Стражник границ

      Когда Россия и Беларусь поняли, что больше не могут друг без друга? Случилось ли это, когда они, юные и беззаботные, вместе бродили под тонкими кронами Беловежской пущи с охотничьими луками весной талые воды заливали все вокруг зеркалами голубых небес, и зверь спасался от половодья на этом уже сбросившим снежный покров островке. Охота здесь всегда была славная. Но больше восторга было в том, что они были наедине. Только они вдвоем и тишина.       Коля всей грудью большим глотком вдохнул весенний воздух, наполненный играющим в лучах солнцем и таинственной томительностью. Он обернулся, увидел брата. Иван подошел к замшелому дубку, провел медленно рукой по бархатному изумрудному мху. Тогда ли, Беларусь впервые подумал, что хотел бы тоже ощутить такое ласковое прикосновение его рук... По собственному телу. Может эти желания невесомо посещали его и раньше? Но тогда, на охоте, это чувство захватило его настолько сильно, что все тело сомкнуло непознаваемой пока еще сладкой и болезненной жаждой, и следующие ночи он не мог уснуть, грезил о горячих объятиях Руси, о его нежных поцелуях и дивно-светлом взоре. Это наваждение постепенно утихало, казалось таким неправильным и нереальным, что Коля по правде поверил в собственную придумку, что тогда в пуще лесные ведьмы, служительницы коварной темной Мары, озлобленные на победу лучезарного ярилиного воинства наслали на беларуса мороки и порчи.       Но иногда в майскую светлую ночь, он выходил из терема, чтобы увидеть полную луну и тайно молил пресветлого Леля даровать ему счастье взаимной любви.       Сменялись эпохи, век от века, точно рука судьбы раскручивала свое колесо все быстрее и быстрее. Давно миновало беззаботное время под мирными кронами шелестящих покоем дубрав и куполом спокойных небес. Старшим, Ивану и Ольге, пришлось взяться за оточенные мечи и стрелы уже не для охоты — у порога славянского светлого мира стояли яростные ордынцы. Пока родичи бились на войне за общую свободу, на земли Беларуси пришел Литва.       Николай понимал, что брат и сестра далеко, сами уже в оброчной повинности и помочь младшему ничем не смогут. Беларусь смирился с участью неволи в Великом Литовском княжестве.       …Казалось, вот он, суженый. Зеленые глаза литовца горели страстным огнем. Он тихо стоял перед беларусом на коленях, говоря о своей бесконечной любви, трепетно держал его за руки. Он глядел на Николая, словно на свой идол — краса Беларуси к этим векам расцвела, затмила многие другие царства и княжества. Уже тогда Арловского называли повсеместно самым прекрасным на всем белом свете. И, кажется, во всем мироздании только один не попал под чары этой красоты. Россия.       Брагинский в тоже время смотрел во все влюбленные глаза на бледного и злючего, ни капельки не красивого и совершенно не обаятельного пруссака с рогатым ведром на голове вместо шелома.       Коля легко вздохнул, отдавая себя судьбе, и принял поцелуй Литвы. Первый поцелуй в своей жизни. Ни счастья, ни сладости он не принес, это почувствовал не только Беларусь — разбились все надежды на счастливую любовь и у литовца. Прекрасный ледяной княжич не оттаял. Губы его были бесчувственны, а легкие объятия холодны. Литва не стал настаивать и посягаться на его невинность. Понимал, что в сердце славянина не найдется для него ни капли тепла.       В разлуке с братом, Беларуси казалось, что он окончательно превратился в ледышку. Ни радость, ни горе не тревожили сердце, словно оно застыло в усыпальнице белых равнодушных снегов под загробными латинскими гимнами католических молитв. Весна и радость вернулись — Великое княжество Литовское распалось. Ваня, весь в золотых лучах, протянул руки, в которых тут же очутился Арловский. И впервые за многие века, как весенняя река прорывает лед, из глаз его апрельскими водами хлынули горячие слезы любви и счастья. Беларусь стал частью Российской империи. Он всю душу положил на служение России. Он опередил сам для себя, что в этом и есть его предназначение: нести вечный дозор на страже границ — его гордость и его радость. Этот строгий обет давал иногда трещину, сквозь которую сочилась соленая, как кровь или слеза, горечь.       — Ты куда спозаранку по форме, Коленька? — сонно спрашивала вышедшая в ночном платье и еще с неубранными золотыми локонами Украина, и не дождавшись ответа, продолжала: — Снова дуэль…       — Верно, Олечка, опять этот аспид красноглазый кого-то оскорбил, а нашему Ване за его честь драться, — отвечал грустно Арловский.       — Тебе какой в этой муке прок? Не наше дело, пусть сами разбираются, пусть вон французика в секунданты берет, — ворчала Ольга, а Ники пугался, что старшая, видно, догадывалась, что не братский долг ведет его быть вечным секундантом Брагинского, а любовь. И что особо было трагично — в битвах, где любимый дерется за другого.       И он раз за разом вручал ему то шпагу, то мушкет, бледнел и молился, лишь бы Ваня не пострадал, бинтовал его ранения, упрашивал больше не участвовать в таких опасных для жизни мероприятиях. А после они жали руки и расходились — Россия в прусскую постель, а Беларусь в свои покои, где еще долго дрожал от пережитого страха за жизнь любимого.       А потом началась война. Первая мировая. Вновь вдали друг от друга, по разным фронтам. Нападая на неприятеля, или обороняясь, Арловский каждую минуту представлял, чтобы на такой план или тактику сказал Брагинский, как бы он лично поступил на его месте. Беларусь так привык мысленно беседовать с братом, это сделалось его настоятельной потребностью, что в конце концов он, штабной адъютант и офицер почетного караула, вдруг всего за несколько месяцев превратился в мужественного и мудрого командира и полководца.       Война, стужа и взгляд любимых глаз, что видел он в звездчатых небесах Карпат, и призрачный облик России, который мерещился в танцах вьюги, закалили беларуса ледяным металлом для сокрушения врагов империи, будто и он перенял мистический дар генерала Мороза.       Победа! Перемышль взят! Как же ярко сияли фиолетовые глаза Вани, когда он торжественно вручал ему Георгиевский крест. Беларуси казалось, что все эти эпохи он ожидал только этого момента, был воплощен, чтобы ощутить этот восторг, почувствовать, что любимый… брат так счастливо улыбается, так гордится его подвигами.       И тут как снег на голову наивный солнечный итальяшка, вдруг по необъяснимой случайности сумевший стать ему настоящим другом. Для Коли это стало потрясающим событием. Он знал и привык к тому, что его строгая льдисто-сияюшая красота сама по себе отпугивала половину мира, всем боязно было даже подойти к этому непонятному снежному ангелу, словно они все уже заочно были раз и навсегда им отвергнуты. Усугубляла эту беду белорусская застенчивость, от чего Ники казался холодным, далеким и несколько высокомерным, а то и даже потусторонним, укутанным в драгоценную вуаль морозного колдовства. Так похожим на самого Россию. Италия же, по своей природной дружелюбности и открытости, вовсе не замечал того. И вот они, друзья и победители, сплоченные в боях за австрийскую крепость, стояли на мосту в прекрасном заснеженном Петербурге, и Феличиано признался Беларуси в любви, предложил быть вместе. А у Ники в клочья разлетелась душа.       Он только недавно так необыкновенно нашел себе друга, а теперь так неожидано должен его потерять. Поцелуй первый… Ники чувствовал, как итальянец хотел с разбега ворваться в самое сердце, растопить льды, подарить тепло и весну. Поцелуй первый, он же и последний. Им Арловский со слезами в нежно-синих глазах прощался с другом. Отстранился, ушел в темноту, и там за аркой, где его уже не обжигал печальный взгляд горячих янтарных очей, он с быстрого шага перешел на бег, скользя по ночному последнему снегу, сорвав с головы военную ушанку с имперской кокардой, побежал к Зимнему дворцу…       Брагинский, в отличии от возлюбленного, мог точно и достоверно назвать и дату, и время до минуты, когда сам впервые ощутил миг, в котором братская и платоническая любовь перерождалась в любовь земную и чувственную. Беларусь влетел в его покои без стука, в расстегнутой шинели и с шапкой в руке, как будто в комнату ворвалась порывистая вьюга.       — Ники? — Иван встал из-за стола, в тревогах подошел к младшему. — Что случилось? Я думал, что ты с Италией, где он?       А Беларусь, разметав повсюду ворохи снегопада, подошел к растерявшемуся на секунду России, крепко обнял его, прижался всем телом и сказал дрожащим голосом:       — Феличиано в казарме, а я… я не могу с ним, Ваня… ни с кем не могу! Я принадлежу тебе полностью, и не хочу иного. Служить тебе единственное для меня счастье в жизни! Ты и есть — моя жизнь!       Горящие глаза-сапфиры с мольбой посмотрели на владыку империи сквозь столетия, полные любви и надежды, и Россия соединил их уста вместе, влажно целуя Беларусь, медленно скользя своими губами по его. Именно тогда этот невероятный в своей неожиданности порыв всецело овладел телом России.       Неведомой силой, сравнимой только с дланью самой Судьбы, в те минуты на лезвии кинжала Брагинский стремительно терял способность мыслить рядом с беларусом, тело которого льнуло к нему, руки которого сжимали в кулаках ткань его кителя, прижимая командира ближе к себе. Тогда вся жизнь Брагинского перевернулась. Одномоментно нахлынули все запретные мимолетные полночные мечтания о том, чтобы чувствовать Арловского вот так, под тяжестью собственных рук, растворяться в морозном огне его поцелуев. Мысли и сны, которые он в ужасе наутро старался быстрее позабыть, пристыженный своим вожделением вздымающимся внутри, когда воображал прекрасного Ники, извивающегося под ним в чувственной страсти.       Но теперь ослепительный жар и необузданную похоть ни побороть усилием воли, ни вытеснить безжалостно из мыслей не получалось. Ему хотелось большего, хотелось стать еще ближе. Брагинский не смог удержаться от мягкого толчка языком у губ Арловского, спрашивая разрешение взять и испробовать больше. Захлебнуться беларусом без остатка.       — Я даже не мог представить, что буду целовать тебя вот так, дыхание легло горячей волной на шею беларуса. — тяжелое — Намного больше того, что я заслуживаю. — Ваня… — выдохнул Беларусь перед тем, как разомкнул губы в своей щедрой жертве ему. России не нужно было ничего делать. Только лишь взять.       Хватка Арловского была уверенная, прочная, говорившая о желании, которое он сдерживал прежде и, наконец, освободил. Брагинский застонал от одной мысли, что беларус тоже хочет его, но все улетучилось из его головы, как только он почувствовал, как мокрый язык Арловского заскользил по его собственному.       Брагинского разрывало на части от восхитительного дара, который преподносили губы беларуса, и от горького осознания того, что владыка империи не должен позволять чувствам так легко затуманивать его разум.       Это мгновение было подобно скольжению по лезвию. И Россия прервал поцелуй, отстраняя их друг от друга так же, как он разрывал пополам свое сердце. Он силился сказать что-то, но не мог ни успокоить дыхание, ни найти подходящих слов. А Арловский все верно истолковал по одному только взгляду.       России оставалось только бессильно наблюдать, как Беларусь спрятал ледяную лаву в синих глазах под обреченной рукой, которую положил в смятении на горячий лоб, и тихо прошептав: «Прости», удалился, как не бывало.       Теперь уже Брагинский не мог найти душе покоя, задаваясь бесконечным вопросом: «А если мы…» и бесконечно откладывал его до лучших времен. Которые так и не наступили.       …Война, сражения, отступление, прорыв…       …Революция, смена власти, Гражданская война, изоляция…       Им было теперь совсем не до любви. Но Ваня все же иногда вспоминал эти минуты, вспоминал с горечью и сладостью, думал, правильно ли он поступил, отвергнув такую любовь, от силы которой моря могли выйти из берегов и горы рухнуть в прах. И понял окончательно только в начале Второй мировой… Понял, что совершил в покоях дворца роковую ошибку.       «В четыре часа утра, без объявления войны»       Навечно вырублена до самого сердца эта рана предательства. Брагинский всхлипывая от ненависти и гнева, трясся в судорогах, обращаясь к невидимому, засевшему в засаде и готовящемуся к очередному стремительному броску своего блицкрига, врагу:       — Я… тебя… не прощу… никогда!       Его руки и лицо все были в рубиновых разводах от крови. Не своей, пока еще не своей. Среди руин Брестской крепости, он сидел на осколках красного кирпича и сжимал в объятиях бесчувственное тело Беларуси. Ники и его воины до последнего защищали границу, сдержали хотя бы ненадолго напор врага, дав советским войскам миг на хоть какую-то подготовку, хотя бы снять брезенты с эскадрильи и начать мобилизацию. Как и прежде, собственной жертвенной кровью. Иван дрожащими руками плотнее кутал младшего в шинель, которая пропитывалась белорусской кровью и русскими слезами, укачивал Ники, как маленького ребенка, гладя по спутанным сажей и пеплом волосам.       — Умоляю, только живи, любимый! Я тебя больше никогда не оставлю! Мы обязательно победим!       Эти слова оказались пророческими. Колоссальной железной волей к жизни, свободе они выковали Победу! Вместе! Всем Советским народом. А Иван не забыл своего обещания, что дал в тот самый страшный день своей жизни.