Альфы Эвелина

Дни после свадьбы запомнились Эвелину лишь отдельными отрывками. Он проснулся среди ночи, сгорая от жара и жажды, полубезумный от желания, выворачивавшего наизнанку. В затуманенном мозгу промелькнул смертельный ужас: он болен, отравлен, умирает. Но более опытный супруг всё понял правильно. Он не стал тратить времени на утешения и уговоры, на прелюдии и ласки, просто перевернул дрожащего омегу на живот, прижал к простыням, впился зубами в загривок, вошёл в него одним движением, и сильным, и плавным. Роберт и был главным из того, что запомнил Эвелин в эти дни. Его сильные руки на бёдрах. Его губы, жадно и ласково охватившие плоть. Его низкий голос, хриплое дыхание, тихие стоны. Однажды Роберт подхватил Эвелина и усадил себе на бёдра. Ведомый инстинктом, омега двинулся, совмещая их тела, впуская в себя горячую напряжённую плоть. В упоении внезапно приобретённой власти он смотрел на распростёртого на постели Роберта, на его широкие плечи, крепкую шею с выступающими венами, на приоткрытые губы, на густые опущенные ресницы, на тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, и не думал даже, а осознавал каким-то другим образом, что прекраснее его альфы нет существа на свете, и никого нет ближе, дороже, желаннее… Он помнил мучительное желание и сменяющее его чувство наполненности, и остро-сладкие судороги наслаждения, пронизывающие тело от макушки до пяток, и яркие вспышки под опущенными веками, белые, и алые, и золотые. Помнил мягкое тепло воды в ванне, приятную прохладу простыней и свежую горчинку питья — лимон, ромашка, мята? Так прошло четыре дня. Утром пятого он проснулся слабым, будто после долгой болезни, но почти вернувшим себе способность соображать. Почувствовал голод. Ему подали бульон и гренки. Потом пришёл Роберт, выгнал слуг, забрался в постель. Они полежали обнявшись, незаметно перешли к медленным и ласковым поцелуям, и соитие получилось таким же, нежным и неторопливым, почти сонным. — Больно… — вздохнул Эвелин, когда уже всё кончилось. — Неудивительно, — усмехнулся Роберт. — После всего, что у нас было… Эвелин устроился на плече альфы, вдохнул его запах, такой знакомый. Роберт неожиданно спросил: — Я повязал тебя, и не один раз. Ты хотел бы ребёнка? Эвелин задумался, лишь отметив вульгарное слово «повязал», которое никогда бы не одобрил папа. — Не знаю, — ответил он честно. — Мне бы хотелось немного привыкнуть к новому положению. Может быть, посмотреть мир… Ты огорчён? — Нет, — усмехнулся Роберт и клюнул его в кончик носа быстрым поцелуем. — Ты ведь и сам ещё ребёнок. Можешь спросить у Алисона, как поступить. Он давно ещё сообщил, что не намерен плодить бастардов. — Нет! — вскинулся Эвелин. — Ни за что! Если даст бог дитя, значит так тому и быть! — Хорошо, — ответил Роберт примирительно. — Я буду счастлив, когда ты захочешь подарить мне сына. Мне нужен наследник, но появится он через девять месяцев или через девять лет, мне всё равно. Как ты захочешь, милый. К обеду Эвелин встал с постели. Одетый в домашний халат, он пил чай в гостиной, когда услышал за дверью короткую перепалку. — Его светлость никого не принимает! — Мне можно! С этими словами в гостиную ввалился Марион, одетый в охотничий костюм — чёрный редингот, светлые бриджи и рубашку с шейным платком. Взглянув на Эвелина, сообщил: — Ты жутко выглядишь. Прямо как с креста снятый. Сел в кресло напротив, вытянув непомерно длинные ноги в высоких сапогах с отворотами, бросил на стол перчатки. Стащил с тарелки черничный кекс. Пояснил: — Охотился на лис с Митчелом. Я держусь в седле не хуже его. Эвелин с грустью отметил, что между ними возникло расстояние, которого не было прежде. И дело вовсе не в сословном различии, просто замужество изменило слишком многое. Изменило прежде всего самого Эвелина. Просто он повзрослел… — Знаешь, — сказал он задумчиво, — омежий недуг до замужества — детские игрушки. Так, лёгкий насморк в сравнении с чумой. — Что-то замуж совсем не хочется, — обронил Марион. А Эвелин подумал, что с другом не согласен. Что это тёплое, нестройное, трепещущее, как пташка в ладони, это странное чувство где-то в самом сердце его омежьего естества рождено супружеством, что оно и есть Роберт, их нерождённые дети и то, что они делали в постели и что, несомненно, станут делать снова. Нет, он не променял бы своего супружества на какую-то лисью охоту, а омежий недуг можно пережить. Но Мариону этого, конечно, не объяснить. Пережил, конечно. К тому же оказалось, что положение ярла-консорта обязывает. Этикет предписывал оповестить определённый круг друзей и родственников о свершившемся бракосочетании. Имена и адреса предоставил бесценный Алисон, но писать надлежало именно Эвелину, собственной рукой. В будуаре располагалось изящное бюро красного дерева с бронзовыми завитушками и дорогими письменными принадлежностями, но находиться в розовом кошмаре было, разумеется, невозможно. Это напомнило друзьям о плане реконструкции и повлекло их в мастерскую. День выдался облачным, но приятным, солнце матово просвечивало через неплотные облака и заливало мастерскую ровным сиянием. Алисон прикрепил лист плотной бумаги на большой мольберт, раскрыл плоский деревянный ящик с красками. — Какие тона предпочтёт ваша светлость для будуара? Примите во внимание, что там нет окна… — Светлая пастель, — проговорил Эвелин, рассуждая вслух. — Слоновая кость, оливковый, кремовый. В тонкой руке Алисона оказалась кисть, и Эвелин поневоле залюбовался изяществом его движений. На листе появились лёгкие штрихи всех оттенков оливкового, от тёмной глухой зелени до прозрачного тёплого бежевого цвета с чуть заметной прозеленью. Рядом расцвели медовые, бежевые, кремовые лепестки. — Я хочу сохранить бюро, — вспомнил Эвелин. — Может быть, внести в палитру что-нибудь сочетающееся? Бумагу украсили шоколадные и красновато-коричневые завитки. Эвелин сделал выбор. — Кресла в гостиной, — напомнил Марион, рассматривая картины на стенах. — Бежевый и кремовый! — объявил Эвелин. Об этом немного поспорили. Эвелин, помня белое с золотом великолепие гостиной, пожелал узор из листьев, тогда как Алисон предложил заказать обивку в полоску. — Можно совместить, — согласился он на компромисс, покусывая кончик кисти. И тотчас на бумаге возникла гирлянда нежных бежево-кремовых, изящно переплётенных листьев, обрамлённая узкими полосками коричневого, шоколадного и терракотового цвета. — Великолепно! — признал Эвелин. — Да, это что-то, — заявил откуда-то из угла Марион, не заинтересовавшийся вознёй с красками. Он рассматривал пейзаж, на котором тонкие ветви ивы с резными листьями касались поверхности пруда. Эвелин подошёл ближе и замер, очарованный полупрозрачной водной гладью, тронутыми первой ржавчиной листьями кувшинки и золотым кленовым листом, изящно изогнувшимся и наполовину скрытым водой. Картина дышала покоем ранней осени и лёгкой грустью. — Кому принадлежит эта картина? — спросил он Алисона. — Я хотел бы видеть её в гостиной над камином. — О, этот пустяк… — небрежно бросил Алисон. — Право же, он не стоит внимания вашей светлости. Я написал этот пейзаж прошлой осенью и тотчас же позабыл о нём. Похоже, он не лукавил. Картина стояла на полу в плохо освещённом углу. — Пожалуйста, Алисон, покажите мне ваши работы, — обратился к нему Эвелин. — Если вы позволите, я хотел бы заменить ими все те ужасные натюрморты в столовой и пастушек в гостиной. — Как будет угодно вашей светлости, — пожал прямыми плечами Алисон, слегка порозовев щеками. Картины были отобраны. Три пейзажа, излучающие тихий покой, ласковый свет и чуть заметную задумчивую грусть. Букет увядающих тюльпанов, тусклая бронза старинной вазы, причудливо изогнутые лепестки на тяжёлых складках тёмного бархата. Одинокий фонарь на заснеженной аллее, отблески тёплого света, тающие на тронутых инеем ветвях. Эвелин заговорил не сразу. Чувство, прежде не испытанное, эхо чужих эмоций, перехватило его горло. — Алисон… Вы настоящий талант. Благодарю вас за этот подарок, поистине королевский. Вы позволите мне открыть имя художника, если гости замка им заинтересуются? В чём я не сомневаюсь… — Как будет угодно вашей светлости, — отозвался Алисон, пряча улыбку в углах тонких губ. — И вот ещё что, Алисон, — добавил Эвелин, почти сожалея о своем мгновенном импульсе, — зовите меня по имени, когда мы одни. Алисон пообещал заказать ткани на обивку кресел и всё необходимое для преобразования будуара. А Эвелин забрал письменные принадлежности и перенёс их в библиотеку на массивное бюро с двумя тумбами и столешницей, обитой зелёным сукном. Предстояло написать около сотни писем. С текстом затруднений не возникло. С улыбкой довольной и даже горделивой выводил он аккуратные строки: «Эвелин Перси, урождённый Вилсон, честь имеет сообщить о вступлении в брак с его светлостью Робертом Перси, ярлом Нортумберленд. Алник, двенадцатое февраля, 1882». Над подписью пришлось подумать. Заученное в пансионе «Честь имею оставаться вашим преданнейшим слугой» теперь подходило лишь для письма королеве. После некоторого размышления Эвелин остановился на вежливом, но нейтральном: «С глубоким уважением, преданный вам ярл-консорт Перси». И это тоже радовало его взгляд. Обращения также разнились в зависимости от получателя. Сначала родителям: «Многоуважаемый господин мой отец и досточтимый папа…» Милому кузену Роберта, оказавшему такую помощь на балу в Доме Нортумбрии: «Дорогой и нежно любимый лорд Жоселин…» Боже мой, подумать только, самой королеве! «Ваше королевское величество…» Пожилому дядюшке в Хоунслоу: «Ваша светлость, достопочтенный лорд Матильд…» В Бамбург, вассалам, попроще: «Дорогой лорд Фостер…» За первый день Эвелин осилил лишь два десятка писем. Во второй — три с половиной. К вечеру третьего дня с письмами было покончено. Роберт нашёл его в библиотеке, увёл ужинать в свои апартаменты и оставил на ночь. Он был нежен и нетороплив, и Эвелину было любопытно принимать его ласки не в пылу омежьего безумия, а осознавая, как отвечает его тело на поцелуи и прикосновения, как медленно зарождается в груди тепло, охватывает живот и бёдра, как, увлажняясь, мягко пульсирует тайное отверстие… Как от места, где сливаются их тела, корнями огненного дерева прорастают ветвистые молнии наслаждения, охватывают бёдра, грудь, шею, превращая всё тело в пылающий костёр. Как гаснет огонь, оставляя после себя блаженную истому, похожую на подёрнутые золой угли. И наконец — темнота, тишина, покой. Голос Роберта в темноте: — Томпсон отошлёт письма. Поспи завтра подольше. Эвелин лишь вздохнул, устраиваясь поудобнее: — Нет, еду утром на охоту. На лис. Марион был очень настойчив. Не желаешь присоединиться? — Не могу. У меня будут посетители. Пошлю с тобой Давенкура. Эвелин вспомнил о своих обязанностях, ведь он теперь хозяин Алника, омега-господин, как говорят слуги. — Они останутся в замке? Надо ли распорядиться об ужине и комнатах? В голосе Роберта прозвучала явная недоброжелательность: — Исключено. Если мне повезёт, они уедут ещё до обеда. Эвелину жалко стало супруга, удручённого неприятными обязательствами. В полусне он едва дотянулся до лица альфы, коротко поцеловал куда-то в угол челюсти. Нет, всё же хорошо в замужестве…