Стражник границ

      Огромное пространство Георгиевского зала в Большом Кремлевском дворце было наполнено рядами кресел. Самые именитые и важные гости, представители армии и культуры, наук и духовенства, экономики и искусств, все эти служители России и Беларуси с волнением ожидали начала великой церемонии.       Наконец, оркестр затрубил встречный марш. На мгновение воцарилась абсолютная тишина, а затем послышались звонкие удары зеркально начищенных сапог почетного караула. Они красиво промаршировали к блистающим дверям, отделанным вензелями, синхронно распахнули золотые массивные створки.       По церемониальной русской традиции первым в зал входит представитель иностранного государства. Но сейчас Россия и Беларусь вошли вместе, как совместные равноправные владыки единой огромной страны. Они, по сути своей, и были уже одним государством, осталось только поставить подпись.       Иван и Николай прошли до трибуны, позади которой во флагштоках развевались знамена. Брагинский встал за кафедру, он что-то говорил так серьезно и торжественно, а Ники, не имея возможности видеть со своего места лица любимого, очередной раз восхищался великолепным белоснежным с капелькой золота убранством парадного зала, колонны и стены которого, казалось, оплетает тонкое кружево: чрезвычайно мелкая и прекрасная лепнина сплошь покрывала весь колоссальных размеров сводчатый купол и стены.       Наверно это был самый роскошный и почетный зал для торжеств. Беларусь посмотрел в лица присутствующих. Люди улыбались, радовались воссоединению братских народов. И только Беларусь и Россия знали, что здесь свершится что-то намного большее, чем объединение территории. Ники очень гордился, что их свадьба происходила именно здесь, в Георгиевском зале.       Следом наступил черед выступать Арловскому. Он тоже говорил длинную и важную речь, о референдуме, о праве народов на самоопределение, закрепленном конституцией ООН, и почти не слышал собственного голоса, не видел теперь ничего вокруг в сверкающей дымке, только Россию. Иван в сияющей медалями парадной форме был величественный и сказочно прекрасный. Ники не мог поверить, что счастье быть рядом с самой лучшей страной на свете все-таки заслужил он, скромный младший славянин. Иван, согласно традиции и этикету, был строг и выдержан, держался горделиво и уверенно. Но глаза его ярко сияли очаровательной счастливой улыбкой.       Когда Ники закончил, зал встал, единым громом раздались бурные и долгие рукоплескания. Затем началась церемония подписания договоров о принятии в состав Российской Федерации Республики Беларусь и образовании нового субъекта. Вся церемония была очень торжественной и красивой, такой, что сердце замирало от судьбоносного решения, важнейшего и самого счастливого в целой эпохе события.       На миг снова наступила тишина, в которой не было ни единого вздоха и шороха, и, казалось, сам воздух задрожал. Звоном по залу раздался стук военных сапогов — знаменная группа внесла флаг объединенного Союза. Алое знамя с двумя золотыми звездами. Под это знамя вышли Иван и Ники, все присутствующие встали. Зазвучали аккорды «Славься». Первый и последний куплеты были из российского гимна, второй куплет и припев — белорусские.       Весь день по всей Москве звучали праздничные концерты, проходили парады и митинги. Такие же торжественные мероприятия в это же время проходили в Минске и других городах Беларуси, они транслировались по всем многочисленным уличным экранам. Беларусы и русские поздравляли друг друга объятиями, размахивали флагами обоих государств, рисовали на щеках новое общее знамя. Вечером над общей теперь столицей были запланированы залпы салютов.       Ими Арловский, набегавшийся за день по праздничной Москве вместе с супругом, решил любовался уже с балкона Сталинской высотки. Еще оставалось немного времени. Ники сел в гостиной на диван, снял сапоги и блаженно откинулся на спинку, подмяв под себя ноги. Все здесь было знакомо еще с союзных времен, добавилось несколько современных деталей, но в общем, ничего не изменилось, даже сукно дивана с золотистым узором, картины победоносных битв в богатых багетах, хрустальная люстра, которая сейчас была выключена. Комната утопала в уютном мягком полумраке, освещаемая единственным небольшим торшером. В гостиную зашел Брагинский, поставил на стол блестящее жестяное ведерко.       — Я помню, что ты любишь, когда шампанское охлаждается во льду, ведь от этого на бутылке образуется красивая вуаль из дымки капелек, — улыбнулся Ваня, разливая золотистую влагу по бокалам, приметив, что Ники при его появлении выпрямил спину, неосознанно принял грациозную позу. Невероятно мило!              Пушистая пена успела совсем осесть, теперь только струйки веселых пузырьков рвались со дна и легонько бурлили на поверхности, но отметить воссоединение шампанским они не торопились. Брагинский сел рядом близко, гораздо ближе, чем, если бы они обсуждали самые секретные доктрины. Он немного помедлил, рассматривая беларуса звездным взглядом, положил руку на его плечо, легко, но настойчиво притянув к себе. Окутанный в одно мгновение этим ласковым теплом, Ники поддался его воле, застенчиво обнял Россию за шею, почувствовал холодное дыхание на своих губах, и тут же любое расстояние между ними перестало существовать. Губы России нежно и легко сомкнулись с его собственными. Ники прикрыл глаза, теряясь в кружащем голову хороводе впечатлений. Брагинский оставлял легчайшие теплые поцелуи на его губах, затем перешел на шею над воротником кителя. Дыхание Арловского сбивалось от восторга происходящего, и ужаса перед неведомым грядущим. Касания губ Ивана становились горячее и откровеннее, его рука скользнула по парадному белорусскому кителю, приласкав спину и бедро, осторожно прошлась по внутренней поверхности между ног возле коленей. Ники почувствовал, как его тело заливает кипящим жаром.       За окном в эту минуту послышались громогласные залпы. Россия и Беларусь разом вздрогнули, прервали, готовые с еще хотя бы одного касания стать глубокими, поцелуи.       — Салют! Пошли посмотрим! — прерывисто, пытаясь успокоиться и восстановить дыхание, воскликнул Ники.       Он в одно движение спорхнул с дивана, быстро натянул обувь и пошел открывать створки балкона. Там от нахлынувших эмоций с силой схватился за перила. Повсюду раскатистым громом разносились выстрелы парадных орудий. Ники почувствовал тяжесть на плечах. — Куда ты раздетый, замерзнешь, — ласково послышался шепот в висок.       Брагинский укутал любимого в бушлат и сомкнул объятия. Ники, окруженный теплом, красотой и любовью, прижался спиной к груди России. — Это все только для тебя, любимый, — тихо и мягко говорил Иван.       Со стороны Кремля, с Поклонной горы, и других пусковых площадок столицы над крышами домов расцветали сверкающие фейерверки, красные, зеленые, золотые. Они рождались из взмывающих в высь крапинок-ракетниц и за доли секунды становились огромными переливчатыми пионами, фонтанами, мигающими вспыхивающими и гаснувшими звездами. Беларусь готов был навечно продлить эти мгновения в сильных руках, окруженный сияющими вспышками, оглушенный залпами и стучащей в голове разгоряченной кровью. Последний массовый пуск салютов — одновременно весь горизонт заполыхал радостными разноцветными букетами праздничных огней.       Иван, согревая в объятиях Беларусь на холодных ветрах, думал о том, что будет дальше. Салют заканчивается, через пару минут они войдут внутрь, и там… Бумаги бумагами, а по-настоящему объединение происходит либо войной, как пришлось возвращать на путь истинный заблудшую Украину. Либо любовью.       С Ники — только любовью. Последние вспышки озарили небо, и всё безмолвно поглотила ночь, сверкающая своей бархатной тьмой. В этом трепещущем пространстве Иван ясно ощущал прикосновение руки Ники, тепло его бедра даже через слои одежды. Безумный стук сердца России разносился кровью по всему телу, отдавался где-то в кончиках пальцев, в висках, и он думал о том, что его бросает в дрожь отнюдь не из-за близости их тел.       Беларусь должен отдать себя полностью для их окончательного объединения. Россия беспокоился. Во-первых, брат. Хоть среди стран нередки случаи и близкородственных альянсов со всеми вытекающими последствиями. Союз братских народов был даже гораздо более предпочтителен, чем со странами чужих культур и религий. Но воплощения государств слишком привыкли к модели жизни своих граждан. Именно поэтому Америка даже и мысли не допускает о том, чтобы переспать с Канадой. А будь жив Гилберт, он скорее всего настолько бы не желал лечь под собственного брата, что предпочел бы гордо пустить себе пулю в висок. Им же с Ники повезло, они сильно друг друга любят. Все должно быть проще…              С широкого балкона в глубину комнат вели две двери: одна в гостиную, из которой они пришли, а другая — сразу в спальню. Брагинский решался: «Или пойти и допить шампанское, еще немного оттянуть этот момент. Или…»       Он развернул беларуса лицом к себе, нежно приподнял пальцами за подбородок и увидел, что синие очи полны решительности.       — Пора ложиться, маленький мой, ласковый поцелуй на губах возлюбленного. — сказал Иван, оставляя очередной поцелуй. В комнате Брагинский снял с плечей беларуса бушлат, сел на кровать, за руки привлек Беларусь к себе. Ники, верно распознав жест, опустился на его колени.       Некрепкое шампанское, каким оно казалось в зале, сейчас забурлило в венах, и Брагинский не мог оторвать глаз от нежной кожи на шее Арловского, которую приоткрывал воротник, от чувственного изгиба его губ, от острого угла челюсти. Внизу сладостно потянуло. Пальцы русского очертили абрис шеи возлюбленного, приметив, что тот ощутимо дрожит.       — О Боже, Ники, ты очаровываешь меня, — надтреснутым голосом выдохнул Брагинский.       Он пропустил пальцы через шелковистые локоны, другая рука опустилась вниз, обвивая Ники за талию. Он целовал его до беспамятства, с настойчивостью, которая огнем обжигала кожу. Беларусь, в опьяняющих прикосновениях заплутал во времени и пространстве, пропустил момент, как он оказался на постели и уже без одежды. Осознал, только когда с глаз и мыслей чуть спала пелена, вытканная наслаждением. Он посмотрел в лицо возлюбленного, склоненного над ним.       Брагинский вдруг изменился, ледяная темная страсть во взгляде, тихий таинственный шепот, завораживающий блеск в глазах делали его еще прекраснее, и опаснее. Но проблески страха только добавляли остроты и возбуждения.       — Ты лучшее, что есть в мире, я хочу тебя, я давно представляю, как ты будешь стонать подо мной от наслаждения, когда я закину твои ноги себе на плечи, — откровенно произнес русский приглушенным голосом, от чего Беларусь снова кинуло в жар и краску. Он долго молчал, решаясь, а потом тоже нашел смелость для признания:       — Я мечтал об этом, если и представлял себя в постели, то только с тобой, ни с кем другим я себя представить не могу…       — Ники остановился, и продолжил через секунду на одном дыхании, — Но, я даже близко не имею понятия, как это происходит.       — Я знаю, я буду крайне осторожен, любовь моя.       Россия говоря это ласкал его пальцами по животу, ниже и проник в его тело. Беларусь обнял его за плечи и потерялся в сложных ощущениях, которые чувствовал впервые. Все чувства вдруг слились в одно единственное, выразившее в тихом стоне.       Ваня сам был почти в экстазе от этой картины — всегда очень скромный и стеснительный Ники, теперь распластан перед ним с широко разведенными ногами, и, приподнимая бедра в нетерпеливой необходимости, просит взять его скорее. Россия перехватил его руки и припечатал к подушкам.       — Открой глазки, посмотри на меня, — с нежностью в голосе попросил Иван.       Беларус подчинился, его синие очи взглянули туманно, они потемнели от возбуждения. Они продолжили поцелуи, то углубляя, то лишь легко касаясь губами друг друга, подавляя стоны тяжелыми вздохами. Россия вошел в него с усилием. И тут же давление еще больше возросло. Преодолевать эту тесноту, скользить в ней было воистину восхитительнейшим из всех на свете ощущений.       Беларусь в восторге, что наконец-то он наполнен любимым, возбудился сразу же почти до оргазма от одной мысли, что Россия у него первый, единственный и теперь принадлежит только ему. Ники стонал протяжно, желая и скорейшей разрядки немыслимо сильного напряжения, и одновременно — что бы это ощущение никогда не заканчивалось.       — Любовь моя, любимый мой, как хорошо с тобой, шептал беларус, не зная куда деть себя от наслаждения.       Россия среди мучительно-сладкого блаженства выкроил секунду для удивленной и радостной улыбки. Он успел подумать, что впервые в жизни слышал на ложе любви русскую речь, даже без акцента. Но вскоре беларус перестал говорить, и смог только стонать отрывисто и громко. Они поймали самое концентрированное удовольствие. Ники на плавные движения быстро поднимал бедра вверх, выпрашивая еще более глубокие и сильные удары. Брагинский ускорился. Мышцы Ники напряглись до дрожи. Кончая, он бесконечное количество раз выгибался навстречу любимому, затем крепко схватил его плечи, сильно прижал к себе издав громкий стон, почти переходящий в вопль.       Они лежали рядом, мягко улыбаясь друг другу.       «Ты теперь мой, по-настоящему мой», — сияли темно-фиолетовые, как бархат, очи.       Россия взял его руку, целуя запястья любимого. Ники провел кончиками пальцев по щеке обожаемого супруга и взглянул на него с бескрайней любовью и нежностью.       «Я так счастлив, Ванечка».