Грешница на жертвенном костре

      — Это тебе не поможет       Шираюки холодно.        Мурашки пробегают от коленок к шеи и обратно. Пальцы медленно немеют и меховые рукавицы, подаренные женихом, не спасают.         Шираюки терпит.       Придворный уминает кусок праздничного пирога. Представители двух враждующих фракций оживленно спорят. Она видит Кихал, ее кожа красиво переливается в сиянии свечей. К Зену она не поворачивается. Хотя, надо бы улыбнуться, ободряюще взять за руку. Посмотреть на человека перед ними, согласиться, что, да-да Вы правы, бюджет на армию невероятно мал, куда смотрит король? Но принц останавливает неконтролируемый, словесный поток дворянина улыбкой и привозит аргумент в защиту отца, заставляя Шираюки расслабленно выдохнуть.       Все в нем было успокаивающим в такие моменты. В обычные он раздражал неуважением к короне, скорыми решениями, постоянным безразличием в глазах, когда, казалось, оставалось только удавиться.       Её огненная копна, в тусклом освещении, кажется ещё более рыжей и его руки больше не хватают её локоны с намерением сжать в кулак и больно дернуть.       (Совсем, как в детстве.)       Он на неё не смотрит. Совсем.       Юношеская влюбленность, остывшая от её холодности, истлела, преобразившись в иссиня-черном свете в равнодушие.       Шираюки кривит губы. Подходит ближе, чувствуя фантомный жар.        Она одинока. Обреченная на нежеланный брак невеста. Так одинока, что ей уже безразлично под чьими руками греться. Он был принцем. Её суженным. Все лишь второй сын короля, мальчишка, всего-навсего принц.       «Всего-навсего принц». Ведь на свете принцы встречаются сплошь и рядом. «Всего-навсегда принц», который в шесть лет ткнул в нее пальцем с детским восторгом в глазах и застывшим на губах «хочу». Принц, который одним капризным жестом определил всю ее судьбу. Повязал по рукам и ногам, а сверху нацепил повенчал изящную тиару.       А затем остыл.       (Зен был добрым ребенком.)       (Зен вырос жестоким.)       Шираюки кусает губы.       Кончики пальцев дрожат, и сердце бьется загнанной птицей. Высокий каблук выбран, словно назло себе, но даже с ним она едва дотягивается лбом до его плеча и утыкается в ткань парадного плаща, украшенного королевской фибулой. Рука змеиным жестом опускается в его ладонь.       Разговор резко обрывается. Кихал обидчиво кривит рот, но Вистериа плевать. Он растягивается в приторной улыбке — словно медом и намазано — и Шираюки почти верит, что он её любит.        Молча тянет в комнаты отдыха, лавируя средь гостей и даже не смотрит на него, до тех пор пока дубовые двери со скрипом не закрываются. Мебель давно износилась. Как отцветшие картины на стенах. Шираюки уже не обращает внимание на то, что будет после и склоняется к его губам.       Зен послушно подставил лицо, когда Шираюки потянулась к нему, положил руки на ее талию — точно под ребрами, где вот так ладонями ощущалось дыхание и где все будто так и было сделано, чтобы браться, сжимать, рвануть на себя, как нечто долгожданное, принадлежавшее тебе по праву, но оно никогда не будет твоим полностью. Поцелуй был мокрым, сладким, потому что Шираюки постоянно ела карамельные конфеты, посланные из дворца, которыми потом еще полночи будет пахнуть.       — Это тебе не поможет. — предупреждающе роняет голос в голове и Шираюки хоронит его в ворохе мыслей, толкая Зена на диван.       Картинка смазывается — кажется её роняют на узорчатую обшивку. Голодными движениями сжимают грудь, стискивают бедра.       Её впервые задолго время бросает в жар. Глаза Зена на удивление внимательные следят на её лицом. Губы смазано целуют щеки, шею, руки в попытке расслабить. Тело извивается, желая стать ближе, теснее, обхватывая ногами и руками. Теплая тяжесть не давала Зену подняться, но он и не хотел.       Корсет летит к платью, грудь приятно трется о ткань его рубашки.       Шираюки хорошо. Она почти счастлива. Она теплая, красивая, желанная. Девушка позволяет себе всего на минутку закрыть глаза и представить себя еще и любимой. Шираюки растворяется в мимолетном полете эскапизма. Руки принца с легким нажимом раздвигают ноги, поглаживая кожу. Шираюки чувствует, как Зен закидывает их на плечи и хватается пальцами за спинку софы. Вистериа неожиданно останавливается, будто осознавая что-то для себя. Его сухие губы находят её, и скрепляют в детском поцелуе, что кружит голову своей невинностью.        Шираюки обдает запахом вишни из залитых солнцем садов, хруст дорогих и тяжелых одежд, тонкие пальцы Зена, надевавшие обручальное кольцо на её собственное. Из воспоминаний о её семнадцатой весне, возвращает чувство наполненности и она вскрикивает.        Больно. Больно. Больно. Ей снова невероятно больно.        Эйфорию смывает, словно холодной водой. Наконец приходит осознание совершенной ошибки и по венам вновь разгоняется отчаяние и стыд. Шираюки кажется, что она плачет.       Её волосы рыжие, слегка вьющиеся на концах, и Зен отдается порыву запутать в них дрожащие пальцы, слегка щипает за щеки, тянется стереть костяшками пальцев ненавистные слезы, чего ему, конечно же, не дают.       — Ты в порядке?        Ей хочется сказать «нет».       Прошептать, что в этом виноват он; что ей холодно и одиноко, но что он вообще об этом понимает?        Закричать, что он сам кинул её на жертвенный костер. Неужели она грешница за попытку его потушить, ибо сама же должна в нем сгореть?       Неужели он грешник — разжегший его — за то, что не предпринял ничего, чтобы его погасить, ибо не ему гореть? А он бы сам сгорел. Сгорел бы сам за одну возможность — поднимая вуаль в стенах холодной, покинутой богом церкви не видеть презрения в её глазах.       Но это невозможно.       Ибо он согрешил.

***

      — Это тебе не помогло. — признается сама себе Шираюки рядом с ним. У неё жар, она вся горит, отбрыкивается когда холодные руки ложатся на талию, пытается спихнуть его ногами с дивана, цепляясь за царский плащ, скрывая порочную наготу.       Зен хватает её за волосы.        (Совсем, как в детстве.)       Смотрит на неожиданно замершее тело, на дрожащую губу, в попытке сдержать вырвавшиеся слезы, и переносит ладони на щеки. Смазывает, растирает соленые дорожки — бережно, боясь, что вырвутся, убегут, и у него не будет никакого права догонять.       — Я не знаю, как нам помочь Шираюки. — Зен склоняется и упираются лбом в чужой — горящий, словно в лихорадке. Шепчет тихо и хрипло: — Полюби меня. Пожалуйста. Полюби меня.