Альфы Эвелина

Эвелин сделал вдох, но крика не вышло, горло перехватило судорогой. Мальчик сурово сдвинул брови и приложил палец к губам — молчать! Эвелин прижал ладонь к открытому рту и мелко закивал: да, да, конечно! Разум, парализованный мгновенным ужасом, ещё не проснулся. Лилли — а это был, конечно, он, его сходство с портретом покойного сына Роберта было полным и несомненным — указал на нижнюю полку книжного шкафа. Эвелин не сдвинулся с места. Разве мог он подойти к призраку так близко, на расстояние вытянутой руки? Немыслимо, сердце его просто остановится… Мальчик нетерпеливо топнул ножкой. Его губы двинулись в попытке произнести какое-то слово, но ни один звук не нарушил тишину кабинета. Почему-то это подействовало ободряюще. Эвелин напомнил себе: «Я ярл-консорт, это мой дом». И сделал первый шаг. Второй дался легче. Там, ближе к углу с китайской вазой, воздух показался прохладным и плотным. Эвелин опустился на корточки и принялся снимать книги с нижней полки огромного шкафа. Он ожидал, что это действие запустит скрытый механизм, который откроет тайный ход, воображение рисовало каменную винтовую лестницу, слой вековой пыли и клочья паутины. Ничего подобного не происходило. Освободив нижнюю полку, он нащупал дальнюю стенку шкафа, сплошную, твёрдую и сделанную из обычного дерева. Поднял голову на Лилли. Тот стоял в двух шагах. Эвелин заметил, что облик ребёнка истончается, становится прозрачным — сквозь ткань синей куртки проступал контур вазы за спиной призрака. Но жест его рук был энергичным и оттого хорошо заметным: некий предмет решительно отодвигался в сторону. Эвелин опустился на колени и упёрся ладонями в стенку. Не сразу, не с первой попытки, но панель всё же поддалась, сдвинулась с места. Эвелину удалось просунуть кончики пальцев в образовавшуюся щель. Ломая ногти, он потянул упрямую панель в сторону и наконец открылось заметное отверстие. С коротким победным кличем Эвелин распростёрся на полу и протянул руку. Пальцы нащупали клочок ткани и какие-то деревянные щепки. Он вытянул на свет маленький, размером с ладонь, кораблик. Его порядком помятый парус был сделан из батистового носового платка с вышитой монограммой «ЛРП». Сердце упало. Эвелин поднял голову, взглянул на Лилли: и это всё? Очертания ребёнка уже трудно было различить, но он заметил, как закрутилась призрачная ладонь — ещё, ещё, давай! Он долго шарил в нише за шкафом и в конце концов нащупал свёрток. Чтобы достать его из тайника, пришлось потрудиться, но Эвелин, полный решимости, извлёк на свет нечто, завёрнутое в шёлк и перевязанное простой верёвкой. Торжествуя, он показал добычу своему необычному помощнику, но увидел лишь клубы голубоватого тумана там, где совсем недавно стоял так напугавший его призрак. В верхнем ящике стола нашёлся нож для бумаг. Эвелин разрезал верёвку, подрагивающими руками размотал бледно-голубой шёлк, похожий на тонкий шарф, какими омеги в ветреную погоду обвязывают шляпки. Первой попалась ему в руки тонкая стопка писем с печатью ярла Перси. Он раскрыл одно из них. Знакомый почерк складывался в слова, причиняющие боль острую, но поверхностную, будто от бумажного пореза: «Возлюбленный мой Катрин, радость моя и боль, желание каждого часа и каждого вдоха…» Эвелин решительно отложил дюжину одинаковых конвертов. Беглый супруг вернул Роберту его письма. Прекрасно. Оказывается, ярл Перси знает такие слова и не стесняется цветистых признаний. Кто бы мог подумать. Сам он никогда не удостаивался ничего подобного, лишь сдержанное «любимый» вырвалось в минуту разлуки… Усилием воли Эвелин оборвал ход этих мыслей, справедливых, обидных, но в данный момент бесполезных. Сначала следует вернуть супруга, а уж потом предъявлять ему претензии. Следующее письмо, попавшее в руки Эвелина, было написано витиеватым изящным почерком, но небрежно, с помарками и исправлениями. Эвелин тихо ахнул. Ошибки быть не могло, оно принадлежало руке принца-наследника. «Благородный ярл Роберт, мой драгоценный друг! Случалось ли вам остановиться в шаге от желанной цели, а потом годами наблюдать, как самые блестящие планы остаются лишь пустыми мечтами, как жизнь песком сочится сквозь пальцы, а благородные устремления дряхлеют и теряют страсть и силу?..» И тому подобное на семи небрежно сложенных страницах. Возможно, наследник был пьян или похмелен, и хотя письмо его сочилось горечью, прямой измены оно не доказывало. Иным оказалось следующее. Оно предлагало план действий и настаивало на его выполнении. «Если ваши аргайлы, числом не менее тридцати тысяч, будут на позициях не позднее середины осени… Мои десять тысяч фунтов обеспечат бесперебойное снабжение на первой стадии кампании, но ваши средства понадобятся на… Я склонен к милосердию и ненавижу кровопролитие и оттого намерен предложить папе отречься от престола в мою пользу, а мой сын Георг принесёт мне клятву верности…» Эвелин, поражённый прочитанным, поднял глаза. Призрак исчез, лишь воздух у китайской вазы казался сгустившимся, как бывает в очень жаркий день. Эвелин взял следующее письмо. Когда он прочёл последнее, поток прохладного воздуха коснулся его руки. Эвелин понял, что именно такое прикосновение заставило его сходить с ума от ужаса совсем недавно. Теперь оно навеяло грусть. Быть может, мёртвый ребёнок искал участия, ласки, тепла, которое так щедро окружало его при жизни? О, как Эвелин хотел бы его обнять, прижаться щекой к мягким кудряшкам, поцеловать гладкую щёчку… — Спасибо, Лилли, — прошептал Эвелин беззвучно, но показалось ему, что его услышали.