от прогулки с тобой. Чтобы ей нравилось то же самое. Чтобы попытка выбраться куда-то не превращалась в акт милосердия одного по отношению к другому. Но оно ведь и не всегда так работает? — Дело не в том, что я хочу или не хочу, — Чонгук хмурится, подпирая щеку кулаком, — мне по большей мере и правда все равно, пойдем ли мы куда-то или останемся дома. Если ты хочешь пошли, мне не важно, где проводить время, если я провожу его с тобой. Чонгук потом о своих словах, если что, жалеет. Но жалеет он многим позже, а сейчас только облегченно выдыхает, снова накрывая ледяные ступни Тэхёна ладонями в попытке согреть, пока тот кусает губы, но явно не от досады. И вот на хрен он улыбку сдерживает? Задолбал. И выбирает все-таки пойти к реке Хан. Вот словно специально Чонгуку назло. Но Чонгук и слова против не вставляет, потому что, в общем-то, действительно не против, оттого и одевается потеплее, ждет, когда так же тепло оденется Тэхён. А потом они еще встают в пробку на мосту, но это даже не особо портит настроение. Тэхён безмятежно вглядывается в линию горизонта над рекой и жмурится закатным лучам солнца, потом морщится уже пробке и улыбается Чонгуку, шепотом прося быть менее серьезным, потому что машины он одним своим злым взглядом не растворит. А Чонгук как будто, блять, виноват, что у него такой взгляд. Он так-то с таким родился, а Тэхён вообще не должен был в Чонгука, такого злобновзглядного, влюбляться, но влюбился же? Ой, Чонгук каждый раз охреневает, как в первый. А на набережной куча людей. Там вообще всегда их куча, но в выходной особенно. На сцене танцуют под какой-то недавно вышедший трек, что теперь крутят из каждой помойки (даром что в городе их, блять, почти нет), люди все такие безмятежные, довольные, Чонгук им даже сочувствует. В плане холодно же, блять, сидеть жопой на досках, но Тэхён его, благо, на эти доски не тянет. К реке тянет, вдоль набережной прогуляться. Там так-то тоже куча людей, но все равно посвободнее, набережная-то большая. У Тэхёна теплые ладони, и это успокаивает, потому что если бы ему было так же прохладно, как сейчас Чонгуку, было бы совсем паршиво. А так мерзнет только Чонгук, но ему все равно однозначно становится теплее от того, что Тэхён обхватывает его ладони своими и пытается греть, пока болтает что-то о новом проекте на работе. — Сверхурочные будут, — еще и вздыхает. Морщится от этого. Солнце садится даже как-то нечестно быстро, но в этом тоже есть свой шарм. Есть что-то невероятно притягательное в глазах Тэхёна, когда на радужку перестают попадать лучи солнца. Их часто сравнивали с космосом, ебучими галактиками с сияющими в них блестками звезд, Чонгук — с гудроном, потому что агрессивно отплевывался, а сейчас все-таки сравнение найти не может. Черные, с бликами фонарей и ласковые. Тьма во всех сказках — всегда чистое и беспросветное зло, которое даже близко не может ассоциироваться с чем-то теплым, мягким и нежным, но у Тэхёна она все-таки именно такая. Завораживающая. Особенно когда он не уводит взгляд, не щурится, не заигрывает и не пытается хитрить, а просто распахивает эти свои галактики, чтобы сразу всю душу и наизнанку. Чонгук прикрывает глаза, тихо выдыхая. Потом прислушивается. Река плещется немного взволнованно, волнуется под поддувающим волны ветром, и небо сгущается над головой. И люди уже расходятся, поздно ведь уже, и солнце село. Совсем холодно стало, оттого и говор их становится тише-тише, еще пара часов и вообще никого не останется, а потом Тэхён дергает за ладонь, вырывая из мыслей и кивает носом куда-то за спину. Чонгук оборачивается. — Честно говоря, — Тэхён встает плечом к плечу, тихо посмеиваясь, — я с самого детства живу в Сеуле, но ни разу так на этот фонтан и не посмотрел. Никогда вообще на него не попадал. Он же по расписанию работает, опоздаешь — все пропустишь, а следующего сеанса иногда слишком долго ждать. — А я смотрел, — Чонгук хмыкает, — мы с Чимином как-то еще во время школы поперлись тут на какую-то ярмарку и случайно застали. Выглядит красиво. Чонгук никогда не считал себя прям ценителем прекрасного, и тот фонтан не особо впечатлил в его пятнадцать лет. Да и сейчас не сказать, что впечатляет. Да, наверное, это было бы завораживающе для людей… менее черствых. Которые привыкли как раз таки ценить прекрасное. Они бы, наверное, смотрели завороженно на то, как сияют вдалеке разноцветными огнями струи воды, плавно спускаясь и поднимаясь. И музыкой бы наслаждались. В целом атмосферой, тем как в это мгновение преображается ненадолго город, превращая в ковровую дорожку обычный мост, соединяющий два берега одного Сеула в единое целое. Тэхён, например, в восторге. Это видно по его расплескавшейся в радужке тьме, по мягкой улыбке, только кончик носа красный, потому что все-таки замерз, но они тут оба замерзли, холодно же все-таки на улице, настоящий декабрь, промозглый, ветреный и кусачий. Хотя ладоням все равно тепло. Чонгук окунает их в холод, когда тянется к висящему на шее фотоаппарату, а Тэхён даже не моргает, только улыбается чуть более мягко, прикрывает глаза на знакомый щелчок затвора. Возможно, теперь понимает, что эти щелчки — и есть признания в любви. Всегда таковыми были, Чонгук как умел о чувствах рассказывал. И сердцу ведь тоже тепло, хоть Тэхён однажды и сказал, что у Чонгука его вообще нет. А оно все-таки есть. Бьется так сильно, что аж противно. — Что ты так морщишься? — Тэхён смеется. — Холодно, — ворчливо, — но ты смотри-смотри, — еще более ворчливое. Не говорить же ему, что это от того, как сильно в груди колотится это холодное и бесчувственное? Тэхён закатывает глаза, снова поворачиваясь к фонтану. Переплетает пальцы, прислонившись плечом к плечу Чонгука. И в этом жесте столько правильного, что даже радостно становится. От мысли, что даже если у них был совершенно неправильный, кривой и закольцованный путь, им на прямую дорогу все же удалось друг друга вытащить. Что даже если Чонгук сам по себе сложный, злой, нелюдимый дракон, для Тэхёна он в первую очередь любимый. А остальное уже неважно. От этого даже не просто радостно, а одуряюще радостно становится. Что вот этот золотой, бесценный и благословленный стоит сейчас плечом к плечу, и Чонгук может поцеловать его просто. Без всяких оговорок, что его спровоцировали, что раздразнили, что можно не искать себе оправданий и не топить себя раздражением просто от мысли, что вот этот золотой, бесценный и благословленный благословлен для кого-то другого, не для Чонгука. Что нельзя тянуть к прекрасному свои когтистые лапы. Эта мысль всегда бесила больше остальных, особенно когда Тэхён в очередной раз выворачивал свою душу наизнанку и почти кричал, чтобы ее забрали уже наконец. Чонгук совсем ничего не пил, но все равно чувствует себя пьяным в то мгновение, когда почему-то совсем внезапно для самого себя понимает: ему можно. Всего Тэхёна можно, понимаете? И сам Тэхён в этот момент бессовестно красив со своим покрасневшим кончиком носа и родинкой на нем, со своими блестящими чернотой глазами и шелком пересыпающихся на ветру волос. Когда поворачивается, насмотревшись на свои фонтаны, но глядит ни хитро, ни с насмешкой, ни раздраженно, а вот так нежно, как, наверное, никогда не научится Чонгук. — Ты чего? — но Тэхён, наверное, все-таки понимает чуточку больше. Возможно, и видит чуточку больше, Чонгук-то не знает, как выглядит со стороны. Может, он такой влюбленный дурак, каких еще поискать надо, а он и не в курсе. — Хочу тебя поцеловать. Честно говоря, Чонгук понятия не имеет, зачем вообще это озвучивает. Возможно, чтобы увидеть реакцию Тэхёна. Она у него смешная: удивляется стоит, а вот желанию Чонгука Тэхёна поцеловать как раз таки вообще не стоит удивляться. Чонгуку всегда хочется, и это единственное, в чем он почти никогда себе не отказывает. А, возможно, чтобы просто себя остановить. Как предупреждение. Для Тэхёна, может, тоже предупреждение, чтобы делал ноги, иначе его сейчас все-таки похитят и запрут в башне. На улице же людей целовать нельзя, а вот о башнях в правилах поведения в обществе ничего не говорится. — Мы на улице, — Тэхён сглатывает. Есть в его взгляде что-то такое, что всегда разливает по легким бензин. А потом взмах ресниц-искра-пожар, и оба сгорают. Едва не сгорели дотла, вовремя успели потушиться, а сейчас будто снова все по старой пластинке. Взмах ресниц, искра… Чонгук упирается своим лбом в лоб Тэхёна и тяжело выдыхает. У них сейчас у обоих тяжелое дыхание на двоих. Оседающее на легких такое, совсем сбитое, и взгляд Тэхёна снова — вязкая чернильная тьма, похоть, разврат и нежность. Убийственный коктейль. Им, наверное, и правда отдельное место в аду уготовано. Но в аду хотя бы тепло. Эта мысль утешает остывшие легкие, согревает ледяные ладони, пока они сжимают руль, дорога почти пустая, Тэхён кусает губы, чуть ерзая на кресле и кидает на Чонгука свои чернильные взгляды, отчего хочется, чтобы машина уже научилась летать, сложно ей, что ли? Но они все еще не в сказке, не в фильме, просто люди обыкновенные, а чудес ждут необыкновенных. Так банально. Еще банальнее разве что только то, что Чонгук свое чудо все-таки получает, а ведь совсем даже не ждал. Само пришло, уселось на переднее пассажирское сиденье и наказало беречь. Чонгук старается. Иногда получается плохо, и Тэхён все-таки сшибает плечами пару углов, пока заваливается в квартиру, а Чонгук глушит в себе смешок от того, насколько это все банально, пошло и, наверное, невероятно, потому что с ним. Потому что Тэхён все-таки из миллиарда людей любит Чонгука, потому что падает на подушки, и в этом нет ничего пошлого, потому что сейчас правильно. Потому что теперь каждый раз Чонгук касается его души легально, потому что теперь можно не переживать, что это не руки Чонгука должны собирать мурашки и не губы Чонгука оставлять следы поцелуев. Тэхён двойственный в те самые мгновения, когда лежит среди белых подушек и одеял и чернеет взглядом, потому что взгляд этот нежный, сдавшийся, покорившийся, наверное, а улыбка на губах хитрая. Чонгук даже не удивится, если все это изначально был план Ким Тэхёна. И даже не разозлится, потому что, ну, разве ему плохо? Вовсе нет. Наоборот очень хорошо, когда все вроде повторяется, вроде все та же осточертевшая лента, только вот все совсем иначе. Взгляды, касания, поцелуи — все ощущается по-другому, и Чонгук с легкой досадой думает, что это, наверное, тоже любовь. Когда даже самое грязное и развратное становится чем-то поистине волшебным, действительно соприкосновением душ, а не просто кожи. Душа же у Тэхёна прекрасная, у Чонгука, может, и нет, но Тэхён ведет пальцами по груди, почти по сердцу, и смотрит так, будто все-таки прекрасная. Возможно, она такая только для него, но Чонгуку, честно говоря, плевать, какой покажется его душа другим людям. Странно вообще думать о других, когда Тэхён сводит для него лопатки, выгибаясь в пояснице, когда его поцелуи обжигают кожу, будто бы они вовсе не замерзли на этой гребаной набережной. В этот момент Чонгук думает, что, наверное, готов туда ездить каждый день, если от этого Тэхён станет счастливее. Эти мысли громкие, играет момент, атмосфера, собственный восторг от того, что Тэхён тянется к нему за поцелуями, что гребаная цепочка все так же сверкает золотом в ключичной ямке, что Тэхён его все-таки любит вопреки и несмотря ни на что. Его, вот такого Чонгука, любит. Невероятно. Сердце громко стучит в груди в моменте, когда Чонгук приваливается сверху, когда поддается этим странным, но все-таки очень к месту эмоциям, и путает свои пальцы в волосах на затылке, чтобы этот затылок прижать к себе и облегченно выдохнуть куда-то в область виска. Тэхён тоже так же тяжело дышит, мягкий, растекшийся, но главное, что не рассыпавшийся, и его пальцы пускают мурашки по спине, вырисовывая узоры. Утром момент пропадет, Чонгук знает. Оно не всегда так, когда аж захлестывает, и он, наверное, с ума бы сошел, если бы чувствовал все так на постоянной основе. А временно сходить с ума даже, возможно, полезно, потому что когда еще, как не в такие моменты показывать Тэхёну, как Чонгук его на самом деле сильно?.. Даже слово это страшно произносить. Всю жизнь открещивался, а тут на тебе — Тэхён! Лежит щекой на груди, пока еще не спит, но уже очень к этому близко, по дыханию слышно. Согревшийся, залюбленный, довольный, и Чонгук от этого сам чувствует какое-то непонятное удовлетворение. А Тэхён ведь когда-то сказал, что Чонгук вообще только о себе беспокоится. Знал бы, что так будет, наверное, язык бы себе прикусил. Но Чонгук не обижается. О прошлом, говорят, думать вредно, поэтому он старается не. Тем более что у них и в настоящем еще столько забот! У Тэхёна вот с его стороны кровати на тумбочке лежит лента, и Чонгука это нервирует. Его многое нервирует, он, возможно, и правда думает больше положенного, особенно по ночам, пока Тэхён видит сон за сном, потому что в другое время как будто и некогда, а Чонгуку хочется. Прислушаться к себе хочется, к Тэхёну, к ним, наверное. Потому что внезапно хочется, чтобы они к концу этой разорванной ленты пришли. Как там Чонгук сказал? Хэппи энд? Вот к нему хочется, а не по кругу или сходить на полпути. Поэтому Чонгук думает. И учится. В отношениях люди как минимум съезжаются, они проводят время вместе — и с этим у них проблем нет, это хорошо. А еще они заботятся друг о друге, и, помните, Чонгук сказал, что в итоге пожалел о своих словах, что мне без разницы куда, лишь бы с тобой? Утром следующего же дня пожалел, и слава богу это было просто воскресенье, а не гребаный понедельник. Чонгук их в принципе ненавидит, а так возненавидел бы еще больше. Потому что гребаный Ким Тэхён со своими прогулками переморозил. Себя в первую очередь. Начинается все с того, что Чонгуку с утра жарко, но это привычное состояние. Ему всегда жарко, потому что Тэхён — печка самая настоящая и за ночь умудряется не просто рукой и ногой обнять, а переползти всем телом и придавить сверху. Возможно, у него в планах Чонгука придушить однажды, и он пока просто примеряется, но ладно уж, пусть душит, это не страшно. Страшно то, что в это утро Тэхён — не просто печка, он, блять, девятый круг ада. Раскаленный настолько, а еще не проснувшийся, хотя обычно всегда делает это раньше и будит Чонгука своим копошением. А тут спит. Как убитый спит. И раскаленный. Честно говоря, Чонгук в первое мгновение думает, что Тэхён умер, а потом вспоминает, что трупы вообще-то холодные, и это все равно ни хрена не успокаивает, потому что он, мать вашу, просто, блять, очень горячий! И вовсе не в пошлом смысле этого слова! Хотя в нем, конечно же, тоже. — Тэхён, — вполголоса. Вроде страшно будить, а вроде надо. — Тэхён, — чуть треплет его по плечу, — проснись. Тэ. Возможно, дело в магическом «Тэ», которое срывается с губ непроизвольно, а раньше такое себе позволял только Чимин, но Тэхён вроде как просыпается. По дыханию слышно, по шумному вздоху. Потом по явно недовольному стону. Когда Тэхён отлепляет свою голову от плеча Чонгука, проходит, по ощущениям, целая вечность. И он ну… выглядит нормально. Живым. Только на щеках какой-то болезненный румянец и взгляд недовольный. У Чонгука он, вероятно, тоже недовольный. — Что? — спрашивает еще хрипло. Ну, голос у него всегда хриплый по утрам, но, опять же, не настолько же! И нос у него, судя по тому, как он гундосит, тоже заложен. Блять? Чонгук вот холодеет. — Ты как себя чувствуешь? Тэхён недовольно морщится. — Плохо, — и тут же пытается улечься обратно. Ну конечно плохо, у него же кожа чуть ли не полыхает. Как будто вовсе не Чонгук тут дракон, а Тэхён, вот и выпустил свою истинную натуру погулять. Чонгук упирается ладонями в его плечи, не давая лечь обратно. Кажется, теперь от складки между его бровей точно останутся морщины. Нет, серьезно, если Чонгук состарится раньше времени, то винить во всем можно будет Тэхёна. — У тебя температура. — Ты очень наблюдательный, — Тэхён сонно выдыхает. — К твоему сведению, у меня еще болит горло, заложен нос и раскалывается голова. И, если ты не дашь мне лечь, я на тебя покашляю. Он это к чему вот говорит? Чонгук со вздохом отпускает его плечи, и Тэхён, собственно укладывается обратно, прямо на Чонгука, ага. И Тэхёна, кажется, знобит. Зашибись. На хрен эти, блять, прогулки по ночной набережной, если потом с утра он будет ловить вот такие приходы. — Тэ, тебе надо хотя бы лекарства выпить. Тот вздыхает так недовольно, как будто Чонгук ему говно на блюдечке пытается втюхать. — Я в курсе, — трется щекой о плечо, — дай хотя бы чуть-чуть в себя прийти. Все я выпью. Чуть позже. Пять минут. — Я могу принести. — Бля, просто лежи. Ну ладно. Чонгук просто лежит. Причем реально просто лежит, хмуро пялясь в потолок, пока Тэхён досыпает свои выпрошенные пять минут, а потом с охами и вздохами начинает вошкаться. Кое-как соскребает себя с кровати, потом вползает ногами в тапочки и шаркает на кухню, смачно зевая при этом. Чонгук прется за ним хмурой тенью и не понимает, какого черта? — Я же сказал, что могу принести, — ворчит, — не обязательно было вставать. Тэхён в ответ то ли мычит, то ли угукает, пока достает коробку с таблетками с верхнего шкафчика. Шарится в ней, едва разлепив один глаз. — Я и сам в состоянии взять таблетки и выпить их, — вот такое у него оправдание, понимаете? — не парься. Не париться? Что за приколы… вообще?.. Чонгук мрачно наблюдает, как Тэхён пихает в себя бутерброд, потом запивает таблеточки, размешивает себе в стаканчике какой-то порошочек, вливает его в себя, морщится. А он ведь со вкусом апельсинок, на пакетике было написано! Тэхёну просто апельсины не нравятся, это не новость, но дело даже не в этом. Дело в том, что в отношениях люди заботятся друг о друге, в целом это же ну… естественное желание влюбленного человека? Да и заботу принимать приятно. Чонгук не уверен, но ему кажется, что где-то в процессе построения очередного кода снова допустили ошибку, потому что какого черта Ким Тэхён типа… Нет он даже не дал Чонгуку попробовать. Как будто вот он его убил бы, принес бы не те таблетки, не знаю, крысиный яд в порошочек бы подсыпал. Почему? — Тебе точно ничего не нужно? — замирает каменным изваянием в дверном проеме. Тэхён на подушках и наволочках, и буквально предыдущей ночью голова от этого была близка к тому, чтобы лопнуть от количества эмоций, импульсами кинувшихся в мозг, а сейчас сердце глупо и неприятно тянет. О, Чонгук даже не пытается проанализировать свою эмоцию. И так все на хрен понятно. Может, Тэхён ему просто не доверяет? — Не переживай, — тот выхрипывает ответ, — я всегда одним днем болею. Завтра уже все пройдет. — А ты завтра на работу собрался? — Чонгук еще больше мрачнеет. — Если станет легче, — легче от его ответа не становится. Чонгук злобно уходит в гостиную, чтобы не мешать Тэхёну отсыпаться. И долго думает над тем, чем ему заняться, потому что они планировали сегодня посмотреть фильм, а теперь Тэхён лежит пластом в постели, потому что ему, блять, приспичило поморозить жопу на набережной и заболеть. Как же бесит. Надо было вот тогда еще на кухне сказать, что на хрен все эти ваши прогулки в декабре месяце. Уборка делается злобно. Пыль летит с полки, Чонгук почти даже психует, потому что бесит. Ужасно бесит, что Тэхён вот такой. Что заболел бесит, что Чонгук ничего даже сделать не может. А то, что может, Тэхён ему делать не дает. И как вот с ним отношения строить, если он не дает? Все еще боится Чонгука? Блять. Как. Же. Бе-сит. В какой-то момент хочется вообще на хрен на всё плюнуть, швырнуть куда-нибудь тряпку, пульт от телевизора, еще пару шмоток на пол, а потом звонит Чимин и предлагает им втроем прогуляться. Сука, еще один придурочный. Какие на хрен прогулки в декабре месяце? А?! — Господи, ты чего такой агрессивный,— удивленно шуршат в трубке, — ну не хочешь и ладно. Незачем так злиться. Чонгук застывает посреди ни хрена в итоге не убранной комнаты, потому что он скорее хаос наводил, чем убирался, пока Тэхён сладко спал. — На хер иди. — Да понял я, что ты сегодня не с той ноги встал,— да ему что в лоб, что по лбу, — а Тэ че трубку не берет? — Спит. — Ты так зло это сказал, что у меня возникли сомнения по поводу того, что он реально спит. Ты его убил? — Болеет. — А-а,— насмешливое в трубке. Чонгук сжимает ее посильнее, а потом еще почти хрустит зубами от злости, но Чимин вряд ли это услышит, — тогда понятно, че ты такой нервный. Переживаешь? Нет, блять, что вы. Ему вообще насрать. Он же бессердечный мудак, куда ему там за всяких золотых и драгоценных переживать? — Да. — Что ж,— со вздохом, — ты хотя бы не отрицаешь. Ну дай ему пару таблеточек, он обычно быстро выздоравливает. — Он уже выпил. — И что ты злишься тогда? Чонгук прикрывает глаза, выдыхая. Если он скажет Чимину, что его бесит, что Тэхён выпил таблетки сам, тот просто покрутит пальцем у виска. И пусть Чонгук этого не увидит, все равно ведь покрутит! Потому что причина настолько тупая, что она даже в мыслях звучит тупо, оттого в ответ Чимину лишь скупая, злая и агрессивная тишина. — Ладно, — примирительное, — я понял, что у тебя все самые светлые и непереработанные эмоции в злость выливаются. Ты у нас эмоциональный инвалид, ты знал? Стоит тебе только испытать что-то, что ты не привык испытывать по отношению к другим людям, оно тут же выливается в такую злость, что мне иногда кажется, что ты в порыве каких-то на самом деле светлых чувств Тэхёна просто прибъе- Чонгук сбрасывает трубку. Тяжело вздыхает. Трет ладонями лицо. Окей, ладно, это просто тупо. Они все еще взрослые люди и вообще до этого как-то выживали сами, без заботы посторонних. Чонгук вон вообще все детство буквально выживал, мать у него была не из заботливых, так что то, что Тэхён сам о себе может позаботиться, это даже хорошо. И он просто спит, и ничего плохого в их отношениях не происходит от того, что Чонгук не принес ему таблетки и не сделал чай. Бля, может, хотя бы чай ему сделать? Но Тэхён, стоит заглянуть в комнату, даже не реагирует, лежит под одеялом, уткнувшись носом в подушку. Спит. На хер ему никакой чай не сдался, вот явно. Чонгук вздыхает. Ладно, похуй. Хаос в комнате все-таки медленно разбирается, потом на телевизоре включается фильм. Не тот, который хотели посмотреть изначально, потому что Тэхён, блять, болеет, а Чонгук из принципа не будет смотреть без него. Хотя так, наверное, даже правильнее. Надо было из принципа посмотреть, потому что какого хрена он заболел вообще? Где-то спустя еще пару часов Чонгук отвлекается от телевизора буквально на финальной сцене на шлепающие шаги из коридора. Тэхён появляется в дверях спустя секунд пять с одеялом на плечах, лицом, как будто его всю ночь били ногами, и босой. Придурок, ну какого хрена? Чонгук поджимает губы, глядя на этот беспредел исподлобья, пока Тэхён вообще даже не подозревает о том, что его чуть ли не прибили мысленно, шлепает к дивану. Сначала просто садится на него. Потом ложится. Чонгуку головой на колени. Излюбленное место, это уже давно известный факт, но сердце все равно каждый раз сладко ноет. — Я могу сам достать себе таблетки, — Тэхён это гундосит, пока притирается щекой, укладываясь поудобнее, — и выпить их. И чай себе сделать, — утыкается носом в живот Чонгуку с протяжным выдохом, — и это нормально. Мне же не пять лет. Что ты так злишься? — а это звучит с улыбкой. Ну потому что я хочу стараться для тебя, а ты не даешь? Чонгук кусает свои слова, хмуро и устало глядя на Тэхёна сверху вниз. — Но я не могу, например, телепортировать тебя в спальню, — бормочет, — поэтому на твоей совести то, что мне пришлось вставать идти сюда. Молчит. Чонгук тоже молчит. Улыбается уголками губ, осторожно положив ладонь Тэхёну на затылок. — Просто посиди со мной, — совсем тихо. Просит, облегченно выдохнув. Будто ему тоже было тяжело, говорить о чем-то таком тяжело, особенно Чонгуку. А должно же быть наоборот, должно быть так, чтобы не страшно было попросить. Но они к этому только идут. Однажды придут, Чонгук не сомневается. А сейчас просто сидит. Не таскает таблетки, не носится с чаями, не поправляет одеяло. Тэхён со всем этим и сам может справиться, а вот Чонгука к себе телепортировать не может и заставить остаться тоже не может, только разве что попросить. И Чонгук остается. Сидит сколько потребуется, к вечеру тащит этого больного в кровать, и думает о том, что, наверное, и правда зря переживал. Не у всех же отношения одинаковые, верно? И у каждого своя забота. Кто-то носится с лекарствами, мокрыми тряпочками, подушками и одеялами, а кто-то просто сидит рядом и расчесывает пальцами волосы, и это тоже забота. Это совсем не сложно. И даже приятно. Заботиться в смысле приятно. Вот это чувство совсем не кажется паршивым. И даже совсем не бесит.