Альфы Эвелина

— Нет, ты со мной не поедешь, Мари, этот разговор окончен! — крикнул Эвелин, хлопнув ладонью по столу. Жалобно зазвенел тонкий фарфор, нарциссы в вазе испуганно закивали белыми шляпками. — Ты не можешь мне приказывать, — угрюмо отозвался Марион. — Я тебе не вассал. — И это решаемо! — в запале парировал Эвелин. — Мне обратиться к барону Хестену? Помолчали. Едва обнаружив письма, Эвелин решил ехать в Лондон, со всей возможной поспешностью и незамедлительно. Поездку следовало держать в тайне, насколько возможно. Яркая внешность Мариона в сочетании с буйным темпераментом секретности миссии не помогала. — Пойми, ты слишком заметен, — заговорил Эвелин по-другому, тоном мягкого убеждения. — На мне никто не задержит взгляда, но тебя и увидят, и запомнят. И узнают. Признавать собственную неприметность было, пожалуй, обидно. Тем не менее Эвелин знал, что он — белокожий, светлоглазый и светловолосый — выглядит как большинство юношей Альбиона. Другое дело Марион с его огненной шевелюрой, громким голосом, веснушками, кошачьими зелёными глазами. Может, и не красавец, но всегда и повсюду головы альф, омег и бет поворачивались ему вслед… — К тому же ты можешь мне помочь, — продолжал уговоры Эвелин. — Отправишься в Бамбург с письмом к графу Фостеру, якобы сообщить о моём скором прибытии. Когда я уеду, пусть все думают, что к Фостеру. — Это имеет смысл, — подал голос Алисон. — На станции Алник лондонские поезда не останавливаются, только местные. Можно поехать в Белфорд, все решат, что вы направляетесь в Бамбург. А в Белфорде пересядем на лондонский. — Ха! — вскричал Марион, уязвлённый до глубины души. — Вот он едет с тобой, а я — нет?! Алисон надменно вскинул брови, Эвелин в раздражении всплеснул руками. — Да пойми же ты наконец, Алисон нужен мне в Лондоне, а ты — в Бамбурге! Ты хочешь мне помочь или с ума меня свести! Марион замолчал, надувшись. Алисон поднял новую тему: — Понадобятся средства. У меня есть немногим более трёхсот фунтов. Вы можете ими располагать. — Я возьму деньги у кастеляна, — ответил Эвелин. — Здесь не принято просто брать деньги, — заявил Алисон. — Вашей светлости придётся объяснить, для чего вам деньги, сэр Джереми занесет сумму в расходную книгу… — Я еду в Бамбург на неопределённый срок, мне нужны собственные средства. Я не могу там появиться нищим попрошайкой, зависимым от милости моего вассала! Алисон слегка пожал плечами. — В Бамбурге деньги вам не понадобятся. Впрочем, как вашей светлости будет угодно… Эвелин закрыл лицо ладонями. Через плотно сжатые губы вырвался то ли стон, то ли сдавленный крик. Всё раздражало его в эти дни, всё сводило с ума! Упрямство Мариона, снисходительность Алисона, но самое главное — собственная неуверенность. Он старался делать вид, что действует по разумному и верному плану, что точно просчитал все сценарии, в действительности же всё, что он придумал, — это аудиенция с королём. Он рассчитывал на честный и откровенный разговор двух омег, один из которых годился в дедушки другому, а значит, должен быть мудрым, милостивым и благородным. Эвелин сам осознавал уязвимость такой позиции, собственную наивность и граничащую с глупостью доверчивость и оттого злился на всех и вся. Первой жертвой его раздражения стал, конечно, Алисон. Полный решимости, Эвелин прижал его к стенке, в прямом и переносном смысле. — Вы хотели мне помочь? — бросил он омеге, на бесстрастном лице которого начали проступать признаки недоумения. — Устройте мне встречу с королём! Указательный палец Алисона острым ноготком упёрся в грудь Эвелина, отодвинув того на приемлемое для разговора расстояние. — Я полагаю, это возможно, — ответил он, размышляя вслух. — Вы ярл-консорт, ваш супруг арестован, ваш подданный убит. Вы не знаете, в чём обвиняется ярл, и беспокоитесь о собственной судьбе. Аудиенция с вашим сеньором и объяснима, и оправданна. — Но согласится ли его величество? — Я попрошу отца представить ваше дело. Таким образом поездка в Лондон начала приобретать реальные черты. Путешествие верхом или в карете было отвергнуто сразу как долгое и небезопасное. А для того, чтобы агенты короля или же любые враги ярла не перехватили путников в пути, полагалось соблюдать секретность. Жертвой которой и стал Марион. К вечеру того же дня весь Алник знал, что его светлость ярл-консорт принял приглашение графа Фостера и отбывает в Бамбург, где и будет гостить в течение какого-то времени. Молли, узнав, что с собой его не берут, сначала не знал, радоваться ему или обижаться, но решил всё же обидеться и собирал багаж своего господина с подчёркнутой ненавистью к каждому чулку и каждой рубашке. — Только самое необходимое, Молли! И самое скромное, — в очередной раз напомнил Эвелин, чем заслужил убийственный взгляд слуги. — Там не будет ни балов, ни приёмов. Мне не пристало веселиться, когда супруг мой в беде. Вечером он сам перебрал собранные слугой вещи. Вспомнив свой спартанский быт в пансионе, где приходилось довольствоваться тремя костюмами, отложил всё яркое, украшенное драгоценными камнями, брюссельским кружевом и золотой парчой. Сложил в дорожный саквояж лишь один наряд для аудиенции с его величеством — костюм тёмно-синего бархата со скромной вышивкой, смену белья и три батистовые рубашки. Прочие вещи скорее приличествовали слуге хорошего дома, чем вельможе: удобные башмаки, костюм прочного тёмного сукна, шерстяная пелерина, небольшая шляпа, украшенная пером неизвестной птицы. Остальные наряды, шелка, бархат, атлас, парчу, тонкие кружева, ленты, жабо, серьги и алмазные запонки — всё, без чего, по мнению Молли, не мог появиться в Бамбурге ярл-консорт, — предстояло отправить с Марионом. Утром следующего дня Мариона с неизменным Митчелом проводили в Бамбург. Две мили от замка до станции проехали красивой кавалькадой, в вагон местного поезда загрузили внушительный багаж, а также клетку с певчими птицами и пушистую комнатную собачонку. Кто же мог не поверить, что и ярл-консорт вскоре присоединится к своему близкому другу? Прощание с Марионом вышло сухим и сдержанным — друг не забыл обиды. Эвелин постарался смягчить удар: — Там в саквояже с бельём конверт, в нём — сто фунтов ассигнациями. Это тебе. — Обойдусь! — бросил непримиримый Марион. — Напиши из Бамбурга родителям, пусть они приедут за тобой, — не отставал Эвелин. — Разберусь! — отозвался друг. Так и расстались, взаимно недовольные друг другом, с обидой и недоверием, с недосказанным и непонятым. Северный апрель показал в тот день капризный свой нрав, холодный ветер обжигал щёки и ронял за шиворот мелкие капли не по-весеннему злого дождя. Казалось Эвелину, что часть его самого пропадает, исчезает в клубах паровозного пара, когда тронулся вагон поезда и, набирая скорость, унёс вдаль его единственного друга. А Эвелин остался. Остался один в окружении чужих ему людей, которым он не мог верить и обойтись без которых не мог. Собственный отъезд, а вернее бегство, случился на третий день. Личный вагон ярла Перси остался в Лондоне, и не было ничего удивительного в том, что ярл-консорт отправляется в Бамбург местным поездом. На станции простились с Молли, неожиданно пустившим слезу и попросившим позволения остаться со своим господином. Эвелин тепло обнял вздорного омегу и незаметно опустил в его карман золотую гинею. Простились также с другими провожающими, которых оказалось неожиданно много. Капеллан благословил Эвелина, сэр Джереми уверил, что станет присылать в Бамбург отчёты и, если его светлость того пожелает, любые необходимые ему средства. В вагон сели втроём: Эвелин, Алисон и Давенкур. В крохотном салоне Эвелин опустился на скамью. Поезд тронулся, остался позади перрон с провожающими, станция Алник и где-то там, ближе к морю, сам замок, хозяином которого он пробыл так недолго. Увидит ли он когда-нибудь свои покои, студию с широкими окнами, капеллу, где венчался с Робертом? Неожиданно грустную мысль прочёл Алисон: — Они прощались с вами навсегда, Эвелин. Они не верят, что вы вернётесь в Алник. Должен признать, вы пришлись удивительно ко двору. О вашем отъезде сожалеют вполне искренне. — Вы всё ещё можете передумать, ваша светлость, — отозвался Давенкур. — Граф Фостер примет вас, вы ни в чём не будете нуждаться. — Быть может, это не такая уж плохая идея… — поддержал капитана Алисон. «Они ничего не знают о письмах и ничуть не верят в успех моей аудиенции у короля, — подумал Эвелин, грустно покачав головой. — А может быть, они хотели бы от меня избавиться, передать на попечение Фостера и вернуться в Алник спасать то, что ещё можно спасти, наводить порядок в собственном доме». — Моё место рядом с супругом, — ответил он коротко. — Буду благодарен, если вы меня проводите в Лондон. — Это очень благородно, ваша светлость, — тотчас же отозвался сэр Джастин. — Рад служить вам, пока могу быть полезен. — Я тоже, — коротко кивнул Алисон, отворачиваясь к окну. До прибытия в Белфорд переоделись. Если из Алника выехал молодой вельможа с компаньоном-омегой и капитаном замковой стражи, то на станции сошли трое из мещанского сословия, одетые хоть и не бедно, но просто, то ли беты, то ли кто, таких и не разберёшь. Внимания на них не обратили. В станционном буфете пили дрянной чай с чёрствыми булочками. Эвелин приободрился, дух неизвестности, авантюры и приключения захватывал его понемногу. Вот он, ярл-консорт, второй человек в Нортумбрии, а сейчас, пожалуй, и первый, расплачивается с буфетчиком, аккуратно отсчитывая медяки, а тот и понятия не имеет, кто этот юноша, бережливо прячущий сдачу в вязаный кошелёк. Давенкур ненадолго отлучился, вернулся довольным. — Я купил нам билеты на лондонский поезд. В отдельном салоне. — Спасибо, — ответил Эвелин. Как много он не знает, какие-то билеты, салоны… — Прекрасно, Джастин, — отозвался Алисон. — В общем вагоне мог бы оказаться кто-нибудь знакомый. В Бамбурге нас знает каждый. — Когда же прибудет поезд? — забеспокоился Эвелин. А что, если кто-нибудь уже узнал их и вот-вот прибудет из Бамбурга карета, и милый Роджер распахнёт им объятия и предложит гостеприимство Фостеров. И что тогда делать? Но Давенкур успокоил: — Через полчаса примерно, ваша… Эвелин накрыл руку альфы ладонью и прошептал прямо в удивлённое лицо капитана: — Никаких титулов! Для вас я просто Эви! Тихо кашлянул Алисон. Эвелин рассмеялся. Да, это всё ещё было приключение. Лондонский поезд отличался от локомотива ярла Перси, как ломовая кляча отличается от призового скакуна, выигравшего в этом году дерби. Всё казалось Эвелину пугающим, грязным, копотным, слишком шумным, железным и мазутным, нечеловечески машинистическим. Инстинктивно он вцепился в локоть Давенкура, и тот препроводил его в салон с надёжностью и спокойствием, какого и ожидает омега от альфы. Даже если этот омега — ярл-консорт и вполне современный юноша эпохи паровых двигателей и текстильных мануфактур. Только за дверью салона Эвелин, рухнув на скамью, шумно перевёл дыхание и почувствовал, как спадает напряжение. Как будто хлипкая дверь салона могла оградить его от всего этого пугающего, чужого и неприятного. Дверь, кстати, запиралась изнутри на замок, и при всей его очевидной ненадёжности он создавал иллюзию защищённости, замкнутости их маленького мира, в котором Эвелин мог выдохнуть, снять нелепую шляпу, сбросить башмаки и свернуться в комок на жёсткой скамье у закопчённого окна. На противоположной скамье Алисон и Давенкур сидели бок о бок, не соприкасаясь, но очень близко друг к другу. Напряжение спадало, пасторальные картины за окном сменяли друг друга: зеленеющие луга с овцами на свежей траве, похожими на комочки тополиного пуха, черепичные крыши незнакомой деревеньки, руины давно покинутого аббатства с молодыми деревцами, проросшими сквозь вековые стены. Солнечные лучи пронзили пушистые облака, и Эвелин подставил лицо неяркому свету. Откуда-то пришло предчувствие, что всё ещё будет хорошо и жизнь только начинается, а смерти нет, есть только стук колёс, солнечный свет и вечная дорога… Вероятно, Эвелин задремал. Сколько он проспал, неизвестно, но пробуждение было внезапным и жестоким. Голос Давенкура прогнал дрёму: — Полиция! Они проверяют документы у пассажиров! Говорят, что ищут беглых каторжников с Вулерских рудников!