Нечистокровный

Это красиво. Тэхён не испытывает леденящего душу ужаса, когда на утро на стекле все так же морозно расползается его собственный портрет, не испытывает ужаса, когда этот мороз ползет за ним вдоль стен, полов и потолков, не испытывает ужаса, когда он тянется к ладоням и почти ласково оглаживает кончики пальцев, оставляя на них тонкий слой узорчатого инея. Зима сгущается, и особенно — над крышей академии. Ночи становятся совсем уж длинными, дни — подобны секунде. Мрак, таинственный и холодный, стучится в окна, шепчется по углам, и порой в пустых длинных коридорах становится даже неуютно. Тэхён передергивает плечами, плотнее спрятав лицо в шарф, и ускоряет шаг. Уговорить Чимина позволить Тэхёну пойти в библиотеку одному было практически невозможно, и, если честно, до сих пор не верится, что действительно удалось. Хотя, вероятно, Чимин только для вида согласился, а сам караулит, шкерясь по углам. Это было бы в его стиле. Но все-таки Тэхёну просто хотелось побыть одному. Да и Чимину вовсе не обязательно знать, что у Тэхёна появился очень морозный поклонник. Он дает о себе знать в те моменты, когда совсем чернеет небо, когда заканчиваются все пары, когда мысли в голове — вопреки морозам — жалят жаром щеки. И почему Тэхён так полюбился зиме? Она, зима, скачет по корешкам книг, но убегает из-под пальцев, будто резвится, отчего на губах расплывается совсем мягкая улыбка. В библиотеке уже никого нет, и приглушенный свет настольных ламп прямо говорит, что сейчас совсем не время погружаться в чтение. Но в другое тут было бы слишком много людей. Милая старушка, что при первом взгляде вполне себе смахивает на человека, совсем по-совьи ухает от испуга, когда Тэхён выглядывает из-за стеллажа с книгами, заслышав ее шаркающие шаги. Сгорбившаяся под весом шали спина моментально распрямляется, большие и круглые глаза за толстыми выпуклыми линзами очков кажутся еще больше, когда недоуменно хлопают, разглядывая нарушившего покой книг человека. — Что-то определенное ищете? — в голосе смотрительницы слышится многовековая усталость, и из-под шали, слегка приподнявшейся, выглядывает крыло, что, впрочем, тут же оборачивается обычной рукой. Человеческой. Тэхён сглатывает и отводит взгляд. — Не знаю, — виновато опускает голову, — вроде бы понимаю, что конкретно хочу узнать, но где искать ответ — нет. На него смотрят долго и до неуютных мурашек внимательно, не моргая. За окном о стекло бьется ветвь хрустального дерева, хлопают крылья и слышится далекое ночное уханье филина. Смотрительница реагирует на него быстрым, чуть сощурившимся взглядом, а потом вновь собирает все свое внимание на Тэхёне, чуть склонив голову вбок. Совсем по-совьи. — Поэтому и найти не можешь, — вздыхает, чинно подплывая ближе. Из-под темной, вышитой льдистыми узорами юбки в пол на мгновение показывается пушистая лапа, цокает когтями по полу, и иней разбегается в стороны, тут же прячась за спиной Тэхёна. Смотрительница замирает рядом, тоже опустив взгляд в пол. — Боишься, человек? — Нет, — Тэхён легко качает головой из стороны в сторону, — скорее восхищаюсь, — смущенно. Ему в ответ раздается такой странный, как будто совсем ни к месту, ухающий смех, и женщина будто вся преображается в этот момент: морщинки на ее лице разглаживаются, обращаясь обычными перьями, обрамляют чуть тронутые сединой виски, а глаза желто блестят удовольствием. — Умница, — удовлетворенно кивает, — нечего тебе в академии бояться, — хмыкает, взмахом руки подзывая к себе книгу, — это тебя должны опасаться, у тебя вон какой, — кидает взгляд на вьющийся за спиной Тэхёна иней по полу, — защитник. Да и вампир твой тоже никому жизни не даст. Предназначение у него такое: быть плененным человеком. Плененным? Тэхён удивленно моргает чуть оступаясь назад. В уши забивается опасно заскрежетавший мороз. Его легкое прикосновение холодит лодыжки, но не обжигает. Странное ощущение: будто одновременно холодно, но и при этом совсем нет. — Но ты не его судьба, — глаза смотрительницы чуть сужаются, кажутся даже опасными в полумраке библиотеки, когда она чуть ближе склоняется к Тэхёну, вглядываясь в вытянувшееся от удивления лицо, — а просто проводник. — Проводник? — Неважно, — она тут же отстраняется, деловито покашляв. Всегда все так делают — Тэхён только удрученно вздыхает. И мать его такая же: начинает что-то шептать про великое будущее, про судьбу, что затерялась в стенах академии, а потом хлопает глазами и говорит, что это все мелочи, ты живи, Тэхён, живи, — будущее сладко только тогда, когда неизвестно. Как непрочитанная книга, — протягивает одну такую, и Тэхён берет ее машинально, тут же опуская на нее недоуменный взгляд, — всегда интереснее читать, когда не знаешь концовки, верно? На обложке даже названия нет: та серая, местами осыпавшаяся, только небольшие углубления на корочке да золотистый отблеск выдают то, что раньше на ней были выгравированы буквы. Страницы желтые, пахнут морозом, пылью, немного чем-то сладким, похожим на дурман-траву. Тэхён встряхивает головой, пытаясь избавиться от ощущения тумана в мыслях. Дорожка инея застывает на полке с книгами, кружит узорами, едва слышно трещит, и этот звук внезапно отвлекает. Будто вырывает из дремы, и взгляд растерянно отрывается от расплывающихся страниц, чтобы обнаружить, что рядом никого нет. Только гулкое эхо гуляющего по рядам между шкафами ветра и медленно гаснущие друг за другом настольные лампы. Прогоняют. По плечам бежит неуютный холодок, стоит погаснуть последней, и Тэхён промаргивается, пытаясь привыкнуть к погрузившейся во тьму комнате. В ней мерещатся совсем какие-то ужасы: и желтые глаза, и сияние смертоносного туманного цветка, и отдаленное совиное уханье, а по лодыжке снова ползет мягкий мороз, тянет за собой. Ему несложно поддаться. Книга стискивается во влажных от испуга пальцах, ноги сами несут обратно: к себе в комнату по бесконечным лабиринтам коридоров, будто застывшим в этой долгой, почти бесконечной и непроглядной зиме. Тэхён тревожно хмурится на голодный вой вьюги за окном, вжимая голову в плечи, шарахается от сгущающихся под потолком теней. По коже идет дрожь от перешептывания стен, а те как будто шатаются, идут рябью, расплываются. Или это в глазах плывет? Дыхание сбивается от бега, повороты совсем не хотят заканчиваться, кажется, что бежать еще целую вечность. Не мог же он заблудиться в тысячу раз уже изученных коридорах? От этой мысли до того тревожно, что Тэхён крепко жмурится, ускоряясь. И тихо вскрикивает, когда налетает на кого-то из-за поворота. — Тэхён? В ушах звенит от подскочившего к горлу сердца, руки обжигает морозным прикосновением через слой куртки, и глаза склонившегося над ним Чонгука мрачно сияют в темноте мраком еще большим, еще более густым. Только вспыхивающая мана пробегает по радужкам дорожками инея, и это тоже выглядит зловеще. И красиво. Невероятно завораживающе. — Ты что здесь делаешь? — наклоняется к лицу так близко, что можно почувствовать мороз, исходящий от его кожи. Тэхён машинально пытается попятиться назад, а Чонгук сжимает пальцы на локтях сильнее, притягивая обратно и еще больше хмурясь. Злится. Всегда он злится. Сердце расстроенно екает. — В… — выдыхает, смущенно прикрывая глаза. Смотреть на Чонгука неловко. Глупая ситуация, — в библиотеку ходил. — В одиннадцатом часу ночи? — Уже одиннадцать? — Тэхён моргает. Он же в семь ушел… Чонгук хмурится еще больше, заглядывая за спину Тэхёна. Всматривается в темноту коридоров. — От кого так мчался? — уточняет. — А? — Ты напуган, — пальцы Чонгука расцепляются, опуская нервно прижавшиеся к туловищу локти, и Тэхён выдыхает еще более шумно, вновь на мгновение прикрыв глаза. И правда, чего это он так испугался? — В темноте некомфортно, — признается шепотом. Это магическим существам тьма нипочем, они и так почти все прекрасно видят, а если не видят, то могут осветить себе путь самостоятельно. В академии никто не заморачивается ни с освещением, ни с обогревом. Только если в корпусах особых видов, требующих постоянное тепло или свет. А Тэхён вот — человек обычный. Все еще. Магическим существам и зима нипочем, обычное явление, это только Тэхён с восторгом вперемешку с ужасом изо дня в день наблюдает, как она набирает силы, как заметает снегом дорожки, как упрямо расползается по стеклам инеем. И обычным, и волшебным. Она, зима, так и продолжит, пока не достигнет высшей точки своей силы, не выбросит весь свой накопленный за долгое лето снег одним большим вихрем, чтобы снова на полгода уступить лету. В этом мире смена времен года проходит совсем не так как в обычном, и Тэхён не уверен в том, что ему удастся вообще эту зиму пережить. В последний день лета хотелось на стену лезть от жары, и даже вечно холодный Чимин обмахивался тетрадками, возмущенно бурча под нос, что за это он и ненавидит магическое подпространство. А что же будет в последний день зимы? Тэхёна, вероятно, просто занесет снегом. — Пошли, — Чонгук отводит взгляд от завлекающего мрака уходящего вглубь коридора, отступая на шаг назад. — Куда? — Тут ночевать собрался? — грубовато звучит в ответ. — В корпус наш пошли. — А, да. Пошли, — Тэхён торопливо шагает вперед, крепче сжав в руках книгу. Впивается напряженным взглядом в спину напротив, и на мгновение мерещится, что на струящейся белоснежной ткани рубашки искрится снег. Чонгук будто весь им припорошен, но не шел же он в таком виде по улице? Вероятно, колдовал. — А ты… — вопрос сначала хочется зажевать, затолкать поглубже, но он все равно просится наружу, рвется, и Тэхён его все-таки выдыхает вместе с густым белесым паром, — что здесь делаешь? Впрочем, ему не отвечают. Как обычно. Наверное, тренировался? Улыбка на губах выходит немного кривой и нервной. Тэхён и ее досадно прикусывает, низко опустив голову. В ушах звенит от эха собственных шагов. Чонгук заглядывает в его комнату перед тем, как уйти, молча косится на так и не сошедшие узоры инея с окна, и Тэхён на это смущенно улыбается, прикрыв глаза. — Это не я, честно. Впрочем, в ответ только привычная тишина. Темный взгляд, поджатые губы. Ладонь сильнее стискивает косяк двери, и по нему тоже ползет иней. — По ночам коридоры академии меняют свое расположение. Это лабиринт, — щурится, — если попасть в него, можно застрять между меняющимися подпространствами и никогда не выбраться. Особенно, если не обладаешь магией. Что?.. — А, — Тэхён удивленно приоткрывает рот. Кажется… что-то такое даже говорили на вводной лекции. Год назад… — Спа- Хлопает дверь. Ну да, Чонгук точно не ради благодарностей это говорил. Сильнее замерзает окно. Тэхён плюхается на кровать, решив не зажигать свечу, и устало морщится. Книга, бережно отложенная на тумбочку, манит быть прочитанной за одну ночь, но почему-то внезапно страшно. А вдруг он узнает то, что ему знать и вовсе не следовало? Зима идет за ним по пятам, наступает на пятки, но касается всегда вскользь, легкими узорами по коже, тонкой изморозью по перчаткам. Ее особенно приятно касаться тогда, когда никто не видит, особенно Чимин с его убежденностью в том, что даже воздух намерен причинить Тэхёну вред. А этот мороз не намерен — он чувствует. От него холодно, но холод это иной, странный, Тэхён все пытается уловить это ощущение, но оно вечно ускользает, как и разбегается от его пальцев иней, стоит протянуть к нему руку. Всегда бежит по стеклу, рисует лица, цветы — Тэхён выдыхает пар, прикасаясь к нему с обратной стороны стекла и устало бьется о него лбом. А что будет, когда зима закончится? Пропадет ли этот иней? У него приятные прикосновения, немного обжигающие кожу морозом, но такие горячие, что вспыхивают кончики ушей. Хотя Чимин говорит, что Тэхён настолько холодный, что даже он, вампир, чувствует. — Я попрошу госпожу Ким выслать человеческий обогреватель, — ворчит еще, — если ты не начнешь пользоваться согревающими амулетами. Возможно, Тэхён такой холодный, потому что даже в комнате ему нет спасения от мороза. Не то чтобы он прям пытался спастись. Слишком от этого мороза тепло. — Не надо, — вздыхает, — мне нравится, когда я немного подмерзший, говорил же. Люблю греться. Да и, вдруг этот иней испугается холода? А что будет когда наступит лето? Тэхён с тоской глядит на календарь, на жалкую неделю, оставшуюся от зимы. Последний день обведен кружочком как тот, который стоит провести все-таки у себя в родном мире, а не тут, чтобы не умереть от холода. Но… Тэхён пока не уверен. Наверное, ему впервые в жизни не хочется возвращаться туда. Хочется попрощаться. Хотя страницы книги, кажется, намекают на то, что прощаться все-таки не придется. При свете дня она уже не кажется такой таинственной, загадочной и мрачной. Обычный учебник, залежавшийся на полке, и Тэхён даже хмыкает со своей впечатлительности. Просто обычный справочник. Про нечистокровных магов. Больная тема его семьи, особенно в последние двадцать лет. Те самые, которые Тэхён успел провести на земле в роли человека. Впрочем, волновало это только, очевидно, родителей и его многочисленных братьев и сестер, вовсе не Тэхёна. Вообще, по общепринятым и изученным Тэхёном в обычной, прости господи, человеческой школе правилам генетики, нечистокровными, наверное, считаются все в семье Тэхёна. Но, очевидно, в мире магии это работает не совсем так. Нечистокровным магом считается именно маг, у которого проявился ген человека. Людей это не касается. — То есть, если бы ты, — Чимин смачно присасывается к трубочке с — Тэхён прикрывает глаза, мысленно убеждая себя в этом — просто соком. Гранатовым, да, — родился магом, то просто считался бы нечистокровным? Тогда и твоя мама тоже, — хмурится, — да все в твоей семье. Ну, разве что кроме дяди? Он точно чистокровный. И я был чистокровным, — грустно вздыхает. Ага, а теперь пьющекровный. — Не совсем так, — Тэхён вздыхает. — Ген человека — рецессивный. И если он проявляется, то маг считается нечистокровным. И у отца точно среди предков тоже были люди. Не может быть такого, чтобы только из-за одного человека во всей нашей истории семьи родился я. У магов доминантные гены. А это значит, что у отца тоже был ген человека, просто не проявившийся. Поэтому вероятность того, что я родился бы человеком — невероятно мала, но была. И вот… — разводит руки в стороны. — Но я именно человек. А мама, папа, мои братья и сестры — маги. Иногда бывает так, что рецессивный ген проявляет себя частично, и тогда маг считается нечистокровным. — Например? Тэхён вздыхает, уложив подбородок на ладони. — Ну, например, есть нечистокровные маги первого поколения. Это когда один родитель человек, а второй маг. Тогда у их ребенка есть высокая вероятность родиться нечистокровным магом. У таких магов продолжительность жизни, как у человека, но есть ядро маны. Однако сама мана немного отличается от маны обычного мага. Ею тяжелее управлять, например. Она более подвержена эмоциям и прочее. Они считаются самыми опасными магами в принципе, — со вздохом, — потому что малейшее изменение эмоций может повлечь за собой такой всплеск маны, что убьет кого-нибудь еще ненароком. Их опасаются даже самые могущественные маги. И на рассыпающихся страницах учебника даже были приведены случаи из реальной истории, когда нечистокровные первого поколения не справлялись с горем потери близких, например, и ненамеренно сжигали целые поселения. И хорошо вообще, что Тэхён человеком обычным родился. Ему вот вообще не хотелось бы вот так случайно кого-то уничтожить. — Есть второго поколения. Это когда кто-то из бабушек или дедушек — человек. Но там еще условие, что должен быть у второго родителя в предках человек, не обязательно, чтобы прям родители. Сложно в общем, — бормочет. — Но у них в целом похожи признаки с нечистокровными первого поколения. Разве что ядро маны крепче, и магией они управляют лучше, потому что она одновременно отделена от эмоций и при этом сливается с ними. В каких-то ситуациях им сложнее сдержаться, а в каких-то наоборот легче. Хотя они тоже ужасно опасны. — И сколько там таких поколений? — Чимин сминает в ладони пустую пачку из-под… сока и отодвигает ее в сторону. — Если бы ты родился нечистокровным, то какого поколения? — Там есть разделение на три поколения и четвертое для тех, у кого есть предки-люди, но слишком дальние, чтобы можно было четко вычленить поколение. Я был бы им, если бы родился магом, а не человеком. — А у них какие особенности? — Да такие же почти, — тоже со вздохом, — если у родившегося в семье мага ребенка проявляется ген человека, то он несомненно будет жить в сотню раз меньше и его магия будет плохо поддаваться контролю. Там есть нюансы в любом случае. У магов четвертого поколения тяжело определить ядро, — задумывается, — оно плавающее. И еще они могут не ощущать свою ману, потому что человеческий ген воспринимается как что-то инородное в теле, и мана пытается от него избавиться, из-за чего нечистокровный с самого детства живет с ощущением, что колдует, но не знает, что это и есть это ощущение. — А это не опасно? — Что? — Что магия пытается бороться с человеческим геном. — Нет, — Тэхён качает головой, — это скорее работает как своего рода оберег. Она пытается защитить слабое тело, потому что ген человека делает его уязвимым — я бы так сказал. Я даже не уверен в том, что все правильно понял, мне эльфийский тяжело дается. Чимин понимающе мычит. — Все еще в шоке с того, что ты вообще его выучил. Тэхён мрачнеет. — Меня заставили. Его так-то много чего в детстве заставляли учить, уверенные в том, что это просто возраст, и вот к восемнадцатилетию Тэхён точно проявит себя. Только вот… он так и не проявил. И он просто человек. Без ядра, без маны, проживет свою обычную короткую жизнь, а потом Чимин будет лить по нему слезы. — Почему я тебе вообще это объясняю, — со вздохом. Лоб устало опускается на сложенные на столе локти и трется о них, — я больше чем уверен, что мама с папой, когда я только родился, вдоль и поперек изучили все про нечистокровных магов. Чимин пожимает плечами. — Мне было все равно человек ты или маг, — смущенно прикусывает губу, — сначала меня больше интересовал сам ты, — тычет Тэхёну в плечо пальцем, — такой маленький, вечно орешь. У тебя, кстати, когда ты плакал, — ну вот… началось, — лицо было похоже на подошву ботинка. Ну, в плане, как будто на тебя просто наступили. И такое красное еще, — хрюкает от смеха. — Чими-и-ин. — А еще ты вечно пытался сожрать мои пальцы, — выгибает ладони, рассматривая их, — но мне потом твоя мама объяснила, что у тебя зубы лезут, поэтому чешется десна. — Странно, что ты не предложил ее почесать, — это, очевидно, сарказм. Чимин закатывает глаза, откидываясь на спинку стула. Тот поскрипывает. Тэхён иногда тоже так поскрипывает, когда этот неугомонный вампир снова ударяется в воспоминания. — Я же не идиот, — фыркает еще. — А потом, когда твои родители во всю носились, выясняя все подробности про нечистокровных, я старался слушать просто краем уха, — вдруг несчастно признается, — было страшно услышать что-то нехорошее. — А сейчас, типа, не страшно? — А сейчас, типа понимаю, что это глупо, — Чимин фыркает, — но ты тогда был таким крошечным, что мне казалось, я тебя случайно сломаю, если просто дыхну на тебя, и от мысли, что ты при этом мог бы оказаться человеком, действительно человеком, я с ума сходил. А сейчас как будто не сходит. Тэхён только многозначительно хмыкает, но никак не комментирует. Тяжело это, наверное? Даже представить страшно, какой ужас испытали родители Тэхёна, когда осознали всю масштабность их генетического провала. Даже не нечистокровный маг! Человек! — Поэтому я предпочитал ничего не знать про нечистокровных магов, чтобы просто умело убеждать себя в том, что ты можешь им оказаться. И ты, кстати, — о нет, — можешь. Так и знал. — Не могу, — унылое. Ну старая же шарманка. — Ты сам сказал, что у них ядро плавающее. — Но его все еще можно обнаружить. — Ну, значит, у тебя плохо искали. Вот это вызывает уже истерический смех. Плохо? Да его мать все магическое пространство подняла на уши, чтобы хоть кто-нибудь отыскал у ее сыночка ядро! О, Тэхён даже не удивится, если она обещала наградить того, кто его все-таки найдет. — И мана, — Чимин постукивает кончиком пальца по столу, — ты сам сказал, что маги четвертого поколения могут ее вообще не чувствовать. Да емае… И вот зачем он вообще это Чимину рассказал? — У меня нет маны, — кажется, Тэхён говорит это в сотый раз, — и я не колдую. — Да? — голос Чимина звучит даже насмешливо. — А это тогда что? Тэхён устало поднимает голову с рук. Чтобы посмотреть на стену. Полностью покрытую инеем стену.

***

Чимин настолько загорается идеей, что Тэхён все-таки нечистокровный маг четвертого поколения, что вспоминает весь свой дар красноречия и принимается убеждать в этом Тэхёна с настолько невероятной силой, что… Да, он сам начинает сомневаться. А вдруг все-таки?.. Нет. Тэхён мотает головой, почти с тоской глядя на привычно завивающиеся на стекле узоры. Одеяло тянет плечи к полу, усталость — веки вниз, и мороз за окном беснуется, воет вьюгой, рвется ветром, обдувает стекла. Только иней перетекает совсем лениво, медленно и трещит едва слышно. Тэхён приникает к этому треску ухом и прикладывает ладонь к груди. Его ли это магия? Он не чувствует. Ничего. Это не ощущается даже мимолетным всплеском чего-то неясного в теле, просто… мороз. Теплый такой, и его прикосновение чувствуется даже через слой стекла. Такое покалывающее, как легкий поцелуй. Тэхён отстраняется, чтобы снова грустно сощуриться на полюбившиеся завитки на окне. Подставляет пальцы под лунный свет — луна, полная, белоснежная и безликая, угрожающе покачивается в небе, угрожая вот-вот свалиться на землю и погрести все под собой и снежными завалами. Как бы ни напрягался, все равно не получается. Не происходит ничего чудесного, волшебного, даже иней по пальцам не ползет, только беснуется на улице, тоже в окно стучится. Тэхён ему привычно улыбается, а потом кладет на стекло ладонь. И что это тогда? А вдруг… и правда Тэхён? Мысль об этом отзывается какой-то кислотой в теле, чем-то совсем неприятным и отторгающим. Как будто, если Тэхён перестанет быть человеком, у него заберут все-таки что-то важное. Но, выходит, он, может… и никогда на деле и не был человеком? А вдруг? — Как же сложно, — на выдохе. На радужке собирается влага, но это скорее от безысходности. Когда никто тебе не верит, а тем более ты сам себе — действительно тяжело. Тэхён даже не уверен в том, что ему однажды позволят спокойно жить. Без всего… этого. — И ты меня защитить пытаешься, да? — со смешком. Иней на его слова витиевато кружится у пальцев, а потом… складывается узором в сердечко. На окне. Тэхён смущенно улыбается. — Подлиза, — фыркает, досадно отнимая руку. Только вот… подлизываться у него получается хорошо. Зима входит в свою последнюю фазу, три дня — и лето, а морозы, преследующие Тэхёна, совсем сходят с ума, беснуются, действительно наступают на пятки. Прикосновения их все еще неуловимые, едва поцелуют тонким слоем инея пальцы и ускользают. Прощаются? Думать об этом грустно. Тэхён теряется в мыслях, что это может быть его лед и что хочет этого льда коснуться по-настоящему. Все-таки замерзнуть. Теряется в помрачневших коридорах академии, пускает пар на стекла и всякий раз завороженно смотрит, как его личная зима рисует ему на этих стеклах сердечки. Так совсем по-детски, что щеки теплеют. Это правда Тэхён? Слабо в это верится. Ночь накрывает куполом всё магическое пространство в эти дни, совсем не пускает ни лучика солнца, только снег, вьюгу, метели и мороз. Последний становится особенно жестоким с теми, кому нечего ему противопоставить. Чимин кутает Тэхёна в пуховики, шарфы, шапки так, что и шаг тяжело сделать, и от этого замерзнуть хочется еще больше. Под вечер все предпочитают разбредаться по комнатам и там греть постель, на улице — ни зги не видно, только черная, совсем непроглядная темень и на контрасте белеющий под лунным светом снег. Тэхён глядит на него недолго — отвлекается. По стене привычно ползет его родная дорожка инея, в уши забивается тихий, неуловимый почти треск замерзающего льда и гул воющих ветров. Опять остался один в этих длинных и темных коридорах. Кто бы сказал ему раньше, что время в библиотеке всегда течет немного иначе? Рука сама тянется, стягивает варежку, и та грустно плюхается на пол, а вокруг ладони, прямо на стене, иней вновь плетет паутину одному только ему известных узоров, будто боится коснуться кожи. Волшебный момент. Возможно, с наступлением лета Тэхён больше не будет мерзнуть, и никто не будет рисовать ему на стеклах, и сейчас об этом думать почти невыносимо. Хочется просто потеряться уже в этих коридорах, может, замерзнуть ледяной статуей, чтобы весь мир уже наконец-то просто забыл о нем. Остаться наедине с этим морозом. Почему-то его внимание всегда приятнее, чем всех остальных. И, возможно, он это чувствует. Возможно, от этого так робко тянется, будто на пробу. Окутывает кончики пальцев инеем, но не бежит прочь, как обычно, а ползет дальше — по руке, выше. Тэхён пораженно выдыхает. Это ощущается как поцелуй мороза. Он идет мурашками врассыпную, легким обжигающим покалыванием по коже. От восторга даже становится тяжело дышать. — Как красиво. На руках все то бесконечно зимнее, что рисовал иней на окнах. Вьется узорами, заползает под куртку, буквально трогает сердце, и Тэхён прикрывает на это прикосновение глаза. Голова кружится. Все сливается в какой-то единый гул: вьюга за окном, свист ветра, гробовое молчание коридоров и собственный стук сердца в ушах. Кажется, будто саму зиму по венам пустили. Будто Тэхёна в ней растворили, и оттого он и слышит даже как тихо шелестят лепестки туманных цветков, покачивающихся на ветру. Слышит, как падает снег, как слепляются между собой снежинки, как замерзает лед на синеватых ветвях хрустальных деревьев и как устало плывут по небу промороженные облака. Голос Чонгука, ворвавшийся в эту гармонию, похож на раскат грома. На порванную струну, на соскользнувший с верной ноты палец и ударивший не по той клавише. Неправильно. Пугающе. — Не трогай, — его пальцы, вечно ледяные, обхватывают запястье. Тоже уже даже как будто привычно. Тэхён пошатывается, пусто уставившись перед собой. Сердце подскакивает к горлу в моменте, когда он пересекается со взглядом Чонгука: темным, чуть прищуренным, почти демоническим во тьме коридора. От этого хочется досадно рассмеяться. Видимо, у Тэхёна судьба такая: любить только холодное, зимнее и промерзшее. — Все нормально, — шепотом, — он не причинит мне вреда. Иней будто даже радуется этим словам, ползет узорами и поверх куртки, а Чонгук глядит на них хмуро. — Тэхён, — пытается отвести руку в сторону. — Не причинит, — упрямится, — все нормально, — почти умоляет, — пожалуйста. Еще немного, пожалуйста, Чонгук. Не останавливай меня, — голос срывается. И Чонгук сам замирает. Даже как-то обреченно глядит на расползающийся по Тэхёну иней, следит за узорами, тихо выдыхая. Его пальцы чуть крепче стискивают запястье, и это тоже ощущается как холод. Только в этот раз настоящий. Тэхён чуть поворачивает голову, приподнимая уголки губ. — Разве это не красиво? — почти грустно. И снова не отвечает. Только впивается своими напряженными зрачками в лицо Тэхёна, сглатывает. У самого вот на коже застывает иней, и это тоже красиво. Всегда было красиво. Нечестно. — Тэхён, — его голос опускается на пару тонов ниже и звучит действительно угрожающе, — это опасно. Остановись. По венам растекается мороз и, тут же, застывая льдистыми узорами, эйфория. Ощущение, что он даже взлететь может. Губы против воли складываются в мягкую улыбку. На щеке, кажется, тоже стынет иней. Чонгук смотрит на него почти с ужасом. — Не трогай. Все. Остановись, — хватается за второе запястье, буквально оттягивая от стены, и Тэхён невольно пошатывается, оступившись. Грузно опирается спиной о грудь Чонгука. — Он не причинит мне вреда, — вновь бормочет, дергая запястьями, — отпусти. — Нет, — хладнокровное на ухо. Вот от этого действительно идет мороз по коже, совсем не от инея по стене, — это опасно, слышишь? Ты замерз. — Мне не холодно. — Ты ледяной, — Чонгук цедит сквозь зубы. Тэхён удивленно моргает. Чуть поворачивает голову, почти задевает своим носом скулу Чонгука и выдыхает. Так близко, что, кажется, можно ощутить его холодное дыхание. С ума сойти. Ощущение, будто его погрузили глубоко-глубоко под снег и просто оставили. Возможно, забыли. Прям как Тэхён и мечтал. Ноги совсем одеревеневшие, не держат, колени дрожат. Руки бьет мелкая дрожь, когда они снова пытаются дотянуться. До чего-нибудь дотянуться. До света, наверное, а то у Тэхёна вся жизнь — один беспросветный мрак с минутками на подышать, и даже Чонгук, которому вообще не должно быть до этого дела, какого-то черта стоит. Мешает. Зачем он мешает? Хочется досадно всхлипнуть, но даже слезы, кажется, просто обращаются в лед. Или обратились бы, только коснувшись щеки. Действительно. Очень холодно. А он и не заметил. — Как ты себя чувствуешь? Тэхён откидывает голову Чонгуку на плечо, устало выдыхая в воздух теплый пар. Досадно сжимает ладони в кулаки. Ужасно? Нет, скорее очень хорошо. Будто в кончиках пальцев собирается что-то настолько холодное, что аж тепло. Горячо даже. Что-то нежное, и хочется этого нежного вновь коснуться всей душой целиком. И замерзнуть уже наконец навеки, чтобы никто больше не лил из-за него слезы. Чтобы никто больше не волновался. — Голова, — бормочет, — кружится. Но это приятное головокружение. Ватное такое, даже языком тяжело шевелить. Тэхён глядит из-под ресниц на застывшее лицо Чонгука, на узоры мороза на его щеке. Такие же тянутся по стене, и хочется снова коснуться их руками. — Надо к лекарю, — Чонгук, судя по голосу, хмурится, — идти можешь? — Нет, не надо. Все в порядке, — Тэхён слабо качает головой, — он не причинит мне вреда. — Тэхён. Перед глазами мутнеет. — Не причинит. — Тэхён, послушай- Дышать становится труднее. — Не говори никому. — говорить тоже. — Ты слышишь меня? — Не говори, что это был иней, — Тэхён только сейчас замечает, что у него зуб на зуб не попадает. — Тэхён, черт. Вокруг так темно, что даже привычно. Может, он просто начал терять сознание уже давно? Еще в начале этой бесконечно долгой зимы? — Не говори про иней, — заплетающимся языком, — не Чимину. Пожалуйста, Чонгук, не говори. Чонгук ему не отвечает. Но он всегда так делает, и Тэхён от этого только досадно всхлипывает. Его прикосновения ощущаются так слабо, через плотную пелену, и тело до омерзения ватное, не слушается. Стекает. Расползается, как иней по стеклу, может, Тэхён просто весь в него обратился? О, это было бы прекрасно. Просто быть узорами на стекле. И ни одна живая душа не стала бы переживать о том, что Тэхёну слишком холодно. И просто переживать.

***

Когда Тэхён был еще совсем ребенком — кажется, ему тогда было лет пять — у Чимина была прескверная привычка: будить его с утра пораньше, засовывая свои ледяные руки под одеяло и хватая за пятки. Мама рассказывала, что Тэхён поднимал такой вой, что будил всех в округе, но ничто никогда не останавливало Чимина каждый раз дарить ему свою порцию холода. Возможно, Тэхён просто и правда к нему, холоду, с детства привык? Чимин на фотографиях всегда трется рядом либо держит на руках. Любимый снимок — это где вампир сидит, присмирев под умоляющим взглядом Тэхёна с красками в руках. Полная покорность. На следующем снимке у Чимина синее лицо и на щеках снежинки. Возможно, Тэхён и правда с детства любил мороз? Чимин еще, тоже в далеком детстве, катал на санках, и это было самое веселое, потому что не приходилось тащиться на гору по полчаса: просто вжух — и они уже на вершине. Правда одному скатиться Тэхёну так и не удалось — слишком опасно. Чимин в детских воспоминаниях всегда звенит смехом, и, несмотря на жутко холодные ладони, дарит самые теплые на свете объятия. Обволакивает вниманием, заботой и… морозом. Сейчас его мороз тоже ощущается сквозь пелену, почти неуловимый, но такой привычный, что Тэхён сначала только улыбается уголками губ, не успев отойти от дремы, сжимает крепче ладонь Чимина, и тот, кажется, подскакивает на месте. — Тэ? — и, судя по всему, жутко волнуется. Впрочем, ничего нового. Кажется, он пугается даже просто того, что Тэхён в принципе живет. — Тэхён, ты слышишь меня? — К сожалению, — горло отчего-то хрипит, а потом до слуха доносится совсем странный всхлип, и глаза приходится распахнуть. Чимин, явно сам того не ожидав, стирает со своего лица слезы, а потом еще беспомощно оборачивается на… лекаря? Что вообще происходит? Тэхён со стоном привстает на локте, что не очень удобно, потому что Чимин все еще клещом цепляется за его руку, и оглядывается. Чонгук вот тоже обнаруживается: сидит на стульчике у койки, пилит нечитаемым взглядом. Таким привычным, что сердце сбивается с привычного ритма — Чимин на него моментально реагирует воинственным шипением. Недоволен тем, что у Тэхёна сердце от Чонгука не на месте? Ну еще бы. — Ты как себя чувствуешь? — нависает сверху, закрывая всем своим телом обзор на Чонгука. — Ты помнишь, что произошло? Что вообще произошло? Последнее, что Тэхён помнит, это как он умолял Чонгука не рассказывать про иней, и, честно говоря, он не уверен в том, что его просьбу выполнили. — Я… не помню, — пристыженно опускает взгляд на постель и принимается успокаивающе перебирать пальцы Чимина в ладони. Вдруг сработает? — Серьезно? — в голосе столько возмущения, что хочется снова упасть в обморок и не просыпаться. Желательно никогда. — Господин, пожалуйста, выпишите ему- — Чимин, — устало, — успокойся. Все в порядке. — Мы должны узнать, кто это был, — тот почти шипит. — Что ты имеешь в виду? — тут Тэхён немного настораживается. Садится уже наконец на кровати, чуть разминает плечи. — Тебя маной накачали, а ты даже не помнишь, кто это, — тот срывается на шипение, почти даже клыки свои скалит от злости, — если бы не Чонгук- — Студент Пак, — устало перебивает лекарь, — я уже сотню раз сказал вам, что ничего не случилось бы. Человеческое тело не может накапливать ману. Только лишь пропускать. Она оказывает на него влияние, но не может убить. — Но он упал в обморок! — И это самое худшее из всего, что могло произойти с человеком от того, что он напрямую коснулся маны. Для человека она как дурман. Или алкоголь, не более. — Он был ледяной! — От того, что студент Чон донес его до лазарета по улице. Тэхён кусает губу, внимательно глядя на Чонгука. Тот вот тоже глядит: черно так, немигающе. Кажется, даже не обращает внимания на всю эту вакханалию вокруг. От его взгляда даже дышать тяжело становится. И по коже ползет жар. Ужасное чувство. Но такое приятное. — Вы должны найти того, кто накачал его маной, — Чимин все никак не хочет униматься. — Я уже сказал вам, что в его теле не было найдено следов заклинаний, которые могли причинить вред. Скорее всего, это случайное стечение обстоятельств. Вы возвращались из библиотеки? — обращается напрямую к Тэхёну. Тот неловко кивает. — В библиотеке сильная концентрация маны, — скучающим голосом продолжает пояснять лекарь. Поправляет халат, недовольно взмахивает пушистым хвостом. Хочется нервно съежиться под взглядом его вертикальных зрачков. Как у рептилий, но только тот ведь не рептилия. Просто кошка. Или лев? Или кто это? В любом случае раны зализывает, а до вида сейчас вообще нет дела. Тем более что Чимин, кажется, сейчас лопнет от негодования. — Вероятно, студент Ким пробыл там слишком долго. Что в некоторой степени правда, но о самом главном Тэхён все равно молчит, покусывая губы. — Тэхён? — Я… вполне мог забыться, — сглатывает, — прости. Чимин прикрывает глаза, глубоко набирая воздух грудью. — Да что бы ты еще хоть раз туда один поперся, — это уже бормочет под нос. Тэхён грустно опускает плечи. — Посадите его на больни- — Нет, — упрямо качает головой, — никаких больничных, — поднимая взгляд на, кажется, тоже уставшего от этого дурдома лекаря, — пожалуйста. — У меня все равно нет никаких оснований вас на него сажать, — игнорирует возмущенное шипение Чимина, — я уже сказал, что мана не задерживается в теле человека. Он упал в обморок от того, что прошел большой поток разом, но эта мана в нем не осталась. Понимаете? — внимательно глядит на еще больше насупившегося вампира. У него упрямство тоже бессмертное, видимо. — Ты нормально сейчас себя чувствуешь? Ну конечно он поинтересуется у Тэхёна еще примерно десять тысяч раз. От досады хочется крепко зажмуриться, а потом открыть глаза и оказаться где-нибудь в параллельной вселенной, где каждому встречному нет до Тэхёна никакого дела. Где он какая-нибудь никому не нужная снежинка, слипшаяся с другими такими же снежинками на листве хрустального дерева. Но он, когда открывает глаза, все еще находится в отвратительно — возможно, потому что не снежной — белой палате лазарета, на таких же простынях, между страшно спокойным лекарем и страшно волнующимся Чимином. А у Тэхёна так-то тоже страшно волнуется — сердце. С ума сходит в грудной клетке, и Чонгук вот вообще ситуацию лучше не делает, когда откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди, и пилит-пилит своим черным взглядом. Ну, хотя бы не вмешивается. — Правда в порядке, — для верности кивает еще. Потому что действительно в порядке. Морок рассеялся, ноги и руки на месте и даже не ватные, никакого тумана в голове — только легкая досада, что заморозиться так и не получилось. А очень хотелось. Чимин поджимает губы. О, этот жест говорит о том, что позже он обязательно тысячу и один раз спросит у Тэхёна, точно ли он в порядке и точно ли он не помнит, что же все-таки произошло. Остается только запастись терпением, да? — Получается… я могу идти? — осторожное. — Только переоденьтесь, — лекарь кивает. Встает со стула. Тэхён удивленно глядит на больничную рубашку на себе. Тоже белую. И правда как снежинка. — А можете… ненадолго оставить нас с Чонгуком… наедине? Угадайте, кому не нравится эта просьба? — Зачем? — Чимин тут же настолько возмущенно хмурится, что хочется побиться обо что-нибудь головой от неловкости. — Пожалуйста. Возможно, выдох Тэхёна получается достаточно умоляющим, потому что несносный вампир удивленно примолкает, тут же умерив свой пыл. Только на Чонгука взгляд бросает настолько недоверчивый, что Тэхёну становится стыдно аж вдвойне, и он, собственно, и стыдится, хотя чувство это далеко не приятное. За Чимина не нравится стыдиться просто как минимум потому, что это самый добрый вампир на свете, который просто иногда (всегда) не видит меру в своей заботе, но об этом знает просто только Тэхён. А остальные нет. И иногда это проблема. Например, сейчас, когда дверь в лазарет хлопает, оставляя внутри только человека и мороз в его самом дьявольском воплощении. — Не злись на Чимина, — Тэхён прячет лицо в ладонях, — он очень хороший. Просто ужасно волнуется обо мне. Чонгук молчит. Уводит взгляд в сторону, крепче сжимает челюсти. Взгляд привычно цепляется за беснующиеся инеевые узоры на его коже, и это даже немного успокаивает. — И спасибо, — почти шепотом, — что не сказал. Про иней. И что помог. Есть во взгляде, который он обращает на Тэхёна, что-то обреченное. Такое, что легкие сдавливает, и хочется задержать дыхание, но тогда точно начнет кружиться голова и Чимин снова поставит на уши всю академию. Приходится дышать. — Больше не трогай его, — звучит, если честно, как приказ. — Я просто хотел попрощаться, — как оправдание, — зима же скоро кончится, и… — об этом думать грустно. Настолько грустно, что Тэхён жмурится, стискивая одеяло в ладонях, — растает же. На это Чонгук бросает смешок. Морозный такой смешок. А еще привычно не отвечает. Редко на самом деле это делает, только леденит взглядами, изредка помогает. Самое ужасное из всего этого, наверное, только то, что иногда сердцу и такого достаточно, чтобы оно сошло с ума, да? Скрипит стул, ножки царапают мраморный пол с противным скрежетом, шорох одежды и бесшумная поступь — от того и будто более угрожающая. Тэхён не хочет, но невольно все равно сжимается, будто Чонгук все-таки сейчас выместит на нем весь свой леденящий душу холод. Но нет: просто замирает напротив койки, разглядывает сверху вниз, задумчиво ощупывая инеевые узоры на своей щеке. Те переползают на пальцы. — И не шатайся по коридорам в ночи. Последнее предостережение, да? Чонгук его из этих коридоров уже дважды уводил, один раз аж на руках. А всем известно, что бог любит троицу. Страшно представить, что будет тогда в третий раз. А потом хлопает дверь. Через мгновение она, правда, снова хлопает, но тишина, увы, не возвращается. Зато возвращается Чимин со своим бесконечным, будто с каждого человека и не- собранным волнением — и всем за одного Тэхёна. — Что ты ему сказал?! А он просто поблагодарил — хочется грустно рассмеяться. За то, что Чимину соврал, поблагодарил, и от этого Тэхён чувствует себя даже более паршиво, чем ожидал. Всегда неприятно врать близким людям, а этому несносному — особенно. Этот несносный заглядывает в глаза с таким ужасом на лице, что радужки его глаз становятся в стократ ярче. От них часто шарахаются, потому что выглядит это жутко, кровожадно и вообще не внушает доверия, а Тэхён только отстраненно думает, что бояться этих глаз — грех. Как можно увидеть в них что-то пугающее? Тем более когда смотрит так, что на душе скребут кошки. Из лазарета сбежавшие, видимо. Над шуткой, кстати, Чимин смеется. Еще Чимин все-таки задает тысячу и один раз свой любимый вопрос, и Тэхён даже не вздыхает на него ни разу, только смиренно отвечает-отвечает-отвечает. Это можно назвать своеобразным замаливанием грехов? Потому что Тэхён собирается согрешить еще больше. Еще пуще прежнего. Так, что, возможно, Чимин его никогда не простит. Или себя не простит. О последнем Тэхён старается не думать. Он о многом старается не думать просто потому, что почему-то именно мысли морозят его больше всего. Именно от них холодно. Вовсе не от инея на окне. Всегда холодно где-то изнутри, в области сердца, и, возможно, Тэхён именно поэтому так ищет встреч с морозом: только замерзнув окончательно, он может почувствовать слабое тепло в душе. Она всегда согревается в те моменты, когда, например, Тэхён пересекается взглядами с Чонгуком. Это каждый раз немного страшно, волнительно, но до дрожи приятно. Тепло, когда Чимин крепче сжимает руку своими ледяными пальцами и смотрит вспыхнувшими алыми радужками. Приятно. Всегда приятно, когда они такие, только вот… Тэхён им не таким нужен. Каждому, наверное, в этом мире было бы гораздо удобнее, будь Тэхён магом. Человек Тэхён — неудобный, хлопотный, но как же, черт возьми, хочется, чтобы он был именно человеком, самым обычным, может, слабым, хрупким, но все-таки именно человеком. Чтобы в нем перестали уже искать признаки чего-то обязательно магического. Чтобы на него, человека, посмотрели. Этому, увы, не бывать. У Тэхёна все его мечты — несбыточные, и исполнить их может разве что только чудо. Два одинаковых листа на хрустальном дереве, но, чтобы найти их, нужно, возможно, продать кому-нибудь душу. А Тэхён бы и продал. Ему не жалко. Его, возможно, пугает только одно: так и прожить свою жизнь человеком, которого не признали. Просто человеком не признали, оттого и жизнь его — вовсе не его, а чья-то чужая. Какого-то мага, который случайно родился не в том теле, а теперь вынужден мучиться, да? Тэхён почти истерично хмыкает. Ноги сами ведут, коридоры расступаются, даже не путают, лишь подталкивают, направляют. Возможно, им тоже неудобно, что Тэхён — человек. И иней ползет дорожкой по полу. Не касается — боится теперь, Тэхён же — человек. Слабый, хрупкий. Ничтожный. Как же бесит. Бесят бесконечные темные коридоры, бесит их безмолвие. Глупые соучастники, что даже не пытаются остановить — только напирают, будто выдавить пытаются. Чужака прогнать пытаются. Распахивают двери прямо перед носом, а за ними плотная стена из снега, все белым бело, лишь небо чернеет, сгущается, хмурится, недовольное. Ему, вероятно, тоже не нравится, что по земле столь магического мира ступает человек. Тэхён криво усмехается, когда бросается в эту вьюгу с головой. Уши закладывает от воя, холод пронзает до самых кончиков пальцев, и становится тепло. Сердцу всегда теплее, когда телу холодно, оттого и хочется окунуться в него с головой. Утонуть в нем уже, замерзнуть, застынуть. Мысли хаотично мечутся, обрывочные, скомканные, как порывы ветра, тоже холодные и жалящие. Сосредоточиться не получается. Может, все дело в инее? На коже вновь узоры, и туман в голове только усиливается, даже стоять тяжело. Возможно, ему даже до хрустального дерева дойти не суждено. Свалится, пройдя жалкие пару метров от двери, и замерзнет насмерть. Ноги утопают в снегу. На них стоять тяжело, порывы ветра сметают. Стоит упасть, и никто его уже никогда не найдет. В этой вьюге все равно теряется все, что в нее попадает. Поговаривают, что еще находится то, что потеряно уже давно, и, возможно, от этого из года в год появляются и тут же пропадают глупцы, ныряющие в эту бурю с головой в поисках давно утраченного. Может, Тэхён там жизнь свою найдет? Не просто либретто, скомканное объяснение, разложенное на коленочке, чтобы другие могли, почитывая, наблюдать за ним со своих роскошных кресел. Тэхён же все еще самая главная собачка в этом магическом цирке. Ворот куртки больно врезается в горло. Так, что воздух моментально выбивает из груди, и остается только закашляться, засипеть, почти неловко дернувшись назад. Холодные ладони, тут же подхватившие за локти, кажутся почти насмешкой над всей долгой и бессмысленной жизнью Тэхёна. — Уйди! У Чонгука, стоит только обернуться, черный, почти осязаемый в это мгновение взгляд. Он особенно контрастирует с облепляющей его белоснежной вьюгой и сливается с черным, развергнувшимся гневом небом над головой. Дымчатые силуэты облаков на нем — длина ресниц, на мгновение скрывшая весь этот мрак под веками. Его даже не слышно — видно только как тяжело вздымается грудная клетка, как вылетает пар клубами изо рта, как хмурятся густые брови. Пальцы Чонгука в этот момент сжимаются на локтях Тэхёна почти до боли. Наверное, бесполезно брыкаться в этот момент, но он все равно пытается: отпихивается, даже кричит что-то в стиснувшую их вьюгу, гневно блестит взглядом, только это все равно не помогает. Тэхён же человек. А Чонгук — маг, такой, каким, возможно, мог бы и родиться сам Тэхён, но он все-таки не. Он все-таки не, а остальные все равно продолжают во что-то верить и надеяться. Как будто человек-Тэхён — его худшая версия себя. Чонгук затаскивает их обоих обратно почти в считанные секунды. Раздвигает грозную вьюгу, вьет иней на собственном лице, рассыпая холод во все стороны. Тэхён своих ног к моменту, когда они оба заваливаются обратно в общежитие, уже просто не чувствует. И слёз тоже — они застывают неприятной корочкой льда на лице, губы дрожат, и, наверное, синие. И на макушке снег. Его убирают на самом деле просто, буквально одним движением, и у Тэхёна взбалтываются все мысли в принципе, голова неловко качается взад-вперед, почти отрывается от того, с какой силой Чонгук встряхивает его, все так же крепко вцепившись в локти. — Жить надоело? — почти шипит. — Отпусти, — горло хрипит. Наверное, от того, как сильно и отчаянно Тэхён пытался перекричать вьюгу. — Чтобы ты обратно поперся? — усмешка Чонгука кажется во мраке почти безумной, ужасно ядовитой. Такой, что снова холодно в самом сердце. — Еще что мне сделать? — Какое тебе вообще до этого дело? Это уже несчастно. Потому что обидно? Потому что Тэхён даже просто попытаться побороться за свою мечту не может, у него просто нет права выбора. Потому что он человек, да? Забавно, наверное, только то, что Чонгук ему и сейчас не отвечает. Никогда не отвечает, и в этот момент обидно действительно до слез. Потому что единственному, кому, наверное, сердце могло бы простить все, нет до Тэхёна никакого дела, но он все равно продолжает вмешиваться. Со скуки, может? Да какая разница? Попытка выдернуть локти из хватки не увенчивается успехом, но и это не удивляет. Возможно, у Тэхёна просто орган, отвечающий за удивление, переморозился, вышел из строя. Только с губ слетает вымученный смешок, и этот смешок Чонгука внезапно очень злит. Ужасно злит, настолько, что он дергает Тэхёна на себя, приближается лицом почти вплотную, а смотрит так, будто в это мгновение действительно готов убить. Невероятно красивый. Эта мысль глупая, отстраненная и обреченная. Выстраданная почти. Хочется потонуть в этой черной злости напротив, проморозить ею легкие, лечь инеем на его руки, а получается только шумно набрать воздух носом и широко распахнуть глаза. Это чтобы ни единой эмоции не пропустить — они у Чонгука редко проявляются. — Смешно тебе? — голос у Чонгука — тоже яд. — Оттуда никто не возвращается. Никто. Ни одна душа. Никто даже не знает, что действительно прячется за завесой этого снега. Пройди ты еще хотя бы пару метров вперед, и тебя бы уже никогда не нашли. Я повторяю, — с нажимом, — тебе жить надоело? Куда, черт возьми, ты намылился на этот раз? Опять цветов нарвать? Вьюгу потрогать? Или теперь листья хрустального дерева приспичило насобирать? Что опять? — Может, и приспичило, — беспомощное, — тебя это не касается. Даже говорить рядом с ним тяжело. Просто стоять, наверное, скорее. Ноги подкашиваются, и Тэхён не отдает себе отчета в реальной причине. От холода? От шока? Да неважно. От Чонгука. И он в это мгновение похож на дьявола в своем ледяном гневе, рассыпающего злость снежинками по воздуху. По локтям ползет изморозь. Ее почти не видно, но легко можно почувствовать. Возможно, ноги подкашиваются все-таки из-за нее. Или все же из-за Чонгука. Тот вот усмехается. Буквально вздергивает наверх, не давая стечь на пол, держит, но в этом нет ничего романтичного. Только голая, холодная ярость. — Ты настолько наивен, что веришь в такие глупые сказки? — безжалостно. Холодно, скупо. Как по живому, хоть Тэхён себя таким вовсе не ощущает. — Ты бы просто исчез, как и все глупцы, понадеявшиеся на чудо. Настолько глуп, что понадеялся, что хотя бы в этот раз никто не станет его останавливать. — А может, я этого и хочу, — почти шепотом. Но он, наверное, слишком громкий. Настолько, что перекрикивает вой ветра за стенами, настолько, что Чонгук слышит. Оттого и недоуменно хмурится, на мгновение даже чуть ослабив хватку. — Чего? Склоняется ближе, настолько, что можно разглядеть в темноте крошечную родинку у него прямо под нижней губой. Дурацкая деталь. Не дает сосредоточиться. Тэхён с трудом поднимает взгляд выше, даже силится слабо улыбнуться, но до того тошно от себя в первую очередь, что получается разве что только скривиться. — Исчезнуть. В голове тихо. Впервые за много лет действительно тихо. Как будто вывалив всю страшную правду, наконец-то стало хорошо. Ни единой мысли, только голая, буквально обнаженная душа. Стоило только сказать самое важное. Признаться в этом. Себе в первую очередь. Потому что и правда исчезнуть: стереть себя из этого мира, потеряться, пропасть, чтобы никто больше не ломал голову над тем, как же его оградить от опасностей, чтобы никто больше не расстраивался из-за него, не боялся за него, не переживал. Чтобы не причинять просто одним своим существованием боль. Не быть тем самым бинтом на кровоточащей ране, что просто прилип, и рано или поздно его придется отодрать. Сделать это уже разом, рывком, а не медленно, растягивая это мучение на десятилетия. Раз в этом мире его не ждут таким, какой он сейчас, то зачем он нужен вообще? Чонгук молчит. Всматривается. В его молчании нет того самого присущего ему безразличия. Скорее шок? Наверное. Думать все равно тяжело. Тэхён тяжело втягивает воздух губами, смутно ощущая, как у него трясутся руки. И, кажется, колени. Кажется, он в целом стоит лишь потому, что Чонгук все еще продолжает крепко держать его за руки. А еще всматриваться, в глаза всматриваться, с таким немым вопросом, ошарашенным. Становится холодно. — Что ты несешь? — теперь вот хмурится. Ну конечно он не понимает. Не стоило даже надеяться. Тэхён давит кривую усмешку. Она соленая на вкус, влажная, слезы получаются крупными и, наверное, отвратительно жалкими. Второй раз. Хорошо, что Чимина нет рядом, он бы с ума сошел, если бы Тэхён при нем снова заплакал и все по той же причине, да? А перед Чонгуком можно. Ему же все равно. Все равно отвратительно. Самое мерзкое чувство — бессилие. Слабость. Почти ничтожность. — Тебе не понять, — всхлип подавить не получается, — тебя опасаются. А за меня боятся. Никому не нравится, что я просто человек. Я не должен был таким родиться, но все равно родился, и это головная боль всех, кто меня окружает. Всю жизнь, — вздох получается неровным. Нервным, — никому нет дела, чего хотел бы я, каждый ждет, когда во мне проявятся магические способности и продолжают относиться ко мне так, будто я рассыплюсь от их неправильного вдоха. Я жизнь жить не могу: никуда ступить самостоятельно, выбрать свой путь. Ничего не могу. Единственный путь, который у меня есть, это стать магом. Но я не стану. Даже если бы очень хотел, не стал бы. А человеком меня никто принимать не хочет, — собственные слова горчат, но еще более горько даже не от них — от Чонгука. От того, как он хмурится, как сильнее стискивает пальцы на локтях, как всматривается. Не надо так в Тэхёна всматриваться, он просто человек. Всегда им был. И будет. — Всем было бы лучше, не родись я таким. Или не родись вообще, — шепотом. — Лучше исчезнуть, чем жить так. Очередное глупое откровение, которое даром никому не сдалось. Только разве что Тэхёну, но это давно принятая им правда. Его не хотят видеть человеком. Вампиром, магом, да даже кентавром было бы лучше. Лишь бы не человеком. — Ты ошибаешься. А Чонгук вот снова его слабо встряхивает. Снова взбалтывает все мысли, вынуждает поднять голову, даже скорее обессилено запрокинуть, заглядывает в глаза. У Тэхёна его — слезятся, и смотреть на Чонгука в этот момент буквально физически холодно. — Тэхён. Тэхён судорожно выдыхает воздух, устало моргая. Сил внезапно нет. Их, на самом деле, никогда не было, но сейчас прямо как-то особенно. Такой приятный шум в голове, чем-то неуловимо напоминает любимое потрескивание инея на стекле, шорох пересыпающегося снега, дыхания зимы. Хочется спать. — Мне холодно, — он скорее это бормочет. Взгляд Чонгука, наверное, впервые становится таким испуганным. Не хмурым, не безразличным — испуганным. Даже ошарашенным. Все равно красивый. Какие же дурацкие мысли, почему они вообще есть? Хочется снова заплакать уже хотя бы просто от досады, но Тэхён только прикрывает глаза, отдаваясь в плен охватывающей его дремоте, позволяя своему головокружению закрутить себя в вихре. Темнота наваливается почти даже приятно. Только холодно. — Холодно, — обессиленно. Чонгук его отпускает. Резко отпускает, даже отшатывается почти, и, наверное, Тэхён не падает на пол только потому, что Чонгук так же резко его подхватывает с шумным выдохом. У него шея холодная. Снова, наверное, вся в узорах, и Тэхёну от этого даже завидно. А его иней касаться боится. А Чонгука — нет. Он же нечеловек. — Чуть-чуть потерпи, — голос у Чонгука встревоженный, — не отключайся. Его рука подхватывает под колени, и головокружение становится сильнее. Мороз охватывает конечности. Тэхён, наверное, ужасно заболеет. Может, умрет? Просто от чего-то человеческого. Воспаления легких там… бронхита. — На меня смотри, — грубо. Хотя Чонгук почти всегда такой, и Тэхён даже не удивляется — только с трудом поднимает веки. Висок удобно прижимается к промерзшему плечу. Будто в объятиях зимы побывал, — Тэхён. Теперь с трудом запрокидывает голову. Смотрит. За Чонгуком по потолку, будто пытаясь догнать или даже обогнать, мчатся инеевые дорожки. Не такие красивые, как у Тэхёна на окнах — более грубые, острые, угловатые. Не узоры, а просто лед, почти самый обычный, разве что с оговоркой на то, что волшебный. Чонгука же. У последнего хмурый взгляд, почти родной, такой привычный, что впору заплакать. Еще плотно сжатые челюсти, побелевшие губы, взгляд на мгновение пересекается, наверное, чтобы убедиться, что Тэхён все еще в сознании, а потом снова устремляется вглубь коридора. Куда он его несет? В комнату, наверное — запоздалая мысль. Или к телепорту. Сейчас же до лазарета или основного корпуса только так и можно добраться. Последние две ночи зимы никто не осмеливается выходить наружу. А Тэхён вот осмелился. Глупо? — Глупый, — наверное, соглашается Чонгук, когда осторожно опускает на кровать. Когда собирает с пола одеяло, тут же накидывая сверху, когда шарится по полкам в поисках согревающих амулетов или хотя бы их подобия. Находит. Взгляд его, в моменте когда он их все же находит, осуждающий. Тэхён знает почему, но даже не находит в себе сил улыбнуться. Только мутно наблюдает за тем, как его даже как-то дергано натягивают на запястье, и становится сразу так тепло, что даже противно. Потому что внутри все еще ужасно холодно. Потому что на стекле мечется иней, а у Тэхёна даже сил нет, чтобы протянуть ему руку. Потому на кровати сидит, серьезно всматриваясь, Чонгук, и сил и на то, чтобы хоть что-нибудь ему сказать нет. Потому что остался последний день зимы, а Тэхён совсем не хочет, чтобы она заканчивалась. — Не… — горло хрипит, — не говори Чимину. Сколько же у него в последнее время секретов. Чонгук еще больше хмурит брови. Натягивает одеяло почти до подбородка. — Можешь закрыть глаза. О, теперь разрешает, кажется. Тэхён даже не осознает, что они горят от напряжения, пока не жмурится, сразу же облегченно выдыхая. Тепло растекается по телу, и становится так мягко-мягко, аж покалывает в кончиках пальцев, крепко стиснувших одеяло в области груди. — Спи, — почти неслышно, — глупый человек. Может, и правда глупый. Так, наверное, точно считает Чимин, например. И мама, и папа. И все остальные бесконечные родственники. Глупый. Но не человек. Кто угодно, но не человек. Просто способности еще не проявились, да? А Чонгук говорит «человек», и из его уст это звучит так мягко, что впервые за все эти годы становится тепло изнутри. Там тепло, где обычно всегда гуляет вьюга. До глупой улыбки на губах тепло. И даже засыпать совсем не страшно. Тепло. И мягкие, но холодные кончики пальцев, осторожно смахивающие челку со лба, будто заклинают. Накрывают облаком снега, того самого, от которого никогда не холодно по-настоящему, только свежо до головокружения. И горячо глубоко в сердце. Возможно, эти прикосновения ему просто мерещатся. Тэхён же человек, глупый. Ему всякое может привидеться. Особенно когда очень сильно этого желаешь.