Альфы Эвелина

— Я знаю, что бал даётся в честь твоей помолвки, Эвелин, но изволь не забывать: танцевать весь вечер с одним партнёром — дурной тон… Папа был затянут в корсет, облачён в роскошный костюм цвета морской волны, набелен, нарумянен и взвинчен до предела. Он начал свои наставления ещё в карете, а впрочем, не прекращал их ни на минуту с момента отъезда в Лондон. Разумеется, карета, четвёрка прекрасных белоснежных лошадей, наряды и драгоценности были подарками щедрого жениха. Костюм Эвелина перламутрово-серой тафты, жёсткий от серебряной вышивки и мелких жемчужин, шёл ему необыкновенно. А утром посыльный из Дома Нортумбрии доставил бутоньерку цвета бордо с брошью, украшенной такой жемчужиной, рядом с которой все фамильные драгоценности Вилсонов казались стеклянными побрякушками. — И помни, ты не можешь отказать ни одному джентльмену, пригласившему тебя на танец, если только этот танец не был ангажирован заранее. Твой отказ стал бы оскорблением хозяину дома… Площадь перед Домом Нортумбрии была уже припорошена снегом, но к дому вела ковровая дорожка, по обе стороны которой стояли нарядные лакеи. По ней неторопливо шествовали элегантные омеги в пышных нарядах и альфы в строгих костюмах или парадных мундирах. Эвелин пытался не пялиться по сторонам, как деревенский дурачок. Под руку с папой он шагал с высоко поднятой головой и скромно опущенными глазами. Ни с кем не встречаясь глазами, он кожей ощущал чужие взгляды. — На входе тебе дадут бальную книжку. Прежде чем записывать других кавалеров, спроси его светлость, какие танцы он предпочтёт оставить за собой… Ярко освещённый подъезд казался волшебной пещерой. Широкий холл с мраморным полом, выложенным причудливым узором, наполнялся шелестом платьев, гулом негромких голосов, звуком шагов, мягко ступающих по ковру. — Изволь поддерживать легкую беседу с каждым, кто с тобой заговорит, но ни с кем не заговаривай первым. Говори негромко, но ни в коем случае не вздумай ни с кем перешёптываться. Это крайне неприлично, ведь кто-то может подумать, что ты обсуждаешь именно его. Разумеется, никакого громкого смеха, грубых шуток и излишне экспрессивных танцев. Пей только лёгкие напитки, вино абсолютно исключено… Главная лестница Дома Нортумбрии поражала воображение. Двумя широкими крыльями она взлетала ввысь, но приглашённые поднимались лишь по левому крылу. Свет огромной люстры отражался в причудливых завитках бронзовых перил и драгоценностях омег, потолок с искусной лепниной казался бесконечно далёким, и Эвелин почувствовал себя маленьким, жалким и потерянным в этом поражающем воображение великолепии. Даже бойкий Марион, прелестный в костюме фисташкового цвета, притих, стараясь лишь не отстать от ведущего его под руку сэра Вилсона. Эвелин положил ладонь на отполированные до блеска перила и тотчас же услышал папино замечание: — Не хватайся за перила! Господи, чему учили вас в этом пансионе! Надеюсь, мне хотя бы не придётся краснеть за тебя, мой милый мальчик. Я знаю, ты уже появлялся в свете, но этот бал даётся в твою честь. На тебя все будут смотреть и, конечно, замечать каждый твой просчёт! Не хочешь же ты, чтобы говорили, будто ярл Перси нашел жениха в хлеву!.. Марион за его спиной скрипнул зубами. Да, за неделю, проведённую в столице, они многое успели. О помолвке ярла Перси написали в газетах, и все лондонские знакомые поспешили к Вилсонам, чтобы лично поздравить счастливого жениха. Ярл также выгуливал юного жениха, как на параде: матинэ в домашнем театре ярла Саффолка, визит в Кристальный дворец, где после выставки остался ещё огромный телескоп и делали фотоснимки, поездка к дядюшке ярла Матильду Перси, ведущему уединённый образ жизни в загородном доме в Хоунслоу. В Вестминстерском аббатстве на службе, специально заказанной в честь помолвки, собралось столько людей разного ранга, что Эвелин по-настоящему устал от бесконечных приветствий, представлений, пожеланий, улыбок. Был он также представлен и членам королевского дома, правда, в обстановке более чем неформальной. В знаменитом театре «Глобус», где давали «Генриха Пятого», во время антракта к ним зашёл некий придворный, который поздоровался с ярлом за руку и повёл их в королевскую ложу. Там наследный принц Эдвард любезно поздравил их с помолвкой, а его супруг с породистым лошадиным лицом протянул для поцелуя аристократически костлявую руку. Эвелин успел увидеть многое за неделю в столице, но этот бал был, безусловно, самым важным событием. Папа был прав: в этот вечер на него будут обращены все взгляды, и не каждый из них будет доброжелателен. От этой мысли паника подступила к горлу. Эвелин вдруг показался себе некрасивым, неловким, неумным. А вдруг он не сумеет вести приятные беседы с этой блестящей и, без сомнений, высоко просвещённой публикой? А вдруг здесь в моде танцы, которых он не знает? Туго затянутый корсет не давал вздохнуть, сложная причёска делала голову слишком тяжёлой, и слишком много было вокруг людей, яркого света, запаха духов. Лестница казалась бесконечной, и Эвелин, уже не слушая увещеваний папы, снова схватился за перила. За спиной послышалось чуть слышное, сказанное с Марионовым северным акцентом и с беспримерным снобизмом: — Главное, ни в коем случае не падай с лестницы! Это верх неприличия. И внезапно всё закончилось. Эвелин поднялся на последнюю ступеньку и увидел Роберта. И улыбнулся, заметив костюм цвета бордо и бутоньерку, серебряно-перламутровую, точно в цвет его, Эвелинову, наряду. Роберт ответил ему радостной улыбкой и, раскланявшись с папой, предложил руку. Эвелин положил ладонь на запястье альфы и услышал его глубокий тихий голос: — Не робейте. Это ваш дом, ваши гости, ваш бал. И знаете, каждый раз, когда я вижу вас, вы заново поражаете меня своей прелестью. Эвелин поднял глаза на альфу и вдруг понял: сегодня он не может ни в чём ошибиться. Он может смеяться, шептаться, пить вино и отказывать кавалерам. И всё равно он будет самым главным омегой в этом зале и в этот вечер. А может быть, и не только в этот. У входа в бальный зал и вправду выдавали книжки. Там же приветствовал гостей и хозяин бала, дальний кузен Роберта по имени Жоселин, пухленький подвижный омега лет сорока. Его милое лицо с ямочками на щеках понравилось Эвелину и сразу внушило доверие и симпатию. По правилам этикета предполагалось, что хозяином бала должен быть сам Эвелин, но он понимал, что слишком юн и неопытен для этой роли, и оттого испытывал к Жоселину благодарность. Бальный зал поражал размерами и ярким светом сотен газовых ламп, но Эвелин уже устал поражаться. Лишь отметил надраенный до блеска паркет, бордово-белые цветочные гирлянды на стенах, застывших вдоль стен лакеев с подносами, на которых стояли бокалы и блюда с лакомствами. Роберт подал ему бокал шампанского и при этом подмигнул, как Марион. Эвелин поднёс бокал к губам и впервые в жизни ощутил вкус вина, необычный, но, пожалуй, приятный, бодрящий. К ним подходили. Кого-то представляли, с кем-то обменивались любезностями. Эвелин принимал поздравления, благодарил за комплименты и не боялся ничего, пока его рука лежала на запястье Роберта. Оркестр занял своё место, и тотчас же Жоселин впорхнул на середину зала. Несмотря на некоторую округлость фигуры, двигался он легко и изящно. — Господа, добро пожаловать в Дом Нортумбрии! Поздравим с помолвкой благородного ярла Перси и прекрасного Эвелина Вилсона! Долгих лет счастья и процветания! Когда стихли приветственные крики, Жоселин продолжил: — Предлагаю прелестным омегам проверить свои бальные книжки, первый танец начнётся с последним ударом часов! Эвелин спохватился, открыл крохотную книжку, на бархатной обложке которой было вышито золотом его имя. Все танцы оказались расписанными. В удивлении он поднял глаза на альфу. Тот лишь пожал плечами. — Жоселин подобрал вам кавалеров по своему усмотрению. Вы вправе отказаться от любого предписания, разумеется. Эвелин пробежал глазами список кавалеров. Конечно же, Роберт, уже знакомый ему ярл Саффолк, его сын молодой Тамлейн, Хастингс, Невилль, надо же! Другие имена, будто сошедшие со страниц учебников истории. Эвелин покачал головой. — Пожалуй, я не стану оскорблять этих господ отказом. Я не вижу здесь ни воров, ни убийц. — За это я не поручился бы, — заметил ярл, и оба они рассмеялись. Жоселин подал знак, и оркестр заиграл вступление. Эвелин с удивлением узнал простенький контрданс «Приятная компания». Роберт вывел его в центр зала. Крупный альфа оказался хорошим партнёром. Движения его не были изящны, как у Лорана, например, но сила рук служила опорой более надёжной. С удивлением Эвелин понял, что альфа намеренно отходит на второй план, чтобы дать блеснуть омеге. Он словно показывает его миру: смотрите, любуйтесь! И Эвелин не мог, просто не смел подвести ярла. Всё сложилось в этом танце, лёгкость и сила, изящество и веселье, а другие пары уже вышли на середину зала, закружились в простом и весёлом вихре. Следующим танцем был котильон. Снова Эвелин и Роберт были первой парой. Альфа успел шепнуть ему: «Предлагайте свои фигуры, я подхвачу!» Это было забавно, котильон был любимым танцем в пансионе, и Эвелин обрадовался неожиданному подарку. При очередном повороте он с удивлением увидел отца в паре с Марионом, у которого из тугого узла на затылке уже вырвался огненный локон. Оба выглядели до предела довольными. За котильоном последовал буланже, который Эвелин начал с Саффолком, а затем в ходе танца сменил с дюжину партнёров. К этому времени танцевальный зал был уже полон, и бал развернулся в полную мощь. В полночь подали ужин. Эвелин, раскрасневшийся и возбудившийся от танцев, вовсе не был голоден. Сервировка стола и поданные кушанья привели его в замешательство. Пришлось брать пример с жениха, чтобы выбирать правильные приборы и пользоваться ими по возможности непринуждённо. Снова, в который раз, он подумал о том, что его пансион не готовил омег для вращения в столь высоких кругах. Да, их учили танцам и музицированию, иностранным языкам, стихосложению и рисованию. Их учили варить эль и вести расходные книги. Ничто не готовило его к судьбе ярла-консорта. Другие люди будут петь для него и заботиться обо всех его нуждах. Так почему же ярл Перси выбрал именно их пансион? Есть более престижные заведения, где обучаются омеги из лучших семей. А ярлу просто нужен был омега. Любой омега определённого положения, не слишком высокого. Об этом стоило подумать — когда-нибудь, на досуге. Последние гости разъехались только под утро. Эвелин и Жоселин прощались с ними в фойе над парадной лестницей. Весёлая праздничная энергия покинула Эвелина, сменившись тяжёлой, опустошающей усталостью. Бальные туфельки, невесомые в начале вечера, превратились в орудие пытки. Он чувствовал, как струйки пота стекают вдоль позвоночника, и знал, что и корсет, и сорочка тонкого шёлка промокли насквозь. Тогда Эвелин впервые по-настоящему осознал идею, которую пытались внушить воспитанникам в пансионе: быть омегой трудно. Это трудно — улыбаться малознакомым людям, когда от усталости темнеет в глазах, отвечать на комплименты, благодарить за поздравления, изображать радость, оставаться прелестным, скромным, общительным, изысканно вежливым, когда больше всего хочется сбросить ужасные туфли и свернуться клубочком прямо на прохладных мраморных плитах фойе. Он справился великолепно. Так сказал ему милейший Жоселин, с отъездом последних гостей сразу постаревший на десять лет. К счастью, для Вилсонов и Мариона приготовили покои в Доме Нортумбрии. Папа улучил минуту и, поправляя Эвелину причёску, прошептал: —Теперь ваша помолвка окончательна. Жених может предъявить право… Ты, конечно, знаешь этот обычай. Соберись. Всё зависит от тебя. Лакей в ливрее Дома проводил Эвелина в его апартаменты. В тот момент, когда дверь закрылась за его спиной, юноша рухнул в кресло, совершенно обессиленный. Он не замечал роскошного убранства комнат, драгоценных гобеленов, старинных картин, серебряных канделябров, изящной мебели. Конечно, он помнил об этом обычае, хотя и считал его вышедшим из употребления. Жених-альфа имел право провести ночь с женихом-омегой, и тот не мог ему отказать. Познав омегу, альфа мог отказаться от помолвки по причине карнальной несовместимости. Разумеется, омега при этом оставался обесчещенным и поруганным, без шансов на замужество. Эвелин закрыл лицо руками. Он услышал, как открылась дверь, как приблизились по ковру неспешные шаги. Почувствовал запах альфы. Значит, ярл решил воспользоваться старым обычаем. Сейчас альфа возьмёт его. Никогда ещё эта мысль не была Эвелину настолько противна. Вдруг он почувствовал лёгкое прикосновение к голени, а в следующее мгновение бальная туфелька исчезла с его ноги. Эвелин открыл глаза. Роберт стоял на коленях перед его креслом и развязывал порядком помятый бант у него под коленом. За лентой последовал чулок, и Эвелин с облегчением пошевелил пальцами. — Я могу раздеться сам, — сказал он насторожённо. Альфа не поднял глаз. Он занимался второй туфлей. Эвелин смотрел, как осторожно распускает Роберт шнуровку его гульфика, как, не прикасаясь к телу, стягивает штаны. Желание не зарождалось, горечью в горле оседала обречённость. Он не имеет права отказать своему альфе. Взяв за талию, Роберт легко поднял его на ноги. Деловито расстегнул крючки камзола, полетела на пол серебристая тафта. За ней последовала тонкая сорочка. Роберт зашёл ему за спину и принялся развязывать шнуровку корсета. Впервые за всю ночь Эвелин вздохнул полной грудью. В одних тонких панталонах он стоял перед альфой, чувствуя прохладу влажной от пота кожей. Он уже начал дрожать, когда Роберт натянул на него ночную рубашку. Потом взял его лицо в ладони и очень осторожно, едва касаясь губами, поцеловал. — Без посторонней помощи вы не смогли бы расшнуровать корсет, — проговорил он негромко. И повернулся прочь. — Спокойной ночи! — крикнул Эвелин альфе вслед, но дверь за ним уже закрылась.