Розы изо рта

Мне говорили, что любовь проходит — одни забываются, появляются другие. Только я пронесла свою любовь с детства и сквозь года. Его белое тело — это про эстетику и хронический дефицит витамина Д; копна черных волос непременно пахла розами, и в руках тоже розы, белые и красные попеременно. Его невыразительные глаза смотрели на меня с обожанием, а обветренные губы кровоточили от улыбок. Подростком я любила впиваться в эти губы, любила привкус крови, медленно расплывающийся на языке. Он был высоким, и чтобы поцеловать меня наклонялся — зарывался ладонями в мои волосы и зажмуривался. Он пропал два года назад. Мне говорили, что я милая — мое лицо, волосы, маленькие пальцы. Чужие руки скользили по мне с давящей уверенностью, что я не защищусь. Голос, словно мед — сладкий настолько, что удавиться можно. Я встретила его, другого, двадцать месяцев назад, в перманентном отчаянии и с повторяющимся желанием вскрыть себе вены. Я никогда не была при нем полностью обнаженной, и каждый раз ощущала себя использованной. Но в какой-то момент мне это даже нравилось, бессмысленные поцелуи, бессмысленный секс, я ощущала себя заполненной, а потому разбитое сердце оставалось вне фокуса внимания. Не заживало, никогда. Мне говорили, что меня боятся — лом в моих руках смотрелся почему-то естественно, а замах был выверенным. Я не дрогнула лицом, когда убила человека; в первые минуты я даже не поняла, что, возможно, неправа. Встречи перестали приносить мне удовольствие, только тупую боль в низу живота. Я сказала, что видеться с ним более не хочу, только он, кажется, не понял. Он разозлился, покраснел, были другие эмоции — адреналин ударил в голову и собственное сердцебиение я слышала громче его слов, перед глазами плыло, удар, межвремья, мы в его квартире — или это всё-таки моя? — я впервые полностью раздета и ненакрашена, мыл он меня, что ли; кровать подо мной скрипела, делая очевидным намерение. Я оттолкнула его, наугад вбежала в комнату и закрылась. Это был склад. В темноте блеснул метал, как подсказка из видеоигр. Когда он выбил двери, я действовала на опережение. Мне говорили, что преступление влечет за собой наказание — я долго жалела, что не просила пояснить этот термин. Не разобравшись, было ли это убийством или чересчур удачной попыткой в самооборону, я бросилась бежать. Я знала, что на юге Симоямы есть жилой комплекс, который появляется в дождливый день, как Паньгу из бесформенного яйца. Я верила, что оттуда можно попасть в другой мир. После массового интереса и пропажи пяти людей автобусные маршруты поменяли. Любым транспортом добираться — потом ещё минимум полчаса пешком. Я промокла; потекла и тушь. Ноги саднили от бега — я боялась, что тучи внезапно рассеются, и весь день будет насмарку. Комплекс стоял крепко: армированный бетон, алюминий и стекло. Внутри — наверняка ещё гипсокартон. Ломом я открыла парадные двери и тотчас пошла на свет, маленький кружочек света в консервированном доме. Лифт. Я нажала на кнопку, и он тотчас открылся… Что было потом, я помню плохо. Помню, что оказалась где-то в межмирье, гротескные серые коридоры и кровавое зловонье. Человек в капюшоне — а точно ли человек? — говорил со мной странным, ни на что не похожим языком (а я училась на лингвиста и разговаривала, помимо японского, на двух романских языках, германском и славянском), и, похоже, пытался научить ему меня. «Я», «ты»… Я поняла несколько слов, но решила не задерживаться. Интуиция вела меня крестовым походом внутрь, я чувствовала странную тяжесть век и слабость конечностей. Когда я услышала, как что-то сзади меня ползёт, даже не обернулась — зашла за угол и села, поджав колени. Отключка, проблески сна, — мне снилась моя любовь из пятого этажа и красные розы, — меня забеспокоило чье-то присутствие, и я лениво открыла глаза. Монстр дышал мне в лицо. Волосы как дроты струились по его плечам вниз, почти касались пола. Глаз его я не видела, но видела кожу — повсюду мертво-бледную, синеватую даже, а на щеках и выше обожженную. Он встрепенулся (увидел, что ли, что не сплю?) и улыбнулся беззубым ртом. Я, привыкшая к здешнему смраду и переставшая его замечать, изумилась: монстр пах розами. Он спрашивал. Слишком длинно, чтобы по значению соответствовать «эй?». Стало быть, «как ты?». Губы его двигались, дыхание толчками распространяло запах роз, всеобъемлющий, сладкий, как соединение гераниола. Я вдыхала его полной грудью — из уст в уста, — я задыхалась и хотела большего. Проломить ребра, чтобы лёгкие могли раздуться до семи метров в обхвате. Коснуться его, оказаться внутри, выесть этот запах вместе с плотью. — Ты вкусно пахнешь, — медленно проговорила я, наблюдая за реакцией. Наклон головы вбок, значит, видимо, не понял. — Ты слышал когда-нибудь человеческую речь? Понимаешь меня? Ответил он на своем; я уловила частицу «не» и «язык». Смотрел он на меня неотрывно (глаза его по-прежнему скрывала тень волос, но чужие взгляды с детства ощущались мною на свербящем подсознательном), и когда он начал за мной следовать, я почти не удивилась. То, что пополз, а не пошел, играло уже на моем самолюбии: в жизни моей было много мужчин, которые обещали звезду с неба, а в итоге оказывались неспособными опуститься на колени. Это — мой персональный кинк; между ног начало пульсировать и я невольно пошатнулась. Пальцы сомкнулись на голени — не липкие, но холодные, как если бы в мрамор втолкнули душу. Длинные пальцы. Блядские пальцы. Такими бы играть на фортепиано: помню, моя любовь исполняла пьески романтизма, «Ноктюрн» в рубато, медленно, быстро, медленно, быстро; все арпеджио — в мою честь, и уже разогретые пальчики ловко расстегивали бюстгальтер, медленно, быстро, медленно, быстро, он выводил меня из себя, я хватала его за волосы, и бархатный смех щекотал мне ухо. «Родная, к чему спешка?» Я душила его, и он стонал своим фальцетом, хрипел, заикался. У моего длинноволосого ползунчика тоже тенор, и звучал он обеспокоенно: — «Ты больно?» — он вскинул голову. — «Ты хотеть отдохнуть?» Не зная, как сказать твердое «нет», я ответила ему частицей «не». Мы шли дальше. В голове — дымка, как если бы я залпом выпила бутылку аомори, а потом выкурила пачку «Черного Мальборо». Я пыталась вспомнить, что я тут делаю, зачем пришла; размытое отражение в дверном стекле — мой искаженный призрак. Снова лом в руках, снова бешено бьющееся сердце. Я увидела двери и почти успела дернуть ручку; сзади послышалось испуганное «не двери» (было какое-то слово между, его я не разобрала) и я, как в условном рефлексе, дернулась назад. Оглянулась — у моего ползунчика (жадное «мой», «мой», «мой» хотелось произнести вслух и предъявить ему непосредственно, ничего, я узнаю, как это сказать) должно быть имя и мне оно непременно нужно. Я выучила, как будет «хороший», а мой ползунчик хороший настолько, что мне бы его затискать, загладить, задушить. — «Ты?» — вопросительная интонация; слово «имя» я, кажется, слышала, но успела забыть. — «Я»? — недоумевал он, подползая ближе. Я попробовала еще раз, жестикулируя, я хотела назвать ему свое имя — ползунчик ведь догадливый и аналогию бы провел. На языке вертелось что-то до боли знакомое, затертое до дыр; то, на чем была построена моя личность. Имя. Пустота. Только отдельные слова монструозного языка всплывали: «стол», «голова», «вещь». — Тогда буду называть тебя «Ползунчиком», — я улыбнулась и потянулась было к нему, чтобы погладить. Послышались шаги. Ползунчик вздрогнул, напрягся; на коже его рук проступили вены. Он прошептал мне что-то, но я не поняла, переспросить — попытка в коммуникацию и минус в карму. Я помотала головой, перед глазами закружилось. Недостаток гемоглобина или сна? Ползунчик мою заторможенность компенсировал прыжком, взял за предплечья (длинные пальцы, длинные пальцы!) и спрятал нас в углу. Голый бетон ощущался неприятно, потому что шероховатый и жесткий, а еще выделяет влагу, Ползунчик надо мной — напротив. Он накрыл меня своим телом, мой личный ками-хранитель, его волосы щекотали мне шею, а запах роз — эфирным маслом мне в глотку. Я его глотала, глотала, интенсивно и горько, что на глазах выступили слезы. Оно разливалось по внутренностям, как пятая гиппократовская жидкость, я хваталась за чужие руки, волосы, шею в попытке отдышаться. Этанолом не разбавить, он лишь выжжет слизистую оболочку пищеварительного тракта, а раз так, единственный способ избавиться — выхаркать. Извернуть себя наизнанку. Я должна сидеть тихо. Я должна- Поддалась вперед под его изумленный выдох. Я должна вкусить, забрать, высосать этот запах. Губы его тонкие и холодные, нелепо дернулись мне на встречу — Ползунчик мой, ты хоть знаешь, что такое поцелуй? — а у меня щеки горели, рот горел, язык толкнулся внутрь и интереса ради нащупал зубы. Они у него острые, резанули; извинение смазалось в скулеж. Он дрожал, он не знал, куда деть руки и начал меня гладить — вдоль скул, по подбородку и ниже. Я взяла его ладонь в свою и провела под бюстгальтер, сосок затвердел от холода или возбуждения, не знаю, что было первее; Ползунчик на удачу зажал его меж двух пальцев и я сильнее вжалась в него в поощрении. Быстрый взгляд в сторону. Красное пятно — сингулярность серых стен. Я бы подумала, что кровь, если бы на нем не вырисовались два глаза с нечеловечески осмысленным выражением, мощная радиоволна прошибла тело теплом, но не повредила ткани. Пятно исчезало пиксельно, как голограмма, и мне пришла абсурдная мысль, что оно ушло встречать гостей. Вместо языка у Ползунчика — лепестки роз, когда я их укусила, он залился смехом. Мой рот залился слюной, а еще — кровью, сладкой, как дамасское варенье, я упивалась им до последнего глотка. Когда я юркнула ему под одежду, он напрягся и захотел вдруг выпутаться из моих обьятий. Удержать его силой мне оказалось удивительно легко, я прокусила его губу до крови и вынула руку — только для того, чтобы поддеть горловину и дернуть вниз. Ткань с треском порвалась, Ползунчик засмеялся — «весело, весело, весело», повторял он мне в поцелуй. Я поднялась с корпусом и помогла ему вынуть руки из рукавов. Смутно знакомое белое тело, впалая грудь со странной треугольной ложбинкой посередине. Вместо сосков — потемневшая серо-синяя деформация, как щепок, оставшийся на тесте. Длиннющими руками Ползунчик стал закрываться, обхватывать себя вдоль и поперек. Я проговорила ему повелительное «не» и положила ладони ему на талию — тонкую настолько, что неестественно. Я представила, что будет, если ее случайно пережать; убивать его мне, конечно, не хотелось, но лихорадочный интерес рисовал мне картинки живого, разделанного на две части Ползунчика. Если бы у меня был член, я бы вставила его ему в трахею, я бы трахнула его с обратной стороны прямой кишки. В горле пересохло. Я сглотнула. Рука скользнула ниже, туда, где должен был быть член. Отсутствие выпуклости — намека на возбуждение — беспокоило меня уже какое-то время; ощупывая, впрочем, его лобок, я убедилась, что органа репродукции у него нет. Почкованием они тут размножаются, что ли? Или все потому, что монструозность — приобретенное, а не врожденное? Я изучала Ползунчика с внутренней стороны бедер, и он застонал чистым фальцетом. Я видела, что монстры питаются, и считала, что между ног у него должно что-то быть. Подушечка пальцев зацепилась за выемку. Я вошла глубже на пробу, но Ползунчик вздрогнул и уткнулся носом мне в плечо — от меня же прячась? Стало совестно: моя постель знала мужчин с большим эго, средним членом и маленьким карманом, которые о лубриканте не заботились; они после себя оставляли плевок на душе и боль в теле, зато в списке контактов становилось на одного человека меньше. — «Прости», — откуда я только знаю это слово? — Прости, — еще раз, по-человечески, — я не хотела. Гладила его по спине, считая выпуклые позвонки. Семь позвонков грудного отдела, десять, двенадцать, все по человеческой пропорции. Ползунчик жался ко мне, оставлял сладкие поцелуи на губах, щеках, лбу, точно в извинении. Он кровоточил изнутри и снаружи, он шептал мне нежности чужим монструозным языком, в них, впрочем, мелькало слово примерно созвучное с «родная». Когнитивный диссонанс — первый симптом безумия, и я вгляделась в его лицо, тело, руки, точно созданные для игры на фортепиано. Умозаключение мелькало на кромке сознания, но вместе с тем пульсировало и возбуждение. Я поерзала на его бедре. — «Ты (неразборчиво) помощь?» — догадливый, мой, мой, мой; я кивнула и тотчас почувствовала холод на своем животе, он гладил его вверх-вниз, не решаясь, не зная, что делать дальше. Я привстала, пальцы оттянули резинку штанов. Я помогла ему, направила. Ткань нижнего белья — хлопковая, и в другой день я бы постеснялась. Одна только моя любовь видела меня в домашних слипах и с оголенной грудью, для остальных — кружевной комплект, по цвету непременно одинаковый. Подтверждение, что ко встрече я готовилась и правильно поняла посыл. С Ползунчиком у меня, впрочем, ни страха, ни смущения; три пальца надавили сквозь ткань, и я рефлекторно выгнулась. Протяжный стон, нечеловеческая сила, когда я прижимала его к стене; мои ладони от напряжения побелели, когда я сдавливала его горло. Он хрипел, смеялся и хрипел. Запах роз повсюду, я задыхалась, я пила его сладкую кровь и чувствовала круговые движение меж бедер. Отодвинуть ткань он не догадался: я сцепила зубы, потому что хотела большего, я представила, как окажусь внутри него (трахнуть трахею, трахнуть трахею), а он — внутри меня (длинные пальцы, длинные пальцы), мы войдем друг в друга, растворимся друг в друге, я выпью его кровь, а он сожрет мою плоть. Горячо, обжигающе, я кончила и обмякла на стылой ползунчиковой груди. Оргазм был феерический, как выстрел в небо, и я предпочла прожить его только для себя — молча. Непрерывные стоны на моей практике были показателем симуляции; ему, я знала, это не нужно. Ему вообще ничего от меня не нужно. Перед глазами прыгали солнечные зайчики, разбавляя серую скуку, а дыхание сбилось так, что я не сумела бы сложить двух слов. Вот что называется лингвист — в этом году была бы дипломированной, если бы черт не дернул податься в Симояму. Что я там забыла...? Память отшибло, беспокойства тоже — Ползунчик, не останавливаясь, проник пальцем меж половых губ. Холод стимулировал дополнительно, конечности покалывали. Пульсация нарастала, он внутри, быстро, жадно, мокро, губами ткнулся куда-то мне в висок и заправил прядь волос за ухо. Я кончила во второй раз. Ползунчик подвигался внутри меня, изучая, видимо, жидкость, и резко выдернул пальцы. Я ощутила себя потерянной. Пустой. Пальцы его порозовели, как при легком ожоге — я настолько горячая или он ледяной? — скользнули в рот. Дернулся кадык. — «Хорошо», — Ползунчик потерся щекой о мою щеку, как кот. Я слабо улыбнулась — истощение ощущалось приятной слабостью, мир безбожно плыл.

***

Очнулась я на кровати. Не поверила, что бывает черно-белый мир. Подо мной — белая простынь, надо мной — серые бетонные стены. Ползунчик накинулся на меня с обьятиями: — «Ты просыпаться!» — заверещал он, обнимая меня руками и ногами. — «Ты просыпаться! Прости.» Сбоку от кровати блеснуло зеркало, отражая искусственный свет (окон я тут еще не встречала), и взгляд зацепился за глаза. Выпуклые, невменяемые, как у монстра. Серая кожа с легким фильтром сепии. Я хотела спросить у Ползунчика, кто это, но не нашлось подходящих слов. — «Ты!» — он кричал мое имя, то имя, которое я успела позабыть. — «Я тебя (неразборчиво)! Я тебя нравиться!» Моя любовь с пятого этажа, пропавшая, как я думала, безвозвратно. Мне хотелось выпотрошить его за то, что он оставил меня одну, показать, во что я в итоге превратилась. Мне хотелось залюбить его, вылизать, сделать больно, вобрать в себя каждую его эмоцию и черту. Мне хотелось прошпарить себя электричеством. Потому что я уже не помнила, как зовут его.