Шамбала

Мне впервые за долгое время снился сон. Комната, большая, с кучей скамеек. Я узнаю ее из тысячи, узнаю ее с закрытыми глазами, с завязанным ртом и закрытым носом. Я посещал ее ежедневно и не смог забыть, как сильно бы не хотел. Церковь Отца. Вокруг возня, тихая и тревожная. Напротив — фиолетовые глаза какой-то женщины. Они наполнены страхом — животным, безумным, какие я никогда раньше не видел. Я почти достаю ей по плечи, то ли из-за моего высокого роста, то ли из-за ее сгорбившейся фигуры. Она бледная, словно приведение, и дерганная, как поверхность озера осенью. Мне нравятся ее кудрявые пышные волосы, которые бессовестно выпирают из пытающегося удержать их белого платка. Её бледные руки, такие тонкие, что видно каждый сосуд и кость, трясутся и протягивают мне какие-то таблетки. Белая горсточка шуршит в ладони, перекатываясь и стукаясь друг о друга. Мне нравится этот звук, ведь он отвлекает меня от обстановки. Белые таблетки звучат как какой-то забавный музыкальный инструмент далеких народов, а потому мысли уносят меня в тропические леса, густые и душные, очень зеленые и постоянно шуршащие. Но в реальность меня возвращает чужой голос. — Дорогой, — ее голос почти срывается, но не ясно, на крик или плач. — Возьми и съешь, пожалуйста. — Зачем? Я будто вижу себя со стороны. Будто не я сейчас стою в этой полной ужаса комнате, слыша, как постепенно дыхание людей вокруг угасает, как они засыпают, зная, что больше не проснуться. Я вижу, как мои браться и сестры плачут, а в их горло насильно запихивают такие же горсти таблеток. Я пытаюсь вырваться к ним на помощь, но меня сковывает накативший страх. Страх приковывает ноги к полу, опустошает голову, делает из меня пустышку, не способную ни на что. — Пожалуйста, — голос женщины переходит на шепот. Она падает на колени передо мной, все еще держа в руках таблетки и протягивая, словно прося милостыню. В голове мелькает мысль, что именно так Отец видит людей ежедневно на службе и осознание, что меня это завораживает, пугает еще сильнее. — Иначе это придётся сделать Отцу. Ты же не хочешь его расстроить? За закрытыми дверьми послышались шаги. Женщина встала, так резко, словно её обдали кипятком, и сунула горсть прямо мне в горло, пытаясь запихнуть как можно больше лекарств глубже в глотку. Ее животный страх сменился яростью. Мне казалось, что хватаясь за ее руки и пытаясь её оттащить от себя, я боролся с самой судьбой. Я все еще наблюдал со стороны как смог оттолкнуть ее от себя, как навалился на неё, как ее волосы летели во все стороны, как мои руки покрывались кровью и ссадинами, не смотря на подступающую слабость и начавшиеся звуки выстрелов, а глаза налились кровью от подступившей ярости и страха. Я хотел жить. Последнее что я смог увидеть — ее лицо, об которое в панике споткнулись те, кто не успел принять таблетки и пытались спастись бегством. Худое, бледное лицо, и потухшие фиолетовые глаза, бесстрастно смотрящие прямо на меня. Я смог ответить лишь бесконечным криком, когда меня уводили люди в черепашьих панцирях.

***

В темноте с непривычки было тяжело распознать кто я и где, поэтому паника накатила с новой силой, сопровождаясь частым и громким дыханием. Потом я постепенно стал различать силуэты — Крысы спали, каждый в своем мешке, перекатываясь, ворочаясь, пинаясь и раскидываясь руками во все стороны. Кто-то за мной издал громкий резкий храп и несколько мешков недовольно заворочались. Вид родной толпы меня успокоил. Толпа. Одиночество для меня было невыносимой мукой. Многие в Доме мечтали найти уединения, а я всегда стремился туда, где шум. Толпа помогала мне обозначить себя в своей шкуре, помогала вернуться в детство, а точнее в те приятные моменты, когда я заботился о сестрах и братьях. В те моменты, когда я не был одинок. Полюбившаяся одиночкам Клетка была для меня реальным наказанием, от которого я был готов выть, царапать стены и бегать по потолку, лишь бы ни секунды не оставаться в тишине и одиночестве. Потому что там я провел больше, чем кто-либо из них, живущих и нынешних. Я испытал все круги Клетки и мог с уверенностью сказать, что там спасёт только чудо. Вот и сейчас — я находился в толпе, но тишина и одинокое пробуждение не давали покоя, скреблись где-то в спине, перебирая каждый позвонок, методично царапая по каждой косточке когтем. Диван был моим одиноким и извращённым пьедесталом. Кто-то накинул на меня невесть откуда взявшийся плед и дал в руки подушку, но на диване со мной никого не было. Я смутно что помнил о моём возвращении в родную спальню, так что мог только гадать, как я сюда попал. Мне было это не впервой. Раньше я часто просыпался там, где не был, и куда не ходил самостоятельно. Так я исследовал Дом. Он всегда держал меня рядом, при этом забрасывая в самые темные и пыльные углы, из которых я возвращался наощупь. Я бросил взгляд на закрытую дверь. Снова захотелось покинуть свой темный и пыльный угол. Но куда? К Крикуну? Нет, он итак в последнее время что-то нервный. Да и, наверное, устал он от моих Крысенышей. Вслед за мыслями о Крикуне пришли мысли об Агнце, которые заставили меня повеселеть. Я неуклюже выполз из мешка и двинулся к дверям. Несколько раз наступаю на разбросанные по полу рожки и так пугаюсь, что вскрикиваю, чудом никого не разбудив. Половицы под ногами тихо скрипели, как бы бесшумно я не старался идти. Этот скрип разлетался по коридорам и долетал до всех этажей. «Словно в церкви». Нет, не думай об этом. Вот как на меня влияет одиночество — я снова погружаюсь в догмы, которые оставили на мне слишком большой след, чтобы от них отречься. Будто на зло старому козлу, который сейчас лежит в холодной земле со сломанной шеей, я перенял его религиозность, подстроив её под свою вывернутую наизнанку фантазию, ещё более извращённую, чем у него. Однако, и о своей вере я могу думать не часто — каждый раз я впадаю в подобие транса, который никак не могу контролировать, поэтому стараюсь думать обо всём этом как можно меньше. Меня снова пробивает дрожь. Очень холодно, для летней ночи. Сую руки в карманы штанов и меня встречает знакомое шуршание. «Привет» из сна, но более приятный. Наверное, сунули при выписке из Могильника. В такой темноте я вряд-ли смогу их разглядеть все, поэтому полагаюсь на уже заученные формы и вырезы. Налтрексон и Эсциталопрам узнаю сразу. Также между пальцами попадается пара аскорбинок, которые раскрошились у меня в карманах, пока я ворочался во сне. Остальные таблетки остаются для меня приятным сюрпризом. Надеюсь там есть что-то успокаивающее, чем я мог бы поделиться с Крикуном. Решаю присесть на пол. Голова всё еще гудит, а нервы после кошмара еще напряжены. Чувствую себя натянутой струной, которая порвется в любой момент. Трясущимися руками достаю, кажется, Эсциталопрам, и запихиваю в рот. Должно помочь. Оно обязано помочь. Стены холодные, пол тоже. Провожу руками по холодным доскам, собирая грязь и успокаиваясь. В темноте стены кажутся совсем другими. А может они действительно меняются за одну ночь? Я часто рассматриваю их, не вчитываясь в написанное — они яркие, похожие на смесь грязи и конфет, от них иногда болит голова и мутнеет в глазах, но я умею в них разбираться. Я знаю, что стены вокруг моих комнат красивее, чем возле других, потому что больше всего пишу на них я. Знаю, как я записан на стенах и как меня обозначают. Но в темноте всего этого не видно — краски тускнеют под лицом луны, давая ей повод сиять, и я, увы, ничего не могу с этим сделать. Облизываю пальцы от аскорбиновой кислоты и иду дальше. Чуть не прохожу мимо нужной мне двери — она не заперта и я вхожу без стука. Меня пронизывает поток ветра, что после духоты спальни моей стаи ощущается в разы непривычнее. Миную прихожую, стараясь не наступать на раскиданные вещи и смотрю на кровать. Данте почти сполз с кровати — правая нога уже стоит на полу, а тело вот-вот спуститься к нему под собственной тяжестью. Он весь покрыт небольшими ссадинами и обмотан бинтами в нескольких местах. Не замечаю Садовницы — возможно она сегодня спит в комнате девушек, помогая им собирать вещи. Замечаю спящее лицо Агнца и улыбаюсь. Тревога ненадолго отступает и я, выдохнув, неуклюже подкрадываюсь к нему. Сажусь рядом с кроватью и замираю, не в силах отвести взгляд, ведь наблюдаю красивейшую картину из возможных — спящий Агнец. Медные ресницы, выцветшие на летнем солнце, тихо подрагивают на спокойном лице, извергая искры, которые попадают мне прямо в сердце, оставляя там глубокие шрамы от ожогов. Лицо, будто не тронутое возрастом, слегка закрыто тёмными волосами. С тех пор, как мы его побрили, он слегка оброс, и теперь его череп не проглядывается на висках, отчего он кажется очень пушистым. Прямо как та забавная порода коров, которые похожи на плюшевые игрушки. Он спит как всегда на спине, раскинув руки. Его густые волосы колышет сквозняк и они напоминают мне дикое поле посреди леса. Сажусь рядом с ним на пол и кладу голову на кровать так, чтобы я мог его видеть. Тыкаюсь длинным носом в раскрытую ладонь и наблюдаю за пальцами, которые машинально сгибаются — лениво и медленно. От его теплых рук пахнет кормом для животных. Должно быть они с Садовницей кормили собак во дворе. Я удивляюсь, как у него еще не появились морщины и усталый взгляд — признаки Прыгунов и Ходаков. Становиться стыдно, потому что вспоминаю, как долго в последний раз заставил его ждать на другой стороне. Жажда извинений толкает меня вперед, заставляя слегка прикоснуться рукой к его мягкой щеке. Тыльную сторону моей ладони колют пара волосков не выросшей щетины и я фыркаю от того, насколько они нелепо и неправильно смотрятся на таком молодом лице. Моё касание становится не таким аккуратным и он просыпается. — ДоБрОе УтРо, — шепчу я, стараясь сгладить ситуацию, но, кажется, делаю только хуже. — дОБРОЕ, — отвечает он сонно и смотрит на настенные часы. — тРИ ЧАСА. кАК ТЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ? Мне не хотелось его будить или пугать, меня бы вполне устроила его спящая компания, однако я знатно оплошал и скрывать что-то уже было бессмысленно. Поэтому в ответ стыдливо убираю голову с кровати. — ИзВиНи, — говорю я, виновато разглядывая что-то на скомканном пледе. — ЧтО рАзБуДиЛ. — вСË ХОРОШО, — выдыхает Агнец и кладет руку мне на голову. — хОЧЕШЬ ПРОГУЛЯТЬСЯ? Эти слова на меня действуют как на пса, перед которым потрясли поводком. Я моментально выхожу из плена разноцветного постельного рисунка и поднимаюсь на ноги так резко, что начинает кружится голова. Выпрямляюсь, удерживаю равновесие и жду Агнца. Он свешивает ноги с кровати и осматривается в поисках коляски. — ТеБя, МоЖеТ, пОнЕсТи? — уточняю я, тоже осматриваясь и подмечая кучу препятствий, которые мешали мне в потемках. — ТуТ хУй ПрОеДеШь! Он снова неуверенно оглядывается, будто спрашивая разрешения у вещей на полу, и настает его очередь стыдливо опускать голову. Я знаю про его заморочки по части помощи других, поэтому никогда не бросаюсь на помощь, когда хочу. Сдерживаюсь и остаюсь на месте, давая ему самому принять решение. Вот и сейчас даю ему время, столько, сколько ему понадобится. Ночь длинна, особенно когда тот, кто управляет временем, мирно спит и хочет, чтобы кто-то, кто важен ему, тоже поспал как можно дольше. Спустя несколько минут раздумий Агнец неохотно кивает. Я еле сдерживаю накатившую радость, резво беру его на руки и несу в сторону двери. Тяжело удержать равновесие, особенно когда голова кружится, но я стукаюсь ей всего два раза об стены и мы выходим в просторный коридор. Пол под ногами скрипит еще усерднее, но за звуком чужого дыхания мне этого почти не слышно. Да и не до скрипения мне сейчас. Каждый раз, когда мне позволено нести Агнца, это ощущается как что-то невероятное важное. Словно я несу восьмое чудо света, и если хоть на момент расслаблюсь, то мир потеряет самую большую ценность, которую только-только обрел. По крайней мере, мой мир точно. Поэтому передвигаюсь, собрав всю силу воли в ногах. Он не тяжёлый, сколько бы там себе не выдумывал. Тяжела только моя ответственность. Садимся на подоконник почти в самом дальнем углу коридора. Ссаживаю его и, пока он устраивается поудобнее, кроша на себя облупившуюся краску, я отвлекаюсь на небо за окном. Луна яркая настолько, что можно увидеть двор, если хорошо приглядеться, и рассмотреть его мешает только толстый слой пыли. — тЫ КАК? — повторяет Агнец над моих ухом, отвлекая меня от окна. Кажется, я опять увлекся. — КоШмАр, — морщусь я. — ПрО сЕмЬю. Не люблю я с ним об это говорить. Он — один из немногих, кто знает о моем прошлом, и такое лицо у него каждый раз, когда я упоминаю об этом — жалостливое. Будто я пред ним лежу побитый. А может, так и кажется, из-за синяков от капельниц. Пауки совсем со мной намучались, так что уже перестали меня жалеть — втыкая очередную иголку даже не пытаются попасть с первого раза в яркую вену под тонкой бледной кожей. Обрывками накатывают ощущения из Могильника и меня передергивает. Поднимаю глаза, пытаясь убедиться, что молчу я не слишком долго, и обнаруживаю, что теперь всё очень рваное и неприятное. — еЙ, — я чувствую чужие руки у себя на плечах, шатающие меня во все стороны. Кажется, меня повело в сторону, потому что Агнцу пришлось выпремлять мою систему координат. — пРИСЯДЬ СКОРЕЕ, а ТО РУХНЕШЬ. Картинка темная, резкая и царапает мне роговицу. Стало еще холоднее. Я попытался сосредоточиться на лице Агнца, но все начало терять очертания так внезапно, что я отшотнулся и, не удержавшись на неуклюжих длинных ногах, рухнул на пол, приложившись локтем об батарею. Грохот такой, что если бы мы были рядом со спальнями, кто-то точно бы проснулся, если бы большинство итак не спало. Дыхание сбилось, а голова разболелась так, будто по ней нехило приложили чем-то тяжелым. Глаза от паники метались во все стороны, от чего окружающая меня картинка становилась еще более хаотичной. Пол, стены, батарея, чернота коридора — всё смешалось, будто меня быстро крутили на карусели, поэтому я зажмурился так сильно, что веки начали болеть. Что-то рухнуло рядом, не менее тихо, чем я до этого. — вСЕ ХОРОШО, — послышался рядом знакомый голос. Мягкая рука приложилась к моему лбу и медленно погладила расстояние между бровями мозолистой подушечкой пальца. — дЫШИ. А что мне оставалось делать? Но как только я начинал дышать достаточно глубоко, то становилось все хуже, будто воздух был еще одним наркотиком, от которого я терял связь с миром еще больше, чем я уже. Мое нахождение тут было слишком шатким. Я сам это понимал, но не сказать, что меня это сколько-то пугало. Наоборот — я знал, что Дом примет меня, если я захочу уйти в его глубь. В какой-то момент я сдался и поплыл — голова сама опустилась куда-то вперед, потянув за собой остального меня, однако уперлась во что-то тёплое, что не дало мне окончательно распластаться на полу. Я пытался что-то сказать, но даже банальное «спасибо» выходило с трудом и звучало как нечто пугающее. Больше я не пытался. Тело просто не слушалось. Я чувствовал себя брошенной марионеткой, которую кукловод оставил где-то за сценой, устав ей развлекать толпу. Нитки мои спутались, а ноги и руки безвольно поникли, не в силах поднять тяжелое тело. Был бы я сейчас в Могильнике — заслужил бы добрую порцию витаминов в самые разные места, но сейчас Агнец мне мог дать только небольшое успокоение. Остальная работа была на мне. Я еще раз постарался открыть глаза. В этот раз все было куда лучше. Темнота помогла мне спокойно открыть глаза — было бы светло, я бы точно ослеп и мне бы пришлось брать у Ванги уроки по тому, как слышать цвета. Но сейчас я увидел перед собой я увидел знакомую коричневую куртку, быстро накинутую на закрытые майкой плечи. Он постепенно перестает пахнуть лекарствами — теперь от него чувствовался запах трав и кофе. Забавно, но ему подходит. Он перемещается ближе к стене и облокачивается на нее спиной, таща мою еле живую тушу за собой. Я влезаю к нему на колени. Если бы ноги у него двигались, он бы уже точно меня согнал из-за тяжести, но сейчас только улыбается. Я утыкаюсь ему в шею носом, как кот к любимому хозяину. Шея у него теплая и мягкая, с тонкой кожей, настолько, что я слышу как циркулирует кровь и учащается его сердцебиение. Появляется желание вцепиться в тонкую кожу зубами, но я сдерживаюсь. Обвиваю его руками, залезаю пальцами в его пушистые волосы, прохожусь ладонью по выбритому виску. Иногда мне кажется, что однажды я смогу замурлыкать от удовольствия, но этого все никак не происходит. Ноги криво и неуклюже поджимаются, а копчик принимает неудобное положение и неприятно ноет. Моя фигура в данной композиции становиться еще более скрюченной и угловатой, я сам это чувствую, но мне всë равно. Шепчу ему на ухо что-то, чего сам уже не понимаю — комплименты, истории или просто какие-то невнятные глупости, но он все равно смеется и краснеет. Я тоже чувствую, что у меня горят щеки, но у меня они выглядят не так красиво, как у Агнца. У меня они словно у выпивохи на морозе, а у него они написаны художниками прошлого — ярко, но нежно, мягкой кистью и с большим количеством воды. Чувствую, как тяжелеют веки, и, пока я полностью не заснул, меня поглощают воспоминания. Так я и засыпаю, вспоминая, как впервые увидел, как он краснеет.

«И снова лодочка скользит

Неслышно по волнам,

И солнце в зелени сквозит,

Слетает сказка к нам.

Как драгоценность берегу

Тот день и нас на берегу.»

— Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье»

***

Двор абсолютно белый и пушистый, от того похож на большого белого лиса из сказок. После завтрака выбегаю из Дома, наспех нацепив куртку и на ходу застегнув ботинки. Шапка — лишний атрибут, все равно ее в момент собьют точным ударом, а потому она остается одиноко лежать в свалке остальных вещей. Крыльцо мокрое, всё покрыто снегом, поэтому я моментально подскальзываюсь и качусь на пятой точке до самой земли, чудом не приложившись головой о перила. Слышу сзади смех и топот, а значит я развеселил толпу перед гулянием, отчего хочется радоваться. Внести свою лепту в общее веселье — как минимум приятно. В карманы куртки моментально забивается снег, и пока я пытаюсь встать, мне за шиворот прилетает первый снежный снаряд, знаменуя начало войны. Выясняется, что попал по мне Эвр, который в следующую секунду получает ответ от Крикуна, хрипло смеющегося над слетевшими чужими очками. Двор постепенно делится на маленькие команды и зоны, а значит оставаться на виду я уже не могу. Бегу сквозь обстрел, ловя своей длинной фигурой еще пару снарядов, и наконец добираюсь и заваливаюсь на Крикуна, которого выбрал в свою команду без его ведома. На лекцию о моём росте и весе ему не дают времени — наше громкое объединение привлекает внимание и по нам открывают огонь. Пока Крикун пытается строить что-то вроде укрытия из снега, я веду обстрел с несколькими холмами, из которых выглядывают смешные шапки и, судя по звукам, иногда даже попадаю в цели. Я даже успел осмелеть и стал больше выглядывать из-за укрытия, но меня быстро осадили, попав снегом прямо в лоб, отчего я падаю и изображаю испуганную козу, подняв театрально руки и ноги вверх. Представляя данную картину со стороны, не могу сдержать смеха. Дыхание немного спирает и мне становиться тяжело дышать, поэтому я передаю обязанности стрелка Крикуну и лежу, пытаясь восстановиться для новой схватки. От безделья рассматриваю окна Дома и вижу в окне знакомое ангельское лицо. Он сидит у окна, жадно вглядываясь в бегающих, прыгающих и играющих, поедая их глазами не моргая. Вид этой картины сразу отбил желание веселиться. Я сам знаю, каково это — не иметь тех простых радостей, которые доступны другим. Тягостно, горько — вот какое по ощущениям чувство беспомощности. И мне было горько вдвойне наблюдать за этим со стороны. Меня пробило осознание, что я никогда не видел во дворе Фазанов. Я мог бы списать это на коляски, если бы не видел множество людей, которым застрявшие в снегу колёса никогда не мешали, поэтому это было точно связано с самими Фазанами. Самая непонятная для меня стая — в голове не укладывается, как может существовать человек в таком обществе и как такую стаю вообще содержал в себе Дом. Она казалась слишком чужеродной, словно опухоль Наружности, которая, к счастью, не пыталась захватить Дом, однако успешно захватывала всех в пределах близости, изгрызая, словно термит, но не позволяя себе съедать жертву целиком, мучая и обгладывая кости по одной. Я не очень люблю Фазанов — они напоминают мне о семье, от которой у меня осталось только гора неприятных воспоминаний. Они такие же правильные, лицемерные и фальшивые как Отец и матери, улыбаются также криво и всем своим видом напоминают мне, кем я мог бы стать, если бы не Дом. Таким обглоданным ощущался и Агнец, однако он будто был живее остальных. Было в нём что-то, что не давало мне покоя. Что-то в нём было не-Фазаньего, чего я ещё не понимал. Влетаю в опустевший Дом, наполняя коридор звуками. Меня недостаточно для полного заполнения, но сейчас у меня и нет такой цели. В дутой куртке я похож на воздушный шарик, звучу примерно также. Сапоги с развязанными шнурками оставляют кучу грязи и луж, всё норовя свалиться и стать частью коридора. Потом я найду их в спальном мешке одного из моих крысенышей и придётся делать вид что я злюсь, хотя мне точно покажется это забавным и я буду оставлять свои ботинки в коридорах чаще обычного. Мой шум привлекает внимание колясника, а потому, когда я останавливаюсь около него, тяжело дыша, он уже вовсю меня разглядывает, а я разглядываю его. Он сидит у белого окна, совсем серый, невзрачный, как все Фазаны, покрытый пылью и побелкой. Но что-то там есть. Что-то светиться, пытается выбраться из кокона, в который его запаковали специально, бьется и кричит громко, но слышу это будто я один. Глаза у него похожи на янтарь. Уверен, под лучами солнца они светятся так же ярко. Красивая форма лица — круглая, почти детская, слегка тронутая всплеском подростковых гормонов, от того лицо кажется чистым и невинным, это я заметил еще в первую нашу встречу. Подобное я видел только в храмах, в которых Отец проводил свои службы. Иконы там глядели на меня сверху вниз, будто осуждая и порицая, поэтому мне никогда не нравилось на них смотреть. Но тут — совершенно другое дело. Он смотрит на меня с жалостью и неприкрытым любопытством, а я отвечаю ему тем же. Радужки его глаз осматривают меня всего, даже внутри, задевая какие-то струны, останавливаясь где-то в сердце и слегка стукая в виски, совсем легонько, играюче, чтобы не было больно. Я не чувствую от него отвращения или осуждения, а потому мне хочется задержать взгляд ещё. Глаза у меня на месте не стоят — не как у Данте, у которого они всегда дёргаются, даже когда он смотрит прямо. Мои скорее уплывают всё время. Привычка у меня — мыслить невпопад, что и отражается на взгляде. Я редко когда его сосредотачиваю — обычно просто не на чем. Гляжу ясно только когда мне действительно хочется рассмотреть все детали, поэтому сейчас напрягаю глаза. — ХеЙ, — протянул я. Впервые говорил с Фазаном. Обычно они избегают меня, сам не знаю почему. А этот сидит, даже к колесам не притронулся. — пРИВЕТ, — он смотрит на меня снизу вверх и мне становится неловко, поэтому я сажусь на мокрый пол перед коляской, чтобы быть на одном уровне глаз, отчего глаза у него становятся еще больше, совсем как в первую нашу встречу. — А тЫ чЕгО тУт СоВсЕм ОдИн? — голос у меня какой-то неприветливый, сам слышу. Гнусавый, тягучий, прокуренный. И улыбка, что срослась с моим лицом, тоже мне шарма не добавляла. Сам у себя доверия иногда не вызываю, чего греха таить. Поэтому и не жду, что вызову у него. Но замечаю, что попыток уехать всё ещё не предпринималось. — дА КАК-ТО НЕ ПОГУЛЯЕШЬ? — голос у него красивый, в первый раз я этого не заметил — плавный, спокойный, обволакивающий. Таким только сказки детям читать, чтобы они сразу вырубались. Но слова его звучат странно, будто он сам не уверен в своем же вопросе и ищет подтверждение, что ему на улице делать нечего. Но он не у того человека это спрашивает. — ДрУгИм КоЛяСнИкАм ЭтА хУеТеНь нЕ мЕшАеТ, — пожимаю я плечами и куртка снова делает смешной свистящий звук. — КлОуН, — протягиваю я ему руку для приветствия и он, с небольшим опозданием, жмет её в ответ. Руки мозолистые, теплые, а рукопожатие сильное, но немного неуверенное. Меня снова почти накрывают воспоминания, но он вытаскивает меня оттуда своим обволакивающим голосом. — иЗВИНИ, — виновато улыбается он, убирая руку. — у МЕНЯ НЕТ КЛИЧКИ. Удивлённо поднимаю брови. Новенький? Может поэтому пока не пугается? Но запаха Наружности не чую. Ну совсем не Фазан! В голову приходит шальная мысль и я начинаю улыбаться шире. — СоВсЕм НеТ? — уточняю я, наклоняя голову. — сОВСЕМ, — он вздыхает и снова смотрит в окно. — ДаЙ-кА рАзДуПлИтЬ, — я театрально чешу затылок и корчу задумчивую мину. Замечаю, что это его слегка веселит и удивляюсь, какая же эта улыбка скрытная и ускользающая. Кличка — дело серьёзное. Она может прижиться, может измениться, испортить жизнь или прославить носителя. Я знаю, что клички, данные мной, приживутся без каких-либо надписей, поэтому никогда их не давал их раньше. Уж очень большая ответственность. Но сейчас что-то внутри меня взыграло — не хотелось, чтобы его назвал кто-то другой. Ещё больше не хотелось, чтобы его назвали неправильно. Другие не увидели его суть, а потому точно ошибутся. Принимаюсь разглядывать его с новой силой, чтобы убедиться, что я не ошибаюсь. Накатывают воспоминания про подвал. Холодный, мокрый и покинутый. Я почти застрял там, почти принял участь грязи, слившейся с бетоном. А потом увидел свет. Откуда-то сверху. Яркий и приятный. Чей-то голос, наполняющий мои уши как вода в теплой ванне. И я пошел в его сторону, думая, что тот рай, о котором мне говорили, наконец снизошёл и до меня. На моё удивление мой дух не покинул тело, не очистился. Сначала я даже испугался, что это какие-то проделки дьявола, и я все-таки попаду куда-то ниже, как мне и обещали. Но как может у дьявола быть такое лицо и запах? Словно у ребенка, хотя у моего спасителя уже проглядывались первые небритые волоски на подбородке. Он что-то мне говорил, а я, вероятно выглядя очень и очень глупо, только пытался рассматривать его лицо в свете ореола майского солнца. Выскакиваю из воспоминаний и меня встречает то же лицо, но уже не с нимбом, а в свете белой коридорной лампы и более четко. Вижу ту тревогу, с которой он на меня смотрит, вижу, что коляска у него побита даже сильнее, чем у некоторых моих крыс, которые любят погонять и потолкаться колесами. Вижу небольшие бурые пятна на длинной кофте и то, как он периодически теребит рукава, натягивая их по самые ладони. Грустно вздыхаю, но плакать при нём я не собираюсь. Нужно же держать лицо, особенно в такой ответственный момент. — АгНеЦ, — заключаю я, и даже из моих губ это слово звучит приятно и красиво. Я улыбаюсь, что моя первая кличка дана так идеально, и повторяю ещё раз, скорее для себя, чем для него. — БуДеШь АгНцЕм. Он какое-то время на меня смотрит — конечно, трудно же смириться с новым именем. Поэтому я даю ему возможность посмаковать его, распробовать, прокрутить в голове столько раз, сколько ему нужно. А пока решаю себя чем-то занять, дабы не начать месить руками размогший грязный снег. Достаю пачку сигарет из кармана — она так сильно размокла, что её легко согнуть пополам. Он пугается её как огня. Зрачки боязно осматривают то упаковку, то меня, выясняя, кто же в итоге пугает его больше — яд или отравитель. Заметив это, поспешно убираю сигареты обратно. Ясное дело, святой ведь. Не припомню, чтобы Иисус курил табак. Помню только вино мог выпить, но у меня в подполье только горькое пиво и одна бутылка спирта, которую я стащил из Кофейника. — ТаК, иДеМ? — уточняю я, поднимаясь. Чувствую, как с джинс капает неприличное количество воды. — зАЧЕМ? — он смотрит на меня так испуганно, будто я предложил ему нечто похабное и немыслимое. — Ну, ШтАнЫ пРоВеТрИтЬ? — я замялся, пытаясь понять, какого объяснения он меня ждет, и выпалил первое, что пришло на ум. Наверняка его коричневые штаны уже покрылись пылью, хотя, кто знает. Авось в фазанье крыло пыль не залетает и это только прерогатива остального Дома? Мне сразу представилось, как Фазаны укатывают в панике от пылинки, случайно залетевшей в их коридор, сталкиваясь в панике и цепляясь колёсами, что заставило меня невольно хрюкнуть. — нЕТ, я НЕ ПРО ЭТО. зАЧЕМ ТЕБЕ ЗВАТЬ МЕНЯ КУДА-ТО? Я смотрел на него, казалось, не моргая. А может действительно забыл моргнуть? Моргнул на всякий случай и продолжил всматриваться в лицо паренька, видимо этим знатно добавив ему причин для нервозности. Что он имеет в виду? Хочу его позвать, потому что он тут один. Потому что выглядит одиноким. Потому что красивый, словно по воде ходить может. Потому что пахнет от него странно, но интересно. Потому что понравился. Так много причин, и все они на поверхности, колышутся на ветру и пронизывают нас обоих вместе со сквозняком. А он все равно спрашивает, будто специально их игнорируя. — А пОчЕмУ, еПтИтЬ, и нЕт? — сО МНОЙ НИКТО НЕ ОБЩАЕТСЯ, — выпалил он это так, будто это ответило на мой вопрос. Лицо его стало таким бледным, то ли от волнения, а может от снега за окном. — а Я ЕЩЕ ФАЗАН. нИКТО НЕ ВОДИТЬСЯ С ФАЗАНАМИ, эТО Я УЖЕ УСПЕЛ ПОНЯТЬ. и ТЫ НЕ ДОЛЖЕН, — его плечи напряглись, голова опустилась и весь он сжался так, будто пытался слиться с инвалидной коляской. — ПоЧеМу? — да что он лепит. Ну да, Фазаны в общении обычно личности сложные, грубые, так уж повелось, что стаи не общаются с Фазанами, а Фазаны не общаются с остальными. — ХоЧу и ВоЖуСь. Ты Же ВоЗиШьСя ТуТ, сО мНоЙ. ТеРпИшЬ вОн, ХоТя ДаВнО бЫ мОг СъЕбАтЬ. И ВоОбЩе, — я скрестил руки и театрально надул щеки. Надо припугнуть, чтоб знал, как за меня решать что-то. Обидно вообще-то, когда после долгого срока уважения тебя вот так вот пытаются учить правилам, которые были чуть-ли ни при тебе написаны. — ЧтО у ТеБя оБо МнЕ зА еБуЧеЕ мНеНиЕ? ХоЖу ВеСь ТаКоЙ аХуЕтЬ вАжНыЙ кАк КаКаЯ-тО чУдНаЯ ХуЕтЕнЬ?! На мое наигранное возмущение Агнец отреагировал улыбкой и тихим смехом, звонким, как капли росы, капающие с крыши и блестящие под утренним солнцем. От такой картины я даже растерял весь свой пыл. Нет, конечно, я был рад, что немного растопил лед, но меня так поразил его вид, что все мысли покинули мою и без того дырявую голову. У него даже щеки растеряли бледный вид — порозовели, как яблоки, сияя розовым цветом на фоне белого окна. Мое любование и его смех прервал глухой стук прилетевшего в окно снежка, который заставил нас обоих подпрыгнуть от испуга. — нУ тАк ЧтО? — рассматривая стекающий по стеклу снег продолжил я. — ПоЙдЕм?

«А нынче день, и за окном

Сугробы намело,

В уютном Доме с камельком

Надежно и тепло.

Несчастье, горе и беду

Волшебным словом отведу.»

— Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье»

***

Меня выдергивает из сна, резко и неприятно. Сразу после пробуждения я не до конца понимаю, где нахожусь и почему так темно. Поворачиваю голову, чтобы увидеть спальники стаи и утыкаюсь длинным носом в чужое плечо. Сразу же вспоминаю и улыбаюсь. Видимо я сполз, пока спал, потому что помню, что засыпал в районе шеи. Коридор все ещё погружен в темноту, а вдалеке слышится чье-то топтание по коридорным доскам. Топот отскакивает от стен и расплескивается по всему Дому, поэтому понять, кто составляет нам компанию в этой темноте и где этот компаньон находиться — невозможно. Поднимаю глаза и улыбка становиться еще шире. Однажды я порву себе рот и мои зубы покинут мою пустую голову. Я буду вынужден питаться только супами, перемолотыми в блендере и стану говорить ещё непонятнее. Но сейчас это совсем не важно. Я еще немного любуюсь чужим загорелым лицом и сон снова забирает меня против моей воли.