Стражник границ

*Годом ранее*

      В Минске только что закончилось заседание Организации договора о коллективной безопасности. Николай Арловский шел с коллегами до самых дверей, тепло улыбался в прощании, долго пожимал руки. Наконец, в зале широкого холла остался только он и Россия.       — Ники, пойдем обсудим?       — Конечно, Вань!       Беларусь улыбнулся Брагинскому куда ярче, чем остальным друзьям. В его темно-синих глазах вспыхнул свет и рассыпался по сапфировой глубине маленькими звездочками. Он протянул обе руки к России, и Иван тут же принял их, настойчиво уводя брата до кресел, оббитых золотистым сукном вдали от парадного входа. Такие встречи наедине после общих собраний стали уже для них традицией. И Арловский был всегда этому очень рад. Во-первых, можно было без лишних ушей договориться об общих стратегиях и планах, а, во- вторых… Коля просто очень скучал. Россия все время был крайне занят, то фронтом, то оборонным производством, то космосом. Жили они рядом, а Ювиделись, особенно вдвоем, по мнению Беларуси, очень редко, чаще перезванивались и вовсе не поболтать, а исключительно по особо важным делам. Звонки, конечно, не могли заменить этой теплоты русского и его Юласкового взгляда. Пусть и сейчас они тоже начнут обсуждать что-то серьезное и сложное. Но Ваня хотя бы будет держать его за руку, и, возможно, опять случайно коснется коленом его бедра, чтобы тут же отпрянуть. Последнее всегда бросало беларуса в неведомый жар и краску до самых ушей. Мысли в голове превращались в вату из-за трепетного восторга всего-то от такого невинного касания. Беларусь в такие моменты слушал Ивана, со всеми подряд его речами соглашался, пугаясь собственных ощущений, которые испытывал только рядом с любимым братом. Эти чувства были настолько сильными, что Арловский благодарил бога, что они всегда разговаривали сидя, за стеклянным маленьким столиком, из-за которого Беларусь не смог бы даже подняться и сделать шага — рухнул бы сейчас же в обморок. И теперь, стремясь погасить смущенный близостью румянец, Коля, наконец- то совладал с наваждением и поднял очи от пушистого ковра, в котором утопали их военные сапоги, посмотрел в лицо Брагинского. Вначале разговор тек привычно о ракетах, товарозамещении, развитии производства, потом о поляках и финнах, а с них постепенно перешли к обсуждению цен на энергоносители.       — Вань, через месяц заканчивается наш договор на поставку нефти, продлевать же будем на тех же условиях? — задал, казалось бы, формальный и рядовой вопрос Беларусь.       Бездонные фиолетовые очи напротив хитро сощурились, в них заплясали маленькие озорные чертята. Брагинский вдруг опустил руку с плеча беларуса, откинулся на спинку кресла и скривил полуулыбку уголком рта. Вид его от того стал хищным и коварным.       — Не совсем, Коленька, в следующем полугодии цены на все топливо, и на нефть, и на газ, нам придется поднять на девятнадцать с половиной процентов.       Это стало поистине громом среди ясных полесских небес. У неожидавшего такого расклада Беларуси глаза распахнулись и стали огромными, как блюдца.       — Это астрономическая сумма! Почему? За что ты так со мной? — несчастно воскликнул Коля.       — Расходы возросли, сам понимаешь, — по-деловому обосновал свое решение Брагинский.       Беларусь вскочил с кресла, сжал руки в кулаках, в его голосе хрустально звенела почти по-детски обида.       — И поэтому нужно драть с меня три шкуры? И это когда китайцу ты нефть продаешь за полцены! — Ники, успокойся, — Брагинский тоже встал, снова взял его ставшую в момент ледяной, руку, — Мои ресурсы могут быть нашими общими, так ведь? Мы — один народ, нам не гоже жить по разным домам. Переезжай ко мне! Беларусь зажмурил глаза, в судорожном вздохе посмотрел на потолок, пытаясь вернуть себе спокойствие, тревожась, что сейчас может сгоряча сказать что-то резкое, о чем потом будет раскаиваться и жалеть. Брагинский не в первый раз заводил этот разговор о настоящем объединении, конечно же, на условиях России. То есть его земли просто становятся частью владенийБрагинского, как было в Империи и Союзе, а государственность перестает существовать. Оно может и не плохо. Действительно, зачем в Империи и Союзе Ники был суверенитет, когда он верил и надеялся, что сам значит для России гораздо больше, чем все остальные, потому что ближе, дороже и любимей у Ивана никого нет. А Россия в тоже время… мог быть с кем угодно, с французом, немцем, американцем. С кем угодно, но не с ним. Потребовалось огромная вереница десятилетий, чтобы Коля, наконец, признал: Россия любит его. Только как брата, друга, союзника. Для объединения территорий Арловскому этого мало. К тому же Беларусь теперь не был таким наивным и привык жить один.        — У нас единое Отечество от Бреста до Камчатки…— сказал подготовленную фразу Арловский ледяным тоном.       — Но два суверенных государства. Старая песня, — скучно протянул Россия продолжение.       — И что в этом плохого? По крайнем мере у нас два голоса в ООН и ОБСЕ!       — Эти паркетные сборища ничего не решают.       — Конечно нет! Решаете только вы с Америкой и Китаем! Ну ладно они, один хитрец, другой подлец! Но ты! Тебе итак принадлежат и моя душа, и мое сердце! Не ожидал, что ты будешь давить на меня и шантажировать! — гневно вспыхивал Беларусь.       — А я хочу, чтобы еще и тело… Россия, снова взяв Беларусь за руку, — И я предлагаю тебе автономный регион, со своей конституцией. — чуть тише и таинственнее ответил на эти выпады Россия.       — В твоем составе! Я приму твое предложение, перееду. И дома тебя вообще не увижу, — парировал Арловский, а про себя добавил: «Ты же все время в Китае. В прямом и переносном смысле», и эта мысль его окончательно расстроила.       — Коля, ты вообще меня слышишь?       — С Европой и Америкой ты рассорился, и то-то же! Быстро и других нашел, азиатов, молодец! — с горечью упрекнул брата беларус. Теперь настал черед России сердиться.       — Эти азиаты поставляют нам санкционку, не забывай. И тебе в том числе. А я лично в твой народ денег вложил, как в свой, не меньше, миллиарды! И да! Рассчитываю на какую-то взаимность, — строго и громко произнес русский. В его глазах закружилась чёрные метели, а рука сжала ладонь Коли до хруста и стала холодной, как замерзший металл. Беларусь с болью вырвался из крепкой хватки, потер запястье, но повышенный тон не сменил.       — Вложил, лучше бы не вкладывал, чтобы теперь требовать от меня отчетов и припоминать мне каждую копейку! Подкупить меня решил! Спасибо, не надо!       Это стало каплей, которая переполнила кипящий льдом котел терпения русского. Россия напоследок сурово сверкнул глазами и сообщил:       — Итак, Беларусь, гордый и суверенный ты мой. Понимаю, что наш разговор снова зашел в тупик. Живи, как знаешь, знайся с кем хочешь. У меня к тебе только два условия, как к соседу, они всему миру известны — не вступай в ЕС и НАТО.       С этими словами он стукнул ладонью по стеклянному низкому столику, развернулся к дверям. По прозрачно-зеркальной поверхности пронесся легкий перезвон. Коля, не веря своим глазам, уставился на колечко, все усыпанное якутскими бриллиантами. Этот звонкий звук диссонировал с громким стуком сапог о мрамор плит неумолимо уходящего России.       — Ваня!       Брагинский сделал еще пару шагов, остановился, развернулся.       — Это что же значит? Это ты не только зовешь меня объединиться, но еще и… — голос Арловского задрожал, и он не смог продолжить фразу.       — Планировал, — ответил Россия, с легкой извиняющейся улыбкой, — Но видно, я не умею делать предложения, а ты не умеешь принимать.       — Это ли значит, что только ты и я, мы с тобой, и никого больше? Ни Китая, ни Америки?       — С Китаем у меня чисто деловые и дружеские отношения, с Америкой никаких, ты сам знаешь. А люблю я только тебя.       Брагинский подошел к растерянному и удивленному до легкого шока беларусу, взял со столика колечко.       — Давай попробуем еще раз. Я люблю тебя, Ники, больше всех на свете. И любил всегда, с самой древности, а осознал это только лишь недавно. Прости мне и позволь искупить это время, что мы по моей вине потеряли. Выходи за меня!       — Я согласен, — счастливым эхом разнеслось по всему залу, отразилось от мрамора колонн и стен.       Россия надел на палец Беларуси кольцо, трепетно поцеловал его руку, и осторожно заключил в объятия, которые были намного горячее, ближе и сокровеннее, чем все былые бесчисленные братские и дружеские прикосновения, что дарил он беларусу с начала времен.