Я согласен

«Малыш, я дома, рядом с тобой Как я когда-то обещал, Я останусь очень надолго Ведь ты мой дом, чтобы в нём остаться.»

— I'm home by EXO

*Несколько месяцев спустя*

      Чанёль бежит, спотыкаясь, мимо обугленных скелетов домов, в панике озираясь по сторонам. В его потных, скользких руках винтовка кажется невыносимо тяжелой, на поясе болезненно болтаются патроны и гранаты, а в ушах — оглушительный, бесконечный ад: звон взрывов и пронзительные крики людей, доносящиеся неизвестно откуда. И он впервые не спокоен, впервые не серьёзен — и впервые его всю, до кончиков пальцев, охватывает леденящая, животная паника.       «Как я оказался тут? Почему, почему я вообще снова здесь? А как же Бэк? Мы ведь ждём ребёнка!» — эти вопросы яростно молотят в висках, пока Чанёль, стиснув зубы, бежит по проклятому минному полю прикрывать тыл своим товарищам. Многие уже легли навсегда, а оставшиеся истекают кровью. Он видит и Чонина — тот, хромая на раненую ногу, с надрывным стоном волочет безжизненное тело Сехуна в убогое укрытие. На глазах младшего — живой ужас и слёзы, одежда в грязи, пыли и тёмной, липкой крови, а в мыслях, наверное, лежащий без сознания друг и муж с ребёнком дома. Как они все, как они могли снова оказаться тут? Они ведь клялись, клялись покончить со всем этим!       Только Пак делает рывок, чтобы подбежать к ним, пригнувшись, — как в него впивается раскалённое жало пули, срывая с плеча кусок ткани и плоти. Сдавленный крик вырывается из горла, заставляя отползти обратно, завалить тело за груду камней. Сердце бешено колотится, но пальцы, дрожа, нащупывают прицел, цепляют его на винтовку и он видит врага. Один выстрел — резкий, оглушительный и цель падает. Зажмурившись от жгучей, пульсирующей боли, он делает несколько судорожных, хриплых вдохов и, согнувшись почти вдвое, снова бросается к друзьям.       — Ч-Чанёль, мы не сможем… — голос Кая — сдавленный шепот, полный слёз и безнадёжности. Он судорожно сжимает в пальцах окровавленную ткань на Сехуне. — Все легли… Никого не осталось. Чанёль, надо… надо попрощаться.       — Что ты несешь?! — голос Чана срывается на крик, в котором больше отчаяния, чем ярости. — Меня дома ждёт муж, который вот-вот родит, тебя ждёт твой ребёнок! Мы обязаны выбраться! Дай рацию! — Он тянется к чужой груди, к последней ниточке связи с миром, но его предплечье грубо перехватывают и резко отбрасывают, а в лицо бьёт крик, полный боли и гнева.       — Сехуна уже нет! Понимаешь?! Никого нет, только я и ты! — Эти слова обрушиваются на него, как ледяной водопад, сковывая ужасом и пустотой. Нет. Он не хочет. Не может в это поверить. Не может здесь умереть.       И только альфа открывает рот, пытаясь выдавить из себя хоть слово надежды, — как мир обрывается. Прямо к их ногам, с тупым стуком, приземляется граната. Будто в ледяном, беззвучном замедлении, оба в немом ужасе опускают на неё взгляд, а потом поднимают глаза друг на друга. В этом взгляде — вся короткая жизнь, весь невысказанный страх и прощание. Обрыв.       Тишины нет. Только оглушительный, разрывающий всё на части грохот. И последнее, что чувствует Чанёль, — тонкий, сладкий шлейф феромона своего омеги у самого кончика носа. Так близко. И так недостижимо далеко.       Резко, с громким, захлёбывающимся глотком воздуха, мужчина вздрагивает и садится на кровати, а глаза распахнуты в темноте. Дрожащие ладони в ужасе ощупывают тело — грудную клетку, живот, лицо — в поисках ран, дыр, крови. Их нет. Только холодный пот на спине и бешеный стук сердца в ушах. Сдавленно, обрывисто выдыхая, он прикрывает глаза ладонью, пытаясь загнать в лёгкие воздух, а из головы — призраки. Он совсем не ожидал, что спустя столько времени кошмар вернётся, чтобы снова и снова переворачивать всё с ног на голову.       — Ш-ш-ш, Ёль-и, иди сюда… — Тихий, сонный шёпот, и чья-то тёплая, знакомая рука мягко тянет его обратно, к теплу и безопасности. Бэкхён берёт ладонь альфы, прижимает к своему уже значительно круглому, тридцатидевятинедельному животу, а своей нежно проводит по взмокшим вискам и гладит щёку. — Это всего лишь кошмар. С тобой всё в порядке. И с нами тоже. Ты дома, — его голос, бархатный от сна, растворяется в тишине комнаты. Он смотрит на мужа сонными, но полными трепетного внимания глазами.       Бэкхён проснулся от сдавленных стонов и резких судорог, но не будил Ёля сразу, лишь осторожно звал, боясь испугать или получить нечаянный удар в живот. Теперь же он видит в этих широких, всё ещё невидящих глазах такой знакомый ужас и всё понимает. Поэтому выпускает в пространство комнаты лёгкие, успокаивающие феромоны, опускает ладонь к груди мужа, под которой колотится перепуганное сердце, и чувствует, как его бешеный ритм постепенно, с боем, отступает, уступая место тишине.       — Теперь получше?       — Да… — это не слово, а сломанный выдох облегчения. Он тянется, обнимая мужа так крепко, как только позволяет тот самый круглый живот между ними. Целует в макушку, вдыхая его родной запах, и чувствует под ладонью лёгкий, но настойчивый пинок. Вина сжимает горло. — Прости меня… Ты ведь и так весь день мучился от схваток, а тут ещё я со своим…       — Я в порядке, не переживай, — Бэкхён ласково, почти убаюкивающе гладит сильную спину альфы. Ни капли раздражения. Только тихая грусть и бездонная нежность. Он понимает. Понимает, что это не просто дурной сон. — Хочешь поделиться?       — Может, позже… Поспи, пока есть возможность, — Чанёль прижимается губами к его макушке снова, не в силах выложить эту тьму словами, не желая отравлять покой того, кто и так несёт в себе целую новую жизнь. Он слышит сонное: «Ты тоже засыпай» — и потом лишь его глубокое, ровное дыхание. — Я люблю тебя, — шепчет он в темноту, уже никому не слышный, кроме него самого и, может быть, того самого малыша, который скоро придёт в этот мир, чтобы навсегда затмить собой кошмары прошлого.       На следующий день альфа частично забывает и о сне, и о своих ощущениях, поэтому на вопросы мужа о самочувствие уверенно улыбается, признаваясь, что уже выкинул плохие мысли из головы. Вот и сейчас они спокойно едут в машине на пляж, куда попросился Бэкхён ещё неделю назад. Безусловно, старший уговаривал того поехать после родов, ведь тот вот-вот родит, но парень ни в какую.       — Милый, так и не скажешь, что ты задумал? — спрашивает Ёль, шагая следом по зыбучему песку прямиком к небольшой скале у подножья моря. Они изначально приехали сюда ради выполнения какого-то «желания», о котором омега до сих пор молчит и еле-еле, тяжело дыша, топает в самое безлюдное место.       — Скажу… когда доедем, — останавливаясь через каждые пять шагов, с улыбкой пыхтит в ответ, после чего второй подходит и, не выдержав больше такого издевательства, подхватывает мужа под колени, чтобы поднять на руки. — Эй, пусти! Я ведь говорил, что не нужно меня поднимать!       — Говорил, но я не могу смотреть, как ты умираешь от нехватки воздуха. И ты не настолько тяжёлый, чтобы тебя невозможно было нести, — поцеловав в щёку, продолжает шагать, не зная о том, как Бэк благодарен ему за это действие. Он действительно отказывался от многочисленных предложений только из-за того, что считал себя неподъёмной ношей, а спину альфы — слишком хрупкой для этого. Поэтому, стиснув зубы, он едва ли не умер от усталости.       — Мы дошли, можешь опускать, — наконец, оказавшись в нужном месте, встаёт на ноги и достаёт из кармана два небольших листочка и два маркера, один из которых протягивает непонимающему альфе. — Я попросил приехать сюда для того, чтобы запечатлеть момент и оставить капсулу времени. Возьми листок и напиши что-то на будущее. О своём нынешнем положении, о своих желаниях на будущее — всё, что захочешь. Мы положим их в бутылку и закопаем.       — А раскапывать когда? — нежно улыбнувшись, Чанёль думает о том, что эту черту в нём он любит больше всего — умение чувствовать ценность момента и бережно хранить воспоминания. Бэкхён не из тех, кто выбрасывает старое. Он из тех, кто через годы достаёт забытые вещицы, чтобы снова пережить связанные с ними мгновения.       — Мы раскопаем их в старости, чтобы вновь написать что-то и закопать, а координаты отдадим детям. Возможно, настанет день, когда они раскопают их уже имея своих детей и увидят, насколько сильна была любовь их родителей, — его глаза светятся от этой идеи и блестят от выступивших слёз, ведь грустно осознавать, что когда-то их любовь ляжет под холодную землю вместе с ними, а яркая луна увековечит их.       Согласно кивнув, альфа целует чужой лоб, а после посыпает поцелуями и лицо, вызвав смех, ведь не хочет, чтобы его малыш расстраивался. И, не глядя в листы друг друга, они пишут письмо в будущее о нынешнем. Хотя, честно признать, хитрый Пак несколько раз вытягивал свой длинный нос, чтобы подглядеть в чужой лист, на что ему его чуть не откусили, пригрозив сном в гостиной.       В этот же вечер, после долгого общения с ребёнком и слов, как сильно они ждут его, у Бэкхёна отходят воды, будто их слова были услышаны. Безусловно, его это ничуть не пугает, ведь он готовился к этому, в отличие от Ёля, который, подобно пчеле, жужжит из стороны в сторону, не зная, за что ухватиться, пока не хватаются за него.       — Успокойся, пока что всё хорошо. Я приму душ, поем и так поедем, хорошо? Позвони пока сестре и моему брату, скажи, что я рожу к утру примерно, — успокаивая мужа, омега видит, как у того глаза готовы вылезти из орбит. Совсем не так Чанёль представлял эту поездку. Он ждал криков, слёз и паники, а не неторопливого душа и спокойного ужина. Но делать нечего — он лишь покорно кивает и бежит за телефоном, пока Бэкхён неспешно идёт в ванную.       Примерно через два часа, после очень настойчивых уговоров альфы, они едут в больницу, где давно забронирована палата. Схватки участились, но пока терпимы, хотя временами Хён громко охает — и от каждого его стона Чанёль бледнеет и сильнее давит на газ.       — Тебе очень больно? Можешь сжать мою руку, — уже в просторной палате, после осмотра, Бэкхён корчится от накатившей волны и облокачивается на изголовье кровати. Он не отвечает, лишь стискивает зубы, не желая причинять альфе боль. Чанёль чувствует его напряжение, аккуратно касается спины, а затем начинает медленный, успокаивающий массаж поясницы. — Тебя заберут на операцию минут через пятнадцать. Осталось чуть-чуть потерпеть. И я буду рядом, — пытается утешить Пак, но в ответ видит решительное покачивание головой.       — Не хочу, чтобы ты видел, как меня режут, — тяжело дыша, уставшим шёпотом говорит Бэкхён, спиной чувствуя мгновенное негодование. — Не сердись… Мне будет потом тяжело, если ты увидишь меня таким, — а после выпрямляется и смотрит в расстроенные глаза, которые не смеют спорить, ведь сейчас не время.       — Что ты, я совсем не сержусь. Сделаем, как ты хочешь. Лишь бы тебе было спокойно. Я буду ждать за дверью и смотреть на тебя через стекло, хорошо? — Хён кивает, принимая нежный поцелуй. Но насладиться им не успевает — новая, сковывающая боль парализует тело, заставляя неосознанно вцепиться пальцами в широкие плечи Чанёля и прикусить ему губу до крови. И если бы не быстрые рефлексы альфы, который без слов подхватывает его, омега уже лежал бы на холодном полу от подкосившихся ног.       — Мхм… прости, — и всё же найдя в себе силы, сквозь мучительные стоны цедит, сильнее жмурясь и сжимая чужую кожу под одеждой.       — Всё в порядке, мне не больно. Можешь сжать сильнее и расслабить ноги, я держу тебя, — соврав, отвечает Чанёль, после чего действительно ощущает боль, которая в разы сильнее предыдущей, но терпит. Второму сейчас куда больнее.       И ровно через две минуты в палату входят санитарки с медсестрой. Их движения отточены, почти беззвучны, но для Чана каждый звук каталки, на которую укладывают парня, отдаётся гулким эхом в висках. Он торопливо шагает следом, и в последний момент, прежде чем дверь закроется, успевает поймать и крепко сжать ладонь Бэкхёна, прижав к ней губы в беззвучном поцелуе. Его безумно, до головокружения, успокаивает это тихое, почти умиротворённое спокойствие в глазах мужа.       Как и обещал, альфа замирает за дверью операционной, а сквозь узкое стекло видна лишь макушка и небольшой участок лба. Он не отрывает глаз, час превращается в одно долгое, вытянутое мгновение, где стучит только его собственное сердце уже, кажется, в висках. Всё никак не найдя в себе покоя и шагая из стороны в сторону, проверяя время на телефоне, внезапно замирает. Громкий, чистый и требовательный плач так неожиданно разрывает стерильную тишину, отчего он понимает, что это крик ребёнка. Крик их ребёнка. Он оглушает, наполняет коридор жизнью, и щемящие, горячие слёзы наворачиваются на глаза Чана мгновенно. Едва он успевает смахнуть их тыльной стороной ладони, как дверь приоткрывается и его зовут внутрь.       — Бэкхён-и… — его голос срывается на шёпот. Первым делом он подходит именно к мужу, наклоняется, целует в чуть влажный лоб, а потом просто прислоняется к нему своим, чувствуя под кожей чужую усталость и тепло. — Спасибо тебе, — это всё, что он может выговорить, а слёзы продолжают катиться по его щекам, смешиваясь со слезами на лице Бэка, который улыбается так широко и светло, как будто родил не боль, а само солнце.       — Я не хотел, чтобы ты видел меня… таким. Но… чтобы ты перерезал пуповину — я очень хотел.       Чанёль отстраняется, а удивление от чужих слов мягко оттаивает в его груди. Он кивает, снова и снова осыпая лицо мужа короткими, нежными поцелуями — в веки, в щёки, в уголки губ. Потом выпрямляется и делает шаг за ширму. Картина, которая открывается взгляду, на мгновение останавливает дыхание. Теперь он, кажется, понимает. Понимает, отчего его не хотели пускать и что имел ввиду омега под «таким».       Но собрав всю волю в кулак, чтобы ни единой мышцей не выдать потрясения, он надевает стерильные перчатки, протянутые медсестрой. Хирург же протягивает ему холодные ножницы, которые кажутся невероятно тяжёлыми в пальцах, прося перерезать пуповину. Дрожащей рукой он тянется к указанному месту, где уже спала пульсация, и лёгким нажимом отделяет ребёнка от мужа. Его сердце так сильно колотится, что следующие за этим поздравления персонала звучат как будто из-под воды.       Дольше оставаться нельзя — нельзя даже прикоснуться к сыну. Операционная — царство стерильности, а он здесь чужой, в своей уличной одежде, пропахшей страхом и ожиданием. Он лишь успевает увидеть, как крошечного, сморщенного сына кладут на обнажённую грудь Бэкхёна, и выходит, чтобы ждать. Теперь его ожидание наполнено новым звуком — эхом в ушах того первого крика.       Раньше Чанёль часто гадал, какой будет его семья. Но в самых смелых мечтах он не мог представить, что его мужем станет именно Бэкхён, а их первенец — этот маленький, тёмноволосый комочек — окажется его живой, дышащей копией. Увидев малыша впервые, он поразился: как можно, ещё не сформировавшись, уже быть таким похожим? Тот же аккуратный носик, те же пухлые губки, изгиб бровей — всё, кроме больших, пока что закрытых глаз, которые, он знает, будут похожими на собственные. Всё — точь-в-точь, как в его самых потаённых, почти стыдных грезах.       Погружённый в это сладкое, счастливое оцепенение, он не замечает, как пролетает время. Двери снова открываются. Теперь Бэкхён на каталке, а рядом — прозрачная кроватка. Он идёт следом, и его взгляд прилипает не к сыну, а к лицу мужа, сканируя каждую тень, каждую морщинку усталости. Для него омега был, есть и остаётся на первом месте. Всё остальное — драгоценное, желанное, но — после.       — Как ты себя чувствуешь? — Только устроив Бэка поудобнее на больничной кровати, только нежно проведя пальцами по его волосам, он задаёт этот вопрос. Краем глаза отмечает, как медсестра ставит кроватку рядом.       — Пока ничего не чувствую… кроме дикой усталости, — Бэкхён усмехается, его речь немного замедлена анестезией. Он поворачивает голову к спящему малышу, и улыбка становится мягче, бездоннее. — Мы теперь родители. Представляешь? — Альфа кивает, хотя сам ещё не верит, и целует его ладони, ощущая под губами тонкую кожу и слабый пульс. — Мне сказали… тебе нужно снять рубашку и посидеть с ним на груди. Чтобы он чувствовал твоё тепло, запах и понял, что ты его папа.       — Я сделаю это, когда ты уснёшь.       — Ты слишком обо мне беспокоишься, — в голосе Бэка слышится тёплая, усталая усмешка. Потом он закусывает губу, и в его глазах появляется лёгкая неуверенность. — Знаешь… мы ведь так и не выбрали ему имя.       — Кажется, у тебя уже есть идея, — угадывает Чанёль, замечая едва уловимый кивок.       — Если ты не против… я бы хотел назвать его Чевоном, — его уставшие глаза вдруг вспыхивают надеждой, и альфа тонет в этом блеске. Он снова целует его пальцы.       — Наш маленький Чевон-и, — повторяет Пак, и имя ложится на сердце, как будто было всегда. — Мне нравится, — ласково произносит, таким образом говоря, что теперь все вопросы решены, и видит, как веки Бэкхёна уже тяжелеют и слипаются. — Засыпай. А я пока посижу с ним.       — Но я так хотел на это посмотреть…       — Уверен, у тебя будет ещё миллион возможностей насмотреться на мой голый торс, — парирует Чанёль, и Бэкхён смеётся — тихим, счастливым смехом, который обрывается, переходя в ровное, глубокое дыхание спящего.       Теперь, глядя на его умиротворённое лицо глазами, полными немой любви и бездонной благодарности, Чанёль наконец поднимается с места. Он стягивает с себя футболку, и тёплый воздух палаты касается кожи. С осторожностью, будто берёт в руки птичье сердцебиение, он поднимает уснувшего Чевона, и дыхание замирает: малыш так крохотен, что почти целиком умещается в его двух сложенных ладонях. Он садится на небольшой диванчик, прислоняет к своей обнажённой груди это тёплое, дышащее чудо и замирает.       Чанёль внимательно смотрит на сотворённую ими прелесть, на живую, бьющуюся частичку их любви и разум отказывается верить, что это — реальность. Что он действительно сидит здесь, в тишине, и к его коже прижался его сын. А тот, причмокивая малюсенькими, розовыми губками, улыбается во сне, беззащитный и доверчивый, погружённый в облако родных, успокаивающих феромонов.       — Бэ.! — он только собирается прикрыть глаза, чтобы навсегда впитать в себя это чувство, как дверь в палату резко распахивается. На пороге, запыхавшиеся и сияющие, застывают Юра с мужем. Завидев спящего Бэкхёна, они синхронно хватаются за рты, глуша возгласы, и виновато замирают.       — Боже мой… — шепчет девушка, и оба, встав на цыпочки, крадутся к Чанёлю. Их восхищённые шёпоты плывут в тишине, а глаза быстро наполняются влажным, радостным блеском. Это счастье такое огромное, что не помещается внутри.       — Какой же он крохотный, — выдыхает Кихён, разглядывая маленького омежку. — И точная копия Бэка. Прямо вылитый. Ничего, кажется, от тебя не досталось, — он дразнится, тихо смеясь, и видит в ответ не обиду, а спокойную, умиротворённую усмешку.       — Я ничуть не расстроен, — голос Чана тихий и абсолютно искренний. — Пусть все наши дети будут его копиями.       — Да нет же, глянь-ка на глазки, — вступает Юра, её взгляд становится мягким, полным тёплых воспоминаний. — Глаза точно от Чанёля. Такие же большие, что даже во сне не закрываются до конца. — Она умиляется, и в её глазах на мгновение промелькивает тень прошлого — её собственная Ниён, такая же крошечная много лет назад. — Кстати, как вы его назвали?       — Чевон. Пак Чевон, — отвечает альфа, и его собственные слова заставляют улыбку растянуться ещё шире. Он снова опускает взгляд на сына, и в груди распускается такое щемящее тепло, такая нежность, что хочется вобрать этого малыша внутрь себя, спрятать у самого сердца. Но всё, что он может позволить себе сейчас — нежный поцелуй в макушку и осторожное движение пальцами по тонким, тёмным волосикам. И снова, будто в ответ, на маленьком личике появляется призрачная, сонная улыбка.       Дальнейшее восстановление Бэкхёна протекает удивительно гладко и быстро. Уже через пару дней их выписывают домой, дав наставления беречься и ежедневно гулять. Запомнив все рекомендации, они наконец выходят из роддома, и их шаги по асфальту кажутся невесомыми. Они смеются, глядя, как малыш, впервые увидев огромное яркое небо и солнце, жмурит свои крошечные глазки от неожиданного света.       — Чанёль-и, ты не… — дойдя до машины, омега собирается попросить о помощи, но замирает на полуслове. Старший уже всё понял, а его кивок опережает просьбу. Он быстро складывает вещи на заднее сиденье, усаживает Чевона в заранее подготовленное кресло, и лишь потом, с сосредоточенной нежностью, помогает Бэкхёну устроиться на пассажирском месте, снова и снова проверяя взглядом, всё ли в порядке.       — Мхм… спасибо.       — Сильно болит шов? — Чанёль мгновенно улавливает тень дискомфорта на лице мужа, и его взгляд сам собой опускается на всё ещё округлый животик.       — Терпимо. Не переживай так, я скоро восстановлюсь, — Бэкхён улыбается, но его улыбка немного усталая. Чанёль в ответ лишь грустно вздыхает и прислоняется лбом к его лбу.       — Как я могу не переживать, когда моему сокровищу больно, а я даже облегчить не могу? Ты ведь целого человека выносил и родил… — он слышит тихий, сбивчивый смешок и чувствует, как ладонь Бэка мягко ложится ему на щеку. — Можно поцеловать? — спросив и получив кивок, он осторожно приподнимает край футболки и оставляет нежный, скупой поцелуй на тёплой коже живота. В душе шевелится тихая тревога — лишь бы в муже не проснулись те же мрачные мысли, что мучили когда-то Юру, плакавшую из-за изменений в теле.       — Ты драматизируешь, — Бэкхён мягко прерывает его, и в голосе звучит не раздражение, а смущение и усталость. — Поехали скорее, — Чанёль выпрямляется, поправляет на нём одежду. Какое же это счастье, думает он, что с Хёном всё в порядке. Пока всё.       Последующие дни обрушиваются на них новой, оглушительной реальностью. Теперь каждая их ночь обретает свой особенный, настойчивый звук — требовательный, разрывающий тишину плач. Ровно по часам новый, самый главный член семьи напоминает о себе, и оба родителя существуют в полуфантомном состоянии, едва успевая сомкнуть глаза.       Первый месяц вся невидимая работа — дом, быт, бесконечный уход ложатся на плечи Чанёля. Он просыпается мгновенно, от первого же всхлипа, чтобы успеть покормить Чевона, сменить подгузник, укачать — и сделать это всё практически бесшумно, лишь бы не потревожить и без того измученный, глубокий сон своего омеги.       Что касается Бэкхёна, то он, как и наказал врач, ежедневно совершает небольшие прогулки вокруг дома. И каждый раз это — адская, унизительная работа. Его дыхание сбивается почти сразу, становясь частым и поверхностным. Поясницу тянет тупой, навязчивой болью, а швы на животе пылают и натягиваются так, будто вот-вот разойдутся по старым шрамам, хотя врачи и заверяли, что всё заживает как надо. К счастью, рядом всегда Пак. Он шагает неотступно, катя перед собой коляску с сыном, и ловит каждый его жест, каждый учащённый вздох — чтобы вовремя подхватить под руку и помочь дойти до ближайшей скамейки.       — Прости, — Бэкхён выдыхает, едва касаясь спиной холодной лавочки, и его слова звучат сдавленно, от обиды на собственное тело. — На тебя столько всего взвалилось после рождения малыша. Ты даже поспать нормально не можешь.       Он смотрит, как Чанёль, не обращая внимания на его жалобы, заботливо поправляет одеяльце у коляски, защищая Чевона от ветерка, и только потом опускается рядом. Его движение — не усталое, а сосредоточенное, полное тихой решимости.       — Мой труд даже рядом с твоим не стоял, о чём ты? — голос альфы тихий, но в нём нет утомления, лишь мягкое несогласие. — Когда меня не было, ты не спал сутками, выматывая себя до предела. А когда я появился — так и вовсе не отходил ни на шаг, забыв о себе. Мне же не в тягость, а в радость заботиться о тебе и нашем малютке.       Он поправляет полы своей ветровки, накинутой на плечи Бэкхёна, и не ожидает, что тот в ответ потянется к нему. Мягкое, едва заметное прикосновение губ к его щеке, а затем смущённый шёпот, от которого замирает сердце:       — И прости… что тебе приходится сдерживаться из-за меня…       Он намекает на те приглушённые, сдержанные звуки, что доносятся из ванной после того, как он помогает омеге искупаться. На долгие, томительные объятия перед сном, когда поцелуи, рассыпанные по шее и плечам, становятся всё глубже, жарче — и всё внезапно обрывается.       — Хах, было глупо думать, что ты не догадаешься, — Чанёль усмехается и смотрит в светлые глаза мужа, которые под жёлтым светом фонаря кажутся прозрачными.       — Я чувствовал твои феромоны. Они меняются, когда ты… возбуждён. Если бы ты сказал… я бы помог. Хотя бы… рукой.       Бэкхён проговаривает это, и слова будто обжигают его изнутри. Он мгновенно краснеет — та самая, давно забытая краска стыдливости заливает щёки и уши. За месяцы они привыкли друг к другу настолько, что смущение стало редким гостем. И видеть эти пунцовые, горячие щёки сейчас — невыразимо приятно. Это напоминание о том, что нежность между ними жива.       — Малыш, если бы ты начал рукой, я бы закончил уже совсем другим способом, — голос Чана становится низким, бархатным от сдерживаемого желания. — Я, конечно, раньше хвастался своей выдержкой, но с тобой я теряю всякий контроль. Так что тебе не стоит лишний раз меня дразнить.       Он получает лёгкий, виноватый кивок и не может сдержать улыбку, а потом тянется вперёд, чтобы прикоснуться к его губам. Изначально он собирается ограничиться лёгким, привычным касанием — за целый месяц им ни разу не удавалось углубить поцелуй, всё упиралось в одышку или боль. Но на этот раз что-то иное шевельнулось внутри.       Вместо того чтобы отстраниться, он медленно, почти вопросительно обхватывает его нижнюю губу и чувствует ответ. Слабый, но отчётливый отклик. Это похоже на глоток прохладной воды в зной. Пак наслаждается этим ощущением, словно сладким, густым мёдом, потом переходит на верхнюю губу. Под пальцами на своём плече он чувствует, как слабеют, цепляясь за ткань, пальцы Бэкхёна. Он снова возвращается к нижней губе, чуть оттягивает её и целует глубже, и внутри него вспыхивает знакомое, долгожданное пламя. Ему хочется большего. Хочется добавить язык, потеряться в этом моменте полностью. И он решается. На несколько секунд мир сужается до точки соприкосновения, до тепла и вкуса. Но затем — лёгкие, суетливые хлопки по плечу. Он отстраняется сразу, как от ожога.       — Ч-Чанёль-и… мне… дышать нечем, — выдыхает Бэкхён, и в его широко открытых глазах — не отторжение, а чистая, беззащитная вина. Ему действительно жаль. Жаль, что его собственное тело сейчас — хрупкая клетка, ограничивающая даже такие простые радости.       — Не беспокойся об этом, — Чанёль проводит большим пальцем по его щеке, сметая несуществующую пылинку. — Сейчас главное — чтобы твоё тело восстановилось. И дыхание придёт в норму. Всё придёт в норму.       — Угу… — Бэкхён лишь кивает, закрывая глаза на секунду, чтобы ощутить лёгкий поцелуй на своём лбу и немного успокоиться.       Последующие два месяца пролетают куда легче и быстрее, словно подхваченные весенним ветерком. За Чевоном теперь ухаживают уже оба, и ночные подъёмы стараются делить по очереди, хоть Пак и настаивает, чтобы омега не беспокоился. Но Бэк не может не беспокоиться. Каждый раз, видя эти синеватые тени под глазами мужа, а порой и его мёртвый, беспробудный сон, когда даже плач под самым ухом не может его разбудить, его сердце сжимается от вины.       К счастью, теперь он уже может многое: уверенно ходить, подолгу держать малыша на руках, даже готовить. И главное — наконец-то целоваться, долго и глубоко, чему он рад больше всего, пожалуй. Конечно, не обходится без постоянного фона из заботливых ворчаний: «Оставь, я сам», «Не нужно», «Не трогай, отдохни», «Иди полежи, я всё сделаю».       Когда же на четвёртом месяце они приходят на плановый осмотр и врач, улыбаясь, объявляет, что всё зажило идеально, Бэкхён не выдерживает. Он едва ли не хватает бедного доктора за воротник, выпытывая сгорая от нетерпения: «Когда уже можно заниматься этим?..». Его вопрос шокирует самого Чана и искренне забавляет врача — обычно такое рвение исходит от альф. Если же спрашивает омега, да ещё и с таким азартом, значит, в браке у них всё более чем прекрасно.       И вот, получив долгожданное «можно, но осторожно», парень сияет, как новогодняя гирлянда. Он победно шагает к машине, вцепившись в руку альфы, пока Чанёль лишь покачивает головой, смеясь его стремительности, и поглядывает на сына, который в переноске с интересом изучает проплывающий мир. Однако настроение Бэка резко меняется ровно в тот момент, когда, вернувшись домой, он сбрасывает с себя одежду в предвкушении долгожданной близости — и наталкивается на отказ, продиктованный тревогой.       — Ты же сам слышал врача! — Он топает ногой, следуя за альфой в гостиную, и смотрит, как тот вместо него берёт на руки малыша, начиная сюсюкать.       — Слышал. Он сказал, что всё хорошо. Но я бы хотел подождать ещё немного. Чтобы убедиться наверняка, что организм восстановился полностью.       — Он и так восстановился, даже более чем! — голос Бэка звенит от обиды. — А ну быстро снимай штаны, Пак Чанёль!       Но альфа стоит на своём, снова заводит пластинку о бережном отношении и необходимости перестраховаться. От этих рациональных, спокойных слов у и без того изголодавшегося по близости Бэкхёна в голове начинают роиться чёрные мысли. Что после родов он стал неинтересен. Что тело его теперь вызывает если не отвращение, то безразличие. Чушь, конечно, но гормоны и долгое воздержание — плохие советчики.       — Ты хотя бы подрочить себе можешь и успокоиться, — вырывается у него, и голос вдруг предательски дрожит. — А как же я? — Слёзы наворачиваются на глаза мгновенно, горячие и обидные. Он видит, как Чанёль вскидывает на него удивлённый взгляд. — Не хочешь — ну и спи тогда со своей рукой!       — Б-Бэк, погоди, я не хотел тебя обидеть! — спохватывается альфа, но поздно. Омега уже выхватывает из его рук Чевона и решительно шагает в спальню, громко щёлкнув замком. — Чёрт… — шепчет Чанёль в наступившей тишине. Как он мог снова так облажаться? Он же знает, что сейчас Бэк эмоционально уязвим, что ему нужны постоянные подтверждения любви, ведь гормональная буря ещё не улеглась. А вместо этого он лишь слышит из-за двери приглушённые всхлипы и короткое «уходи» в ответ на свою попытку постучаться. — Милый, я тоже тебя хочу. Правда. Я даже уснуть иногда не могу, — говорит он в щель под дверью, опускаясь на корточки. — А сейчас, без твоего запаха рядом… Как мне заснуть? Открой, дай хотя бы поцеловать твои щёки.       В ответ — тишина. Он сам выкопал эту яму и сам в неё угодил. Остаётся лишь отступить в гостиную и ждать, пока муж выйдет — в конце концов, ванная и туалет находятся в спальне.       Но час проходит, затем три — никаких звуков. Чанёль даже пытался греметь посудой, готовя ужин, — безуспешно. Ближе к вечеру его накрывает волна беспокойства, граничащего с паникой. На кухне он находит пару прочных металлических шпажек и с их помощью, после нескольких минут тихого возни, аккуратно вскрывает замок. В комнате тихо. Он находит своих омежек спящими — Бэкхён, прижав к себе малыша, дышит ровно, но на ресницах ещё блестят следы слёз. Сердце Чана сжимается. Он осторожно забирает Чевона из-под чужой руки и укладывает в детскую кроватку.       — Прости меня, солнце, — тихо шепчет он, проводя пальцем по влажным, припухшим векам Бэка, прежде чем нежно коснуться его губ своими.       Но на этом его извинения не заканчиваются. Они превращаются в тихую исповедь на коже. Его поцелуи, словно тёплый дождь, переходят на щёку, скулу, скользят по шее к ключице. Он осторожно поворачивает лежащего на боку Хёна на спину и приподнимает его мягкую футболку. Его губы опускаются ниже, пьянея от вкуса чистой сладкой кожи. Он оставляет влажные следы на грудине, затем опускается к затвердевшим от прохлады соскам. Стоит ему обхватить один губами, а другой — нежно потереть подушечкой пальца, как сквозь сон вырывается низкий стон, а брови Бэка дёргаются, складываясь домиком. Чанёль улыбается в темноте.       Его губы плывут дальше, почти с благоговением касаясь красноватого рубца на животе, прежде чем зацепить резинку домашних штанов и снять их вместе с боксерами. Он приникает губами к горячей коже паха, забавляясь, как от одного только дыхания тело под ним вздрагивает, уже натянутое, как струна. А когда он, наконец, берёт в рот его возбуждение, Бэкхён буквально плавится. Тихие стоны становятся глубже, тело извивается, ещё не до конца проснувшееся, но уже полностью отдающееся ощущениям.       Чанёль ускоряет ритм, и дыхание омеги тут же срывается, учащается. Пальцы бессознательно впиваются в его волосы. Глаза Бэкхёна на секунду открываются — стеклянные, ничего не понимающие от наслаждения, — чтобы в следующее мгновение снова захлопнуться. Он закусывает губу, его тело выгибается в долгой, содрогающейся волне, наконец обретая долгожданную разрядку после месяцев вынужденного воздержания. Приятная, щекочущая дрожь ещё долго бежит по его коже.       — Позволишь загладить вину полностью? — Чанёль поднимает голову, его улыбка в полумраке хитрая и нежная, как у чеширского кота.       Он снова покрывает поцелуями внутреннюю поверхность бёдер, затем осторожно покусывает нежную кожу, заставляя мурашки бежать стайками. Он обожает это тело. Особенно сейчас, с мягкими, округлившимися за беременность формами, которые кажутся ему безупречными. Но, кажется, самому Бэкхёну это не нравится — он смущённо пытается скрестить ноги, прикрыть ладонями живот.       Но Чанёль не позволяет. Одним плавным движением он приподнимает его бёдра выше, открывая доступ к самому сокровенному. Он наблюдает, как эмоции на лице мужа сменяют друг друга, как калейдоскоп: стыд, смущение, вспышка возмущения — и всё это тонет в нарастающей волне чистого, бездумного наслаждения, когда он прикасается языком к его влажному, чувствительному входу. Бэкхён сходит с ума каждый раз от таких прикосновений. А когда язык начинает делать такие наглые, смущающие и невероятно приятные вещи, он и вовсе готов раствориться, забыв обо всём на свете.       — Хва-а-ах… — его тело вновь начинает дрожать, как и пальцы, которые вновь тянуться к волосам, но растопыренно замирают в сантиметре от них из-за приятных судорог. Пальцы же второй руки сжимают простыни над головой, не имея возможности остановить это безумие.       — Я лишь немного полизал тебя, а ты уже плачешь на грани обморока. Как конфетку отобрать у ребёнка, — наконец, оторвавшись от сладкого, улыбается тому, как часто вздымается грудная клетка и как плывёт сознание, хотя самому не легче. — А говорил, что организм восстановился.       — Просто… у нас давно… не было этого, — шепчет в ответ, а взглядом сверлит чужой внушительный бугор, облизывая пересохшие при этом приоткрытые губы. Поборов своё смущение, он привстаёт, чтобы повернуться и встать в коленно-локтевую позу на подрагивающих ногах. А открыв шикарный Паку вид, сносит его самообладание к чертям.       — Чёрт, — усмехнувшись себе под нос, ведь из-за Бэкхёна он действительно больше не может хвастаться своей сдержанностью, снимает с себя одежду, хватается за сладкие ягодицы, предварительно шлёпнув их, ведь и второму нравится это, а после приставляет головку к разработанному входу.       Стоит ему начать медленно погружаться, как тугие стенки сводят с ума, заставив пальцами сжать кожу бёдер сильнее и выдохнуть от наслаждения воздух из лёгких. Протяжный стон омеги также ласкает слух, ведь и его пятая точка зудила, желая, чтобы её поскорее заполнили. Поэтому сейчас он так выгибается и пытается подмахивать бёдрами, но его удерживают на месте.       — Не шали, иначе случайно сделаю больно. Да и врача ты слышал, нам нужно делать это аккуратно, — услышав недовольное бормотание, улыбается и также плавно выходит, войдя лишь до середины. Он повторяет эти действия вновь и вновь, пока не убеждается, что младший привык к его размеру, после чего, наконец, входит во всю длину, от которой Хён запрокидывает голову с мелодичным стоном, пока ему не закрывают рот. — Детка, будь тише, иначе Чевона разбудишь. Ты ведь знаешь, какой он капризный, когда просыпается.       Бэкхён на это лишь кивает и закусывает чужие пальцы, таким образом прося, чтобы Чанёль не убирал руку, ведь парень не сможет себя контролировать. Но этим он распаляет старшего сильнее, который раньше никогда даже не думал о лёгкой грубости в сексе, которая нравилась бы обоим. Поэтому сейчас, затыкая рот омеге, он не сдерживается и резко толкается во всю длину, проехавшись по комочку нервов внутри, от которого второй приглушённо вскрикивает.       Альфа продолжает толкаться, с каждым разом увеличивая темп и заглушая стоны. Он на грани того, чтобы наплевать на всё и начать безжалостно втрахивать это сексуальное тело в кровать, а чтобы остановить себя хоть как-то, он начинает терзать чужую кожу шеи и плеч своими зубами. Бэкхён же, которому и так мало воздуха, возбуждается куда сильнее. Его глаза вновь закатываются, а слёзы наслаждения стекают по щекам, пока собственные зубы кусают чужие пальцы сильнее.       Когда разрядка близится, он сжимается с такой силой, что едва ли позволяет старшему двинуться, но тот не останавливается. Лишь когда младший с протяжным криком изливается на простыни, крупно содрогаясь, мужчина изливается следом в пульсирующую дырочку, сходя с ума и надеясь, что не завяжется узел, ведь пока рано для второго ребёнка.       Аккуратно уложив тяжело дышащего Хёна на чистую сторону кровати, предварительно убедившись, что он ничего нигде не порвал, ложится рядом, расцеловывая растерзанные губы. Теперь, наконец расслабившись после нескольких месяцев воздержания, оба ощущают в себе новую силу и совсем иной этап в жизни, в который они вступили.       — Бэкхён-и, прости меня. Я не думал, что ты воспримешь мой отказ так остро и не хотел, чтобы ты, накрутив себя, плакал, заперевшись в комнате. Я столько раз сдерживал себя рядом с тобой и уже настолько привык к этому, что получив разрешение на действие немного струсил. Я испугался, что из-за своего воздержания у меня начнётся гон и я перестану себя контролировать. Что наврежу тебе и даже не услышу твои просьбы остановиться, — рассказав то, что на душе, смотрит в светлые глаза, что щурятся от улыбки.       — Я ведь говорил, что ты слишком беспокоишься за меня. Я знаю и чувствую своё тело куда лучше, чем твоё беспочвенное волнение, Ёль-и. Мне безумно приятна твоя забота, правда. Но когда я не мог прикоснуться к себе, а прикасаясь, не мог получить удовольствие, ведь тело привыкло именно к твоим рукам, я разозлился, услышав отказ. Главное, что теперь мы поговорили и я не кажусь для тебя секс-маньяком, — а на последнем вызывает чужой смех, также хихикая.       — Я люблю тебя.       — А я люблю тебя.       Так и должен был закончиться их день, но стоит им расслабиться, едва ли погрузившись в сон, как громкий плач Чевона смешит их, заставив всё-таки подняться, чтобы помыться и поменять грязные простыни на чистые. Казалось, малыш будет капризничать всю ночь, но стоит омеге взять его из кроватки, как коварный негодяй начинает хихикать, позабавив родителей, которые принимаются расцеловывать это маленькое личико.

***Четыре года спустя***

      В полном одиночестве, босыми ногами ощущая прохладу пола, Бэкхён шагает к холодильнику. Дверца открывается с тихим щелчком, обнажая почти пустые, ярко освещённые полки. Он тяжело, бесшумно вздыхает, его взгляд скользит к настенным часам, отсчитывающим ранние утренние минуты. Он о чём-то раздумывает, пока назойливый писк техники не возвращает его к реальности, заставляя мягко притворить дверцу.       Когда-то по этой квартире раздавались шаги другой пары тяжёлых ног. Они подходили сзади, пока их хозяин, тёплый и сонный, прижимался к его спине, обвивал руками и принимался нежно посыпать шею и плечи сонными, ленивыми поцелуями. Теперь же Хёну приходится встречать рассвет в гордом одиночестве, нащупывая рукой холодную, нетронутую сторону постели.       — Ура! Папа пришёл!       Но одиночество это — лишь временная утренняя тишина. Отныне в его жизни нет только одной пары ног. Теперь их двое, а с Бэкхёном — трое. И пока маленький Чевон, громко топая четырёхлетними ножками, несётся в прихожую, бросаясь навстречу, брюнет выходит из кухни, опираясь ладонью на свой восьмимесячный, тяжёлый живот.       — Как дела у моих малышей? — голос Чана низкий, бархатный от утренней хрипоты. Он ставит пакеты с продуктами на пол, чтобы успеть широко раскрыть руки и подхватить сына, взмывая с ним в воздух под заливистый, беззаботный смех. Чмокнув сладкую, пахнущую детством щёчку, он переводит взгляд на шагающего к ним Бэка, и в глазах его загорается та же, знакомая нежность, только приправленная тихим, глубоким умиротворением.       — Плохо, — отвечает парень, надувая щёки в преувеличенной обиде, и тут же получает свою долю внимания — тёплый, долгий поцелуй в губы, от которого по привычке смущается перед ребёнком, хоть тот, кажется, уже и не обращает на это внимания. — Проснулся в холодной постели без твоих тёплых объятий.       — Прости, солнце. Не хотел, чтобы мои принцессы голодали с утра. Вчера совсем забыл сходить за покупками. Обещаю восполнить утренний пробел в течение дня, — он подмигивает, и в этом жесте столько домашнего, такого привычного тепла, что обида тает сама собой.              Всё ещё не выпуская Чевона, одной рукой он снимает кроссовки и подхватывает пакеты. На кухне он усаживает сына на край стола и выкладывает рядом всё купленное, чтобы Хён мог неспешно разобрать их, решая, чем сегодня порадовать семью за завтраком. А сам, по давней привычке, притягивает омегу к себе за талию, оглаживая его округлившийся живот, и оставляет нежный поцелуй ниже уха.       — Прекращай уже, — бурчит Бэкхён и пытается плечом отстранить от себя мужа, который продолжает приставать к нему при ребёнке. А отказ, как обычно, разжигает в нём игривость, поэтому он подмигивает теперь уже Чевону, который хихикает, ведь ему нравится, когда над мамой подшучивают.       — Кажется, мамочка сегодня вредничает. Что думаешь, нужно ли его образумить? Мальчик радостно кивает, и это становится сигналом. С новой силой Чанёль принимается осыпать Бэка поцелуями — в шею, в щёку, в висок, — а тот лишь кряхтит, изображая недовольство, хотя уголки его губ предательски подрагивают.       — Я тоже хочу поцеловать мамочку! — не желая оставаться в стороне, маленький омежка тянется к ним. Бэкхён наклоняется, и сын оставляет громкий, влажный чмок на его раскрасневшейся щеке. — А когда родится братик, я и его поцелую.       — Да, мы его вместе зацелуем, согласен? — Чанёль гладит живот мужа, намекая на второго сына-альфу, появления которого они ждут через месяц. Его счастье прерывает очередной, уже слабый тычок в плечо.       — Обойдёшься! Ты и Чевона в своё время не выпускал из рук. Бедный ребёнок даже врачей пугал своими красными щеками, а я от стыда синел.       — Ах! Слышал, сынок? Мамочка против наших поцелуев! — Чанёль наигранно ахает, обмениваясь с сыном хитрым, полным заговора взглядом. — Думаю, мы должны доказать обратное. Атакуй! — с этим боевым кличем они оба набрасываются на Бэкхёна, который уже не может сдержать смех, отбиваясь от этого сладкого, неудержимого натиска.       — Ладно-ладно, хорошо! Сдаюсь! Уговорили! — кричит он сквозь хохот.       — Ура! — торжествующе восклицает Чевон, и оба «победителя», довольные, принимаются, наконец, помогать с продуктами, ведь пустые желудки начинают настойчиво напоминать о себе.       — Вроде одного ребёнка рожал, а получил сразу двоих, — качает головой Бэкхён, но в его голосе звучит та самая, счастливая усталость. — Что это за акция такая?       — Скоро наши акции обновятся, — парирует Чанёль, задорно подёргивая бровями. — Два берёшь — третий в подарок. А там, глядишь, и четвёртый с пятым подтянутся.       И вот они стоят втроём в своей уютной, пахнущей кофе и свежестью кухне. Перебрасываются словами, смеются, их феромоны смешиваются в один тёплый, умиротворяющий шлейф. Они больше не говорят вслух о событиях почти восьмилетней давности — о тех слёзах, одиночестве, боли, что когда-то перевернули их мир. Они хранят это где-то глубоко, как хранят выцветшие фотографии, — не как рану, а как часть пути, который привёл их сюда.       А сегодня, в этом простом, сияющем утре, в спокойных взглядах, наполненных безмолвным пониманием и бездонной благодарностью, они чувствуют это на вкус, на запах, на ощупь. Настоящее счастье — это не точка на карте, не итог, которого они достигли. Это сам путь. Каждый его шаг, даже тяжёлый. Каждая улыбка, каждая слеза, каждая рассветная суета на кухне. И вот этот путь привёл их сюда — в этот дом, до краёв наполненный любовью, смехом и светом. В дом, где их уже ждёт будущее вчетвером. А может, когда-нибудь, и впятером. Потому что их история — это история не о конце, а о бесконечном, чудесном продолжении.

Конец.