Стражник границ

      В комнате тихо. Лишь едва-едва уловимо за стеклами ветер несет шум от шоссе да мерно тикают часы. И легко вздыхает тот, кто засыпает с легкой чарующей улыбкой на плече России, тот, кто всегда был вместе с ним в горе и радости, в торжествах и на войне, перед могильной ямой и в момент трудного, но гордого возрождения. Иван осторожно убрал светлый локон с лица любимой республики, вгляделся в его небесные черты… наслаждаясь таинственной красотой Арловского, глядел долго и восхищенно, словно видел впервые. А ведь именно Коля всегда был ближе всех, всегда был рядом. С имперских времен и доныне Беларусь со своими кордонами стоял на защите славянских земель. Первым эшелоном встречал врагов, собственной кровью искупал дипломатические просчеты и наивную доверчивость любимого России. Всегда стойко и в суровом молчании. Он никогда не жаловался, не увиливал, не рвался за западной жизнью. Он разделил с Россией и санкционные, тогда казалось, безнадежно убийственные списки, ненависть половины мира и угрозу собственной безопасности и жизни. Арловский был готов в любую минуту взяться за оружие, в который раз первым грудью встретить врага. Брагинский лишь печально улыбнулся в тот роковой день:       «Это не твоя битва, береги себя, радость моя».       Но даже в этой сложной ситуации, Николай сумел помочь возлюбленному — тайно для всех предоставил свои земли для самого первого, важнейшего марш- броска российской армии. И последующие маневры колонн русских танков следовали на битву дорогами Беларуси.       С тех пор прошло три года. И Ники теперь, в объятиях России, утомленный любовью, провалился в сновидения за одну секунду. Брагинского же сон наоборот оставил. А сердце объяла дрожь. Со всеми другими России было куда легче. И с огненным немцем, с которым бешеная страсть переменялась очередной кровавой войной со множеством жертв, после которой раз за разом они клялись и себе и друг другу: «Больше никогда!» Брагинский всегда не мог отловить тот момент, когда снова невероятной кармой оказывался в жгучих объятиях нетерпеливых горячих рук Пруссии. Байльшмидта русский по-настоящему любил. Тяжело переживал потерю, не желал в душе примириться с его гибелью в первый день той черной весны, боялся отпустить его, позабыть его глаза, которые даже на виселице с петлей на шее, смотрели без страха перед небытием, с отчаянной хитринкой, и любовью.       «Эс тут мир ляйд… прости меня, любимый, и я тебя прощаю» — шептал пруссак одними бледными губами, пока доски не ушли из-под его нацистских сапог.       Иван внимал каждому слову. Если бы он умел лить слезы, то его горе затопило бы целый мир. Но взгляд России, спокойный и сосредоточенный лишь обледенел, как и его сердце.       Казалось тогда, что вечная мерзлота больше никогда не отступит. И именно эта бесчувственность позволила ему играть в холодную войну с Америкой. С подлым американцем было не столь и сложно — хорошие отношения и не менее качественный секс были для них обоих всего лишь прикрытием продолжения то скрытой, а то и явной борьбы за влияние и гонки вооружений.       Брагинский быстро привык, что с Альфредом было всегда как на войне, особенно в постели. И ледяного русского абсолютно не трогало то, что не было никакой гарантии, что скачущий на его бедрах американец не подхватит подушку и не удушит любовника вместо оргазма. Хотя Джонс мог просто не успеть этого сделать. Нельзя и быть уверенным, что Иван за мгновение до рокового движения американца не вытащит из своего так и оставшегося на плечах расстегнутого кителя с парой оторванных пуговиц пистолет и не спросит с очаровательно-зловещей улыбкой: «Что с лицом, Америка?» Эта фраза в фантазиях России должна совпасть с «хед шотом» и кровавыми брызгами по всему белому шелку постели. Америка продолжал скакать, неосознанными размашистыми движениями гладил грудь Брагинского и иногда задевал табельник во внутреннем кармане. Россия как бы невзначай клал свою руку на вторую подушку, опережая маневр американца. Они знали намерения друг друга. От того страсть была острой и злой, как на лезвие кинжала или под наркотой. Ни капли любви, похоть и стремление победить.       С осторожным китайцем отношения были чисто внешне идеальные. Брагинский и Ван всем видом показывали Джонсу, что они безумно влюблены друг в друга, а дни американского владычества сочтены. Они изображали связь настолько красиво и уверено, что сами в итоге поверили в свою придумку. До близости оставалось только два вздоха. Казалось, любовь и счастье неминуемо настигнут две великих страны. Ваня прощал коммунисту многое, встречи и непонятные договоры с Америкой и Европой, раздел влияния на русскую защиту Евразии и китайский бизнес, разные взгляды и на другие вопросы. Но однажды Яо сообщил:       — Мне нужны более весомые скидки на газ, — как бы между прочем, попивая зеленый чай из пиалы.       — Я итак продаю тебе углеводороды в два раза дешевле, чем Европе, поднял удивленный взгляд на друга Брагинский.       — В противном случае вперед «Силы Сибири-2» мы будем строить «Линию D».       Брагинский отставил пиалку, прикрыл глаза. Чаша весов вдруг упала вниз и перевернулась.       «Как же так, Ван, неужто ты не понимаешь, что я веду войну, что на оружие и боеприпасы нужны огромные деньги, на оружие, которое защищает косвенно и тебя, истощая натовцев, громит на мировой арене нашего общего злейшего врага, Америку. Как ты можешь торговаться? Желаешь, чтобы я тебе бесплатно все отдал, раз уж ты друг!»       Ответ был России известен, Китай больше не коммунист — бизнесмен. И деньги для него важнее дружбы и идеологии. Так в мире теперь все устроено — все используют друг друга. И Китай, чувствуя свою сильную переговорную позицию и прекрасно зная, что у России после подрыва евротрубы нет широкого выбора рынков сбыта, пытается диктовать свои условия. Это для блага китайского народа. Наверно, Ван на самом деле любил Брагинского. Но расчета все же было больше, чем любви. Иван в тот вечер виртуозно ушел от темы, скоро и с прохладой распрощался. И больше не допускал и намеков на возможность близости между ними. С коммерсантами — только коммерция.       Совершенно расстаться не было возможности. С Китаем и Америкой волей судьбы они были втроем закованы в глобальный треугольник, словно в темницу. Но Иван даже в таких сложнейших ситуациях умел рассчитывать только на себя. Если даже с ними со всеми, вдруг абсолютно разойдутся пути, геополитические и экономические интересы, разорвутся связи, Россия мог легко развернуться и безжалостно уйти. Он мог проделать такой дерзкий ход со всем миром.       Исключением был Беларусь. С Арловским и была вся несоизмеримая с другими державами сложность в том, что с ним Россия так никогда не поступит.       «Я живу одним тобой!» — до самого дна души прожгли слова Коли и его отчаянные синие-синие очи.       Иван знает, что Ники без него погибнет — раздерут на куски поляки и литовцы. Как бы ты ни был горд и смел, без крупной армии, выхода к морю и полезных ископаемых в этом мире не выжить. Все это Ваня уже давно готов был ему дать, мощную армию, мировое влияние, богатства, сокрытые в глубине своей земли, незамерзающие порты, и сухопутные азиатские транспортные коридоры. Но всякий раз, когда меж ними готово было родиться что-то большее дружеских и братских чувств вмешивался безжалостный слепой рок.       Три десятилетия назад распался Советский Союз. Иван отпустил все республики. Прибалты сразу же ускакали на поклон к западным господам, с остальными более-менее удалось наладить взаимодействие в формате СНГ и других общих союзов и договоров. С течением времени и некоторые из них тоже пали под соблазнами свободы и несуществующей демократии. Больнее всего в спину ударила Украина.       Самыми верными России оказались Беларусь и Казахстан. И только Арловский шел на максимально возможное сближение. После падения Великого Союза, сразу же началось создание Союзного государства России и Беларуси.       Коля как и всегда смотрел лишь на него, даже когда другие отвернулись, даже когда Америка постановил, что на Брагинского больше не стоит обращать внимание, полностью переключившись на Китай. Арловский по-прежнему видел лишь его, даже когда весь мир решил, что Россия уже не жилец. Даже когда и сам Россия в этом уверился.       …войдя в высокие двери здания, первое, что почувствовал Николай — холод. Но не тот привычный и приятно пощипывающий мороз, который сковывает воздух на розовой зимней заре, предвещающей искристо-солнечный день под ясными голубыми небесами. Дома было именно холодно и промозгло, как в самый печальный и серый день. Ощущалась сырость и затхлость, будто костлявая рука поздней осени перебирала влагу ледяного дождя и мокрые опавшие листья. К этому добавлялся запах пепла. Беларусь уже со вчерашнего утра гложила тревога, когда Иван не явился на заранее условленную встречу. Теперь же тоска достигла предела, превратилась в ужас. Дрожь и уныние не давали сделать и шага. Все казалось страшным сном. Беларусь вдруг распахнул глаза, в них блеснули синие грани самых чистых полночных льдов. Он силой воли сбросил оковы страха и решительно пошел на второй этаж в глубину комнат.       В коридоре «погода» изменилась. Почувствовалась морозная свежесть, воздух стал чистым и хрустальным, колонны покрылись инеем, с лепнины на потолке повалил пушистый снег. Брагинский, конечно же, почувствовал появление посетителей и вышел из кабинета.       — Ваня, ты пропустил собрание Союзного государства, — тихо с горечью сказал Ники, присаживаясь рядом с Россией на диванчик в коридоре сумрачной Сталинской высотки.       — Ты все еще хочешь этого союза? — недобро усмехнулся Иван. — Посмотри на меня, Коля: я одной ногой в могиле.       Беларусь обвел взглядом высокие потолки, тени на лепнине карнизов, пыльные алые ковры, потускневшие советские звезды. И понял, что всей душой хотел бы сюда вернуться, включить повсюду лампы, распахнуть тяжелые бархатные гардины навстречу солнцу. Скоро весна…       Затем он посмотрел на Россию. Иван был очень бледным, действительно, какимертвец. Сильно исхудал, казалось, на его лице остались только тусклые глаза. Абсолютно смиренного серого цвета.       Арловский протянул руку, кончиками пальцев провел по скуле. Синий лед в его глазах испуганно задрожал, готовый треснуть, освободить сейчас же все слова, что веками копились в душе.       — Я столетия стоял на страже наших общих границ. И теперь буду стоять. И уж точно тебя не оставлю. Любой ценою я хочу быть рядом! Я живу одним тобой! И не важно, сколько времени определено нам судьбой. Потому что я проклятому западу тебя не отдам, и погибнуть не позволю!       — Забудь меня, Ники, прошу. Возвращайся в Минск, строй свое свободное и суверенное государство, сохраняя то лучшее, что смогли мы создать в Союзе, береги промышленность, природные богатства. Постарайся быть счастливым в новом мире. Я верю в твои таланты и решительность.       Эти слова заставили Беларусь вздрогнуть от мысли, что они прозвучали, как прощальное напутствие. Он не отнимал теплой руки от любимого лица, безотрывно смотрел на едва живого Россию, как на самое прекрасное и драгоценное сокровище.       — Нет! Не говори так, как будто… Нет! Даже если мрак поглотит нас окончательно, я схвачу твою душу за шиворот и верну обратно! Но лишь позволь мне быть с тобой! Я не хочу границ, наша общая земля — от Бреста до Владивостока. Мы никому ее не уступим!       «…Он тогда так и не сказал, что любит. Снова не сказал. Но разве словами можно было описать тот горький и нежный свет его глаз, тепло его рук и всю его смелую жертвенность».       Брагинский вернулся из морока болезненных и щемяще трогательных воспоминаний в комнату, где спокойно тикали часы. Он осознал себя снова в реальности, где он опять один из сильнейших и влиятельнейших владык мира.       Глаза России, яркие, вновь полные смеси льда и пламени, защипало от раскаяния и благодарности, от очередного осознания этой жертвы ради поистине бессмертной и святой любви, которая велика настолько, что это страшило своей огромной ответственностью, заставляло Россию так долго и пугливо ее сторониться.       Иван крепче прижал к своей груди беларуса, обвил его сильными руками.       «Чтобы ни случилось с нами и с миром, я тебя никогда не оставлю, никому тебя не отдам, любимый».