Проклятие Белой Ели

      Туман сгущался над Ричардом. С каждым шагом он брёл всё дальше и дальше. Макушки деревьев начали редеть, поляну залил ровный лунный свет. Дыхание сбивалось, в голове крутилась только одна мысль:       «Я должен спасти малыша! Забрать ребёнка у этой нежити, хоть ценой собственной жизни!»       Ричард не думал, что россказни про сакацкую нечисть окажутся настолько реальными. Даже когда Аполка душила его и он потерял первенца; даже когда к нему приходила Барболка, показывая причудливые видения прошлого — всё казалось бредом.       Теперь Дик поверил бы во что угодно, лишь бы озлобившаяся дочка герцога Шацкого оставила их всех в покое. Он был не виноват, его ребёнок тоже. Тот же Рокэ...       От мыслей про него стало ещё горестнее. Ричард ведь знал, что добром это не кончится, и всё равно изменил Альдо с синеглазым красавцем. А теперь эти глаза пробудили таящееся зло в Сакаци.       В синем небе радуга, радуга,       Кони пляшут, радуйся, радуйся!       В синем небе ласточка, ласточка,       Ты целуй меня, целуй ласково...       — Барболка! Помоги! Я не хочу потерять ещё одного! — в одной одетой наизнанку белой рубашке, упав на колени, истошно молил омега о помощи.       — Я могу задержать её до рассвета, но найти своё дитя сможет только родитель. Если до первых петухов ты не успеешь, то найдёшь лишь хладный трупик. Она не помнит, кем была, отреклась от своего имени. Земля не приняла её. Она помнит лишь, как любила Миклоша и какую горечь испытала от этой любви. Ты должен позвать её по имени, уже давно мало кто помнит про неё, только так можно разрушить проклятие Белой Ели, — говорила Чеки.       — Ты не ответила, почему она так ненавидит тебя в прошлый раз?       — Эта история минувших лет, которая отравляет округу и по сей день. Я вышла замуж почти по любви. Точнее, я старалась полюбить старого Пала Кароя — сакацкого господаря...       Дик не понимал, то ли она с ним говорила, то ли снова показывала видения, но перед глазами проносилась самая трагичная любовная история, случившися в Сакаци.

***

      Пал Карой был хорошим, только не истинным. А вот Миклош Мёкчеи...       Она не хотела быть с ним, не хотела, чтобы в ту роковую ночь, когда её несбывшаяся свекровь обернулась мармалюкой и точно так же утащила ребёнка на болото, он спас её.       Мёкчей окончательно понял, что не расстанется, не отпустит, будет лгать жене, побратиму, наконец, самому себе — лишь бы быть рядом. А она поняла, что Мёкчей — её пара.       Они стали единым целым в ту же ночь, как его конь привёз продрогшую, едва одетую в одну сорочку девушку в замок мужа. Никогда они не были так счастливы и несчастны одновременно.       Потом вернулся Пал. Кто бы знал, как Барболке Чеки было несладко делить ложе после молодого и предназначенного ей альфы. А алатец, вернувшийся домой к беременной на тот момент жене, и вовсе позабыл свою милую и тихую Аполку.       Медленно и верно их жизнь начала пропитываться ядом лжи. Когда жена была ещё на небольшом сроке, Миклош перевёз их временно в Сакаци, потом забеременела и Барболка.       Две женщины быстро нашли общий язык. Они стали почти сёстрами. Их сравнивали с весной и осенью. Но дочка покойной ведьмы — Моника — не могла успокоиться. Она так сильно ненавидела Барболку Чеки и молодого алатского господина, что подстроила всё так, чтобы их тайная любовь раскрылась перед маленькой рыжей герцогиней.       Аполке было нестерпимо больно. А ведь Миклош клялся! Клялся, что никогда не забудет её, что никогда не посмотрит на другую! Обида настолько заволокла ей глаза, что в дальнейшем её действия повлекли необратимые последствия для этих мест.       Рожая в муках, перед тем как сесть на пегую кобылу, она прокляла и Барболку, и Миклоша, и весь Сакаци. Миклош спас свою дочь и умер. Барболка тоже родила, только сына — того самого Матяша Белую Ель, который водился с нар-шаддами.       Дочь Аполки росла вместе с юным господарем, даже стала невестой, и, казалось бы, вот оно — то, что сможет смыть все следы ненависти и греха. Но шадды с Багряных Земель отдали ему одну из своих дочерей. Девушка сбросилась с большой скалы, после этого стали чаще видеть Аполку.       Она озлобилась, когда её род прервался на сто лет. Потом из дальней ветви её потомки перебрались в Агарис, Альдо был последним. Каждый год она забирала по весне одного из приглянувшихся юношей. А вот род Матяша процветал, слился с домом Ветров, носившим гордую фамилию Алва.

***

      Картинки исчезли, и Дик снова мог говорить.       — Теперь я понял! Она хотела убить меня для того, чтобы навредить Рокэ! — Ричард вошёл в туман, силуэт Барболки растворился в его густоте.       Запах болота всё ближе подступал к горлу. Он чувствовал мягкий мох и липкую землю под ногами. Детский плач уносился всё дальше и дальше.       — Аполка! Верни моего ребёнка! — кричал Дик.       Ответом ему был зловещий смех и нескончаемый крик пока ещё живого младенца.       — Аполка!       Тут Ричард споткнулся о корягу. Он упал в мягкий ил, как ему показалось. Увы, это была топь. Она медленно и верно начала затягивать Окделла вглубь. Омега отчаянно хотел выбраться. Его руки хватались то за палки, то за ветки. Ричард из последних сил рванулся, рука нащупала что-то твёрдое, гладкое и живое!       Его тело потащили вверх. Когда, вытерев глаза и отплёвавшись от грязи, он увидел топчущего и ржущего Моро. Ричард открыл рот, он снова подумал о том, что спит.       — Я вижу, вы всегда находите себе приключения, Ричард Окделл, — недовольно и попутно успокаивая своего мориска, сказал черноволосый.       — Это правда вы? И это не кошмар? — тихо спросил надорец.       — Если это сон и мы видим одно и то же, то кто из нас спит? Вы можете потрогать меня для достоверности.       — Отрезать бы вам ваш змеиный язык, да только времени у меня нет!       — И чем же вы так заняты сейчас, в столь скверном месте и неприглядном виде? — проигнорировав колкость мальчишки, ответил альфа.       — Женщина, ставшая много лет назад выходцем или мармалюкой, украла моего ребёнка, а я не смог ей противостоять, — тихо, дрожащим голосом сказал омега.       — Чем вы насолили сакацкой нечисти, молодой человек? — хмуря брови, спросил Алва.       Герцогу изначально не понравились скверные дела, что стали твориться после смерти Робэра Эпинэ. Альдо, пытавшийся оседлать Моро, который сам потерялся, да и коня его завёл в трясину. Окделл, бегающий по болотам за ребёнком. Ничего хорошего...       — Тогда я сам посмотрю, а вы стерегите Моро, — ответил Рокэ.       — Вы не можете! Это всё происходит частично из-за вас, и если вы пойдёте один, то она не пощадит вас! — в отчаянии повысил тон Окделл.       — Я всегда придерживался только одного принципа: живой — страшнее мёртвого! А вы могли перепутать нерадивую, завистливую служанку со всякой нечистью. В любом случае, дальше я сам посмотрю, — строго, почти приказывая, ответил Алва.       — Только если вы пообещаете найти его до рассвета! — говоря надрывно и как-то с мольбой, начал реветь Дикон.       — Я даю вам слово Первого маршала Талига.       — Хорошо... Ещё одно: что бы ни происходило и что бы вы ни видели, нужно три раза прокричать — Аполка! Когда ребёнок будет рядом с вами. Это нужно сделать до первых лучей солнца и криков петуха.       — Не сомневайтесь, юноша, я сделаю всё как надо.       Вид такого Ричарда его сильно беспокоил, да и если бы не та роковая ночь год назад, он бы и не остался в Сакаци снова. Факел с огнём, который был в руках кэнналийца, он отдал северянину. Сам же Ворон поджёг одну из толстых коряг и двинулся в глубь липкого тумана.       Он шёл тихо в темноте, как кошка. Детского плача он не слышал, но чувствовал незримое присутствие кого-то невидимого. Не будучи человеком мнительным и бывалым воином, казалось, повстречай он хоть чёрта, хоть нежить, он бы не струсил.       А вот сейчас чувство чего-то нехорошего и зловещего преследовало его тенью сомнений. Иногда ему казалось, он видел еле очерченный силуэт девушки с огненными волосами. Она улыбалась ему, или это так наседала дымка тумана?       Час, ещё один, скоро и рассветать начнёт, а ни девушки, ни ребёнка не было. Вдруг зашуршали стебли рогоза. Послышался детский плач. Ворон потёр ледяные руки друг о друга и тихо побрёл через заросли к тому месту, где звук становился сильнее и сильнее.       Тёмной ночкой встречу я его,       Никому о встрече не скажу.       На дороге слышен стук копыт,       Это скачет милый мой ко мне...       Я его до леса провожу,       Никому о встрече не скажу.       Буду снова тёмной ночкой ждать...       Тоненький женский голос пел, словно журчал ручей. Так тихо и жалобно.       — Кто здесь?       — Это снова ты! Ты пришёл ко мне?! — спросила женщина, в руках которой находился плачущий малыш. Колыбельная ему явно не нравилась.       — Сударыня, отдайте ребёнка, пока не стало слишком поздно, — протягивая руку, ответил Повелитель Ветра.       — Поцелуй меня.       — Это уже не смешно! По-хорошему отдайте ребёнка! — настаивал Алва.       — Ты не любишь меня! Твоя клятва на твоей шее, твой грех на твоём сыне, — говоря это, глаза девушки засияли зелёным светом.       — Вы меня путаете с кем-то, сударыня.       — Нет! Ты пахнешь! Пахнешь, как он, пусть это и было много лет назад или вчера...       — Не знаю, с кем вы меня спутали, но я вас видел всего один раз, и это было на одну ночь. Я никак не мог вас полюбить.       — Уже неважно. Отдай себя, возьми его!       Алва хотел сказать, что не имеет никакого отношения к младенцу, но увидел точно такие же синие глаза и замер.       Тонкие руки превратились в костлявые пальцы. Аполка стояла и смотрела на него уже пустыми глазами. Смерть держала маленькую, трепещущую жизнь, протягивая её Алве. Мужчина изловчился и резко выхватил ребёнка, так и не соприкоснувшись с неминуемой погибелью.       Тёмный рассвет чуть брезжил над болотом. Среди чёрных, гнилых лугов, среди дымчатого кустарника, среди полей, покрытых неровными рядами сжатого, но неубранного льна, болото светилось бело и слепо, как олово. Озябшие вороны, ночевавшие в кустарнике, уже проснулись и с голодным карканьем перелетали с места на место. Они лениво двигали крыльями, отяжелевшими от ночной сырости. В особенно низких местах на земле лежал плотный белый туман. Призрачные верхушки кочек с пучками мёртвой травы, казалось, плавали на поверхности тумана.       Вокруг, насколько хватало глаз, всё было мертво, пустынно, очень тихо. Лишь далеко на востоке туманный воздух время от времени вздрагивал, как будто там мягко, но очень сильно хлопали большой дверью. А маленький мальчик-альфа мирно посапывал на руках у темноволосого альфы.