Альфы Эвелина

Неяркий свет зимнего дня сочится сквозь узкие окна, но в капелле сумрачно и холодно. Эвелин стоит на коленях перед алтарём. Стоять удобно: под коленями скамеечка с мягкой обивкой, сложенные в молитве руки покоятся на круглых перильцах. Голос капеллана звучит негромко и монотонно, в нём домашняя камерность и нестрогая отеческая назидательность. Эвелин не разбирает слов проповеди. Будто он в тихий летний день задремал на берегу лесного ручья, чей доверчивый шёпот тает в неподвижном воздухе, не задевая сознания. Полусонное забвение длится некоторое время, пока вдруг внезапно осознанный смысл проповеди не поражает Эвелина. Разве он не намерен хранить супругу верность, поддерживать его и в благополучии, и в годину испытаний, разве не хочет он быть ему верным товарищем, опорой и утешением? Разве не будет покорным воле своего альфы? Зачем же эти назидания? Он вскидывает голову и глядит в глаза капеллану. Священник встречается взглядом с будущим ярлом-консортом. Проповедь заканчивается едва ли не на полуслове. Целуя перстень капеллана, Эвелин помимо воли замечает скромный рубин. Его сапфир не в пример роскошнее. Он решает носить его, не снимая. В колоннаде морозный воздух перехватывает дыхание. Заботливый Молли набрасывает на плечи Эвелина меховую пелерину. — Настоящая зима наступила, ваша светлость, — говорит слуга весело. Щёки его горят от мороза. — У вас в Лондоне такого не бывает! Эвелин улыбается милому Молли, удивляется его живой непосредственности и радуется, что в слуги ему достался этот простодушный омега, а не вышколенный породистый Алисон. Внезапно на глаза наворачиваются слёзы. Эвелин сглатывает комок в горле. Он чувствует себя очень хрупким, будто бокал тончайшего хрусталя с паутинной трещинкой на дне. — Угодно ли вашей светлости переодеться перед подарками? — спрашивает Молли. — А надо?.. — с трудом произносит Эвелин. — Как будет угодно вашей… — Понятно. Тогда не нужно. В гостиной подали чай. Он восхитительно горячий. Эвелин греет замёрзшие руки о чашку тонкого фарфора. На чашке узор из розовых бутонов и фиалок. Эвелин всматривается в него, впервые замечая его искусную простоту. За завтраком он смог осилить только половинку гренка. Сейчас овсяные лепёшки, пышные булочки и пончики с малиновым джемом кажутся ему восхитительными, но он знает, что не сможет проглотить ни кусочка. Зато Марион ест за двоих и несёт какую-то чепуху о том, как в пансионе они варили клубничное варенье. Эвелин не слушает его. Входит Алисон с большой корзиной в руках. Он достает из корзины свёрток, изящно перевязанный розовой шёлковой ленточкой. — Я позволил себе составить подарок для каждого слуги-омеги. Здесь сладости, шиллинг серебром и серебряная же брошь. Эвелин видит брошь — простенькую, но милую вещицу в виде цветка лилии в переплетённых руках. Алисон продолжает: — Каждый из слуг подарит вам свой собственный подарок. Означенный шиллинг должен окупить расходы на подарок, если таковые случатся. — Благодарю, Алисон, это весьма предусмотрительно. Эвелин недоумевает, как в такой день можно думать о подобной ерунде. Он благодарен, что думать приходится не ему. Слуги ждут в большом холле, похожем на центральный неф Вестминстера. Их три или четыре дюжины. Они выстроились вдоль стены, сплошная шеренга одетых в одинаковые бежевые костюмы омег — молодых и зрелых, тощих и полных, но с одинаковым выражением лица, с каким дети глядят на наряженную ёлку. Эвелин вдруг понимает, что на плечах этих людей покоится громада Алника. Они — за каждой дверной ручкой, надраенной до блеска, за каждой белоснежной скатертью, за каждым искусно составленным букетом на угловом столике. Он спрашивает Алисона: — Здесь все? Все слуги замка? — Нет, только омеги. И только занятые на внутренних работах. Эвелин не слишком понимает, что это значит, но кивает всё одно. Он начинает движение вдоль шеренги, за ним следует Молли с корзинкой. Эвелин достаёт из корзинки подарок, вручает слуге, слушает слова поздравления, произносит слова благодарности и улыбается в ответ. — Дай Бог вашей светлости радости и здоровья… — Благодарю… — Да пошлёт вам Господь много лет процветания… — Благодарю… — От души: омега-господин в доме — радость в доме! — Спасибо, очень мило… — Счастья вашей светлости, может я ещё ваших детишек покачаю… — Спасибо, надеюсь на это… Почему все называют его «ваша светлость»? Ведь он ещё не… Из холла они выходят во внутренний двор. Там холодно, снежно, тускло-бело. Низкие тучи лежат на зубцах башен. Эвелин вдруг пугается: а вдруг счастья не будет, детей не будет, радости не будет и в помине! Снова слёзы на глазах, быть может от мороза? Он не видел сегодня Роберта, говорят, что это не к добру — видеть жениха до венчания, но Эвелин почему-то знает: только Роберт может помочь ему, только он поймёт и утешит… От ярла теперь зависит его жизнь, но, быть может, он будет добр к Эвелину? В столовой накрыт холодный ланч. Эвелин заставляет себя попробовать всего понемногу: заливную сёмгу, гусиный паштет с каперсами, ломтик пирога, крылышко куропатки. Всё очень вкусно. Он не уверен, что сможет удержать эти лакомства, они стоят слишком близко к горлу. Подарки от близких. Ожидаемый набор серебряных вилок от Астина, персидская шаль от Молли, от Мариона — маленький ножик в кожаных ножнах, сделанных своей рукой и оттого немного кривоватых. Удивил Алисон, преподнёсший старый, довольно потрёпанный молитвенник. Он пояснил: — Этот молитвенник принадлежал королеве Анне. Эвелин только ахнул: — Я не могу принять, ему место в музее! Алисон сдержанно улыбнулся в ответ. — Пустяки. Королева слыла набожной особой, у неё было несколько молитвенников. Его укладывают в постель. Говорят: «Сегодня будет очень длинный и трудный день, вашей светлости нужно отдохнуть». Он отсылает всех прочь, уверенный, что не сможет сомкнуть глаз. Молли опускает тяжёлые портьеры, спальня погружается во тьму. Эвелин чувствует прохладный шёлк подушки, приятную тяжесть одеяла и проваливается в сон, как в болотную трясину. Ему снится, что он блуждает по тёмным каменным лабиринтам. Он знает, что должен спешить, что время, отмеренное ему, заканчивается, но дорога ему незнакома, и что же должен он совершить в конце этого пути? Лишь ясно ему, что всех их ждёт большая и страшная беда и лишь он один мог бы её предотвратить, будь он умнее, смелее, опытнее! Будь он одним из тех омег, о приключениях которых украдкой читали в пансионе, пряча под подушкой тонкие книжки с загнувшимися страницами и потёртыми переплётами… Но каменные коридоры заканчиваются крутыми лестницами с опасными неровными ступенями, тупиками, из которых нет выхода, и горечью во рту оседает чувство неизбежной беды… Его будят, когда за окнами уже наливается свинцом ранний зимний вечер. Ему приготовили ванну, изумительно горячую, с горой душистой пены. Ему прислуживает омега, которого он впервые увидел сегодня в холле: крупный, рослый, широкоплечий. Его сильные руки необычайно нежны. Эвелин чувствует себя маленьким ребёнком. Кожа горит, отполированная до блеска, просушенные волосы подняты и уложены на макушке. Бельё тончайшего шёлка, никогда прежде не надёванное, прибережённое именно для этого случая. Белоснежный корсет, тоже новый, затягивается с хрустом. Эвелин поднимает руку: — Не так туго! Ему подчиняются, кто бы мог подумать?.. Натягиваются на ноги тонкие шёлковые чулки, ажурная кружевная подвязка охватывает бедро. Ложится на плечи платье старинного покроя и превращает Эвелина в омегу средневековых преданий, в даму с горностаем с музейного гобелена. Его сажают за столик с зеркалом, касаются щёк пуховкой. За этим Эвелин следит строго: никакой вульгарности, никаких ярких красок! Его опасения напрасны. Лицо изысканно бледно, румяна лишь слегка подчёркивают скулы, розовые губы поблёскивают перламутром. Волосы расчёсывают так долго, что они становятся похожими на золотистую шёлковую пряжу. Приносят сапфиры. Цепь тяжело ложится на грудь. Серьги так длинны, что почти касаются плеч. Браслет явно велик, он падает на запястье. Лишь кольцо как будто сделано специально для него. Эвелина бьёт дрожь. Ему снова холодно. Прозрачная вуаль закрепляется на голове лёгким венком из флёрдоранжа. Сквозь тонкую ткань весь мир мерцает серебром. Это красиво и неестественно. В серебряном мареве появляется Марион. На нём тот же фисташковый костюм, в котором он был на балу, волосы убраны в высокую сложную причёску. Эвелин улыбается другу. Тот отвечает с весёлостью, которая кажется наигранной: — Я прямо тебя не узнаю. Отзовись, это и вправду ты — там, под этим всем? Эвелин хихикает, тихий и нерешительный звук тонет в торжественном молчании собравшихся для важного и ответственного дела людей. — Пора, — командует Астин. Он непривычно строг и официален в нарядном камзоле василькового цвета. — Нет, — возражает Алисон. Этот по обыкновению холоден и собран. В тёмно-красном костюме он похож на полководца. — За нами придут. — Не за нами, а за его светлостью, — неожиданно поправляет его Астин. — За его светлостью, — соглашается Алисон. Осторожно, чтобы не помять наряда, Эвелин садится на пуфик у туалетного столика. Больше всего ему хочется стащить с себя все эти побрякушки и тряпки, забраться под одеяло, спрятаться, заснуть, не видеть, не слышать… Марион о чём-то переговаривается с Астином, Алисон вполголоса отдает распоряжения Молли и Ленни, и только он, Эвелин, являясь центром события, исключён из общих забот. Он — красивая кукла, которую так забавно наряжать. Он — фигура на носу корабля, без которой вполне можно обойтись в плавании. К счастью, ожидание не затягивается. В гардеробную заглядывает лакей, Молли и Ленни с шумом его выгоняют. Алисон даёт Эвелину небольшой букет из лилий и белых роз. Лилии пахнут удушающе сладко. Пора. В гостиной их встречает сэр Монтборо, уже знакомый по путешествию. Он заметно взволнован, но пытается держать себя в руках. Обращается к Эвелину с чрезмерной старомодной почтительностью: — Ваша милость, его светлость предложил мне вести вас к алтарю. Вы окажете мне большую честь и доставите огромное удовольствие, если соблаговолите дать на то своё согласие. Эвелину впервые за многие дни недостаёт родителей. Это отец должен был вести его к алтарю, а не этот едва знакомый альфа! — Я польщён и обрадован решением его светлости, — отвечает Эвелин и подаёт альфе руку. Они выходят в коридор. Эвелин не узнаёт замка. Откуда-то появились высокие канделябры, цветочные гирлянды, ковровые дорожки. Повсюду нарядные слуги, каждый коридор залит светом. Альфа, видимо, смущён оказанной ему честью. Ему хочется объясниться. — Видите ли, ваша милость, я ведь давний друг его светлости. Знаю его с рождения, учил его фехтованию, верховой езде. Был с ним во многих кампаниях, на войне возникает особая дружба… Эвелин рад разговору. Он отвлекает. — Надеюсь, сэр, что ваша дружба с его светлостью станет залогом вашего расположения ко мне. Монтборо горячо заверяет в своём глубочайшем почтении. Он трогателен и немного смешон. В капелле светло как днём. Довольно много людей. Как только Эвелин и Монтборо ступают на ковровую дорожку, раздаются резкие звуки волынки. Эвелин удивлён, он ожидал орган. У алтаря стоит Роберт. Рядом — сэр Давенкур. Они приближаются очень медленно. Кажется Эвелину, что проходит несколько часов, прежде чем они достигают алтаря. Но вот, наконец, он стоит перед своим женихом. Роберт поднимает вуаль с его лица. Ярл ослеплён. Эвелин понимает это совершенно точно, и это понимание наполняет его гордостью и благодарностью. Снова слёзы подступают совсем близко, но это уже другие слёзы. Торжественно звучит голос капеллана: — Волей Господа нашего и по лицензии её величества я облечён правом заключить этот брак. Пользуясь этой возможностью, я желаю вам счастья в будущей совместной жизни. Эвелин улыбается растерянно. Роберт больше не глядит на него. Теперь они оба обращены к капеллану. Тот произносит слова, сказанные тысячи раз, обращённые к тысячам альф и омег. — Роберт Перси, ярл Нортумберленд, подтверждаете ли вы… Эвелин слышит твёрдое «да!», прозвучавшее слишком резко, как команда над полем боя. А потом вдруг возникает пауза, и Эвелин в панике понимает, что прослушал обращённый к нему вопрос и сейчас все ждут его ответа. Он спохватывается и произносит торопливо: — Да! И слышит, как люди в капелле переводят дыхание. Роберт выдыхает коротко и резко. Капеллан читает краткую молитву. Это даёт Эвелину время сосредоточиться, вспомнить, где он находится и почему. И клятву Роберта он слышит уже вполне осознанно. Она немногословна и формальна. — Я призываю всех, здесь собравшихся, в свидетели тому, что я, Роберт Перси, беру в супруги тебя, Эвелин Вилсон. Я клянусь любить тебя, заботиться о тебе и уважать тебя до конца жизни. В тишине старой капеллы, в присутствии людей, ему не знакомых, на изломе судьбы повторяет Эвелин слова клятвы. И вдруг, движимый неведомой силой, добавляет: — Клянусь быть тебе покорным супругом, чтить тебя и дорожить твоей честью превыше своей. Роберт поворачивается к нему. Он взволнован и оттого кажется моложе своих лет. — Прими это кольцо как символ моей любви. Кольцо очень простое, узкая золотая полоска. Оно приходится впору. Кажется Эвелину, что оно принадлежало ему всегда. Он слышит голос капеллана, и радость в нём, и гордость: — Господа, Роберт Перси и Эвелин Вилсон поклялись в нашем присутствии и перед ликом Господним, что они желают жить в любви и согласии в законном браке, заключённом на земле и на небесах! Роберт и Эвелин, я счастлив и горд объявить вас супругами! В радостных криках, наполнивших старинную капеллу, ярл Перси берёт за плечи своего законного супруга, склоняется к нему и целует в губы, тепло и нежно. Пол ускользает из-под ног Эвелина. Он вынужден ухватиться за рукав Роберта, чтобы удержаться на ногах. Капеллан раскрывает перед ними приходскую книгу. Запись уже сделана, остаётся только поставить подписи. Рука Эвелина дрожит, строчки расплываются. Сердце бьётся так сильно, что становится трудно дышать. Следом за ними в книге расписываются сэр Давенкур и Марион. …Всё уже закончено. Под руку с супругом Эвелин идёт по проходу между скамьями. Здесь всё пристойно, но за дверями капеллы стоят слуги. Они ведут себя как на деревенской свадьбе, кричат и бросают под ноги ржаные зёрна, медные монеты, лепестки цветов. Роберт грозится: — Велю завтра всех сечь на конюшне! Но он смеётся, и никто его, конечно, не боится. Большая столовая залита ярким светом. Она тонет в цветах и венках из еловых веток, перевитых лентами. Стол накрыт всего на дюжину гостей, он теряется в огромном помещении и кажется слишком маленьким. Роберт читает мысли супруга: — Весной, когда приедут ваши родители, мы дадим бал в вашу честь. Едва ли здесь будет меньше двухсот гостей. На галерее разместились музыканты. Как только гости занимают свои места, начинает звучать негромкая приятная музыка. Эвелин узнаёт Шопена, «Весенний вальс». Он и сам может играть эту пьесу на фортепьяно, хоть и не так искусно. Подают первую перемену блюд. Эвелин уверен, что не сможет проглотить ни куска, но, к огромному своему удивлению, отдаёт должное нежному суфле из куропатки. Блюда сменяют друг друга. Роберт касается его руки, и Эвелин вдруг понимает, что его супруг полон нетерпения и думает лишь о том, что предстоит им после банкета. И он перестаёт чувствовать вкус еды, зато выпивает целый бокал вина. Замечает лишь огромного белого лебедя, торжественно внесённого Кирстеном и водружённого перед новобрачными. Лебедь покрыт настоящими перьями, на голове у него золотая корона, а на груди — герб Перси, и Эвелин не представляет, как можно считать это творение чем-то съедобным. Но оказывается, это традиционное для Алника блюдо. Под одобрительные возгласы Роберт вспарывает спину гордой птицы и кладёт на тарелку Эвелина желе из орехов, долек апельсина, каких-то трав и кусочков нежного, почти прозрачного мяса. Слуги проворно наполняют тарелки гостей. После такого сюрприза пятиярусный торт с кремовыми розами и лилиями уже не кажется удивительным. Эвелин понимает, что слишком много выпил, да и есть следовало бы поменьше. А может быть, его тошнит от волнения. Ведь он тоже ни на секунду не забывает о том, что предстоит ему ночью. И наконец этот миг настаёт. Роберт благодарит гостей за тёплые поздравления и подаёт руку Эвелину. Они поднимаются по лестнице, идут по ярко освещённому коридору. В гостиной их встречают Стэн и Молли. Роберт усаживается в кресло. Молли ведёт Эвелина в спальню. Они оба молчат. Молли помогает Эвелину раздеться. Проводит по коже мягкой губкой с едва ощутимым ароматом. Эвелин надевает ночную рубашку тонкого батиста с нежной вышивкой на груди. Ложится в постель. — Благослови вас Господь, ваша светлость, — тихо говорит Молли, проворно подхватывает вещи и исчезает за дверью гардеробной. Эвелин слышит приглушённые голоса, доносящиеся из гостиной. Ему трудно дышать, от страха перехватило горло. Он боится не боли… Нет, конечно, боли он тоже боится, но сильнее страх не справиться, не суметь, не быть желанным. Опозориться, вызвать гнев, брезгливость, господи, да что угодно! Ну почему он так юн, так неопытен! Почему о том, что происходит между альфой и омегой, он знает только из тех самых запретных книг, в которых всё стыдно и неясно, всё — «ложе страсти», «остриё желания», «нераскрывшийся бутон наслаждения» — ужас и пошлость! В дверь коротко стучат. Роберт входит, не дожидаясь ответа. На нём халат из тёмного бархата с атласными отворотами. Эвелин удивляется: он переоделся в гостиной?.. У кровати Роберт сбрасывает халат, Эвелин видит его широкую грудь, поросшую тёмными волосами. Роберт отворачивает одеяло, опускается рядом с ним на кровать, перина проседает под тяжестью крупного тела. Он совсем рядом. Эвелин чувствует его тепло, его запах кружит голову. Эвелину хочется, чтобы всё уже произошло, чтобы всё поскорее закончилось. Но Роберт не спешит. Он касается подбородка Эвелина, очерчивает овал его лица. У него горячие и шершавые пальцы. Эвелин шумно вздыхает и тотчас же ощущает губы Роберта на своих. Поцелуй длится, он томительно нетороплив. Ладонь Роберта поглаживает его бедро, поднимает тонкую ткань сорочки, и вот уже горячие руки скользят по коже, ложатся на ягодицы, пальцы будто случайно касаются тайного отверстия. Тело Эвелина пронизывает уже знакомая судорога, но теперь она кажется болезненной. Эвелин инстинктивно отстраняется, мычит сквозь крепко стиснутые губы. Роберт размыкает объятия. Эвелин закрывает глаза. Вот сейчас его альфа, его супруг покинет его, и это будет облегчением и позором ни с чем не сравнимым! Но тёплые ладони охватывают его ступню. Эвелин распахивает глаза, приподнимается на локтях. И видит ярла Перси у своих ног. Видит его тёмную макушку и широкие плечи. Чувствует, как влажные губы касаются косточки на щиколотке, подъема ноги, голени. Влажные прикосновения поднимаются выше, обжигают колени, внутреннюю поверхность бёдер. Его колени широко раздвинуты, Роберт совсем рядом, он поднимается всё выше, целует живот, грудь, шею. Эвелин чувствует, как широкие ладони подхватывают его, раскрывают, как горячее и влажное касается тайного отверстия. Он понимает, что момент настал. Дальнейшее сопротивление бесполезно и постыдно. Он вытерпит всё, он сможет, он должен. Его зубы намертво сцеплены, глаза крепко закрыты, прохладные слёзы бегут по вискам. Ну скорей же! Хриплый вздох, короткий поцелуй, и его альфа отстраняется. Голос совсем рядом, теплом у виска: — Нет, так не годится. Помнишь Церемонию? О, он помнит! Страх, стыд, неудержимое желание. Жар обжигает щёки, приятной тяжестью разливается между бёдер. Сильные руки подхватывают, поддерживают. Он становится на колени, хватается за спинку кровати. Деревянные резные завитушки впиваются в ладони, но ему уже всё равно. Как Роберт, невидимый голос за спиной, сказал тогда — «прогнитесь и разведите колени пошире»? Всё тело его пульсирует, тело его — лёд и огонь, жажда и боль, и чужое желание наполняет Эвелина и сливается с его собственным. Эвелин кричит. Всё в этом крике: разрывающее желание, боль и страсть, тайные мечты и нерождённые дети, и жажда счастья, и покорность, и победа. И то, о чём молчат запретные омежьи книжки в потёртых переплётах