Шамбала

«У тебя нет птенцов, у тебя нет гнезда.

Тебя манит незримая миру звезда.

А в глазах у тебя неземная печаль.

Ты сильная птица, но мне тебя жаль.»

— Наутилус Помпилиус — «Одинокая Птица»

Дом был пуст. Многие из его оставшихся жителей переселились во двор: Клоун и Агнец сидели под деревом, составляя компанию собаке, Садовница неумело играла тихую мелодию на флейте, сидя на крыльце, а где-то вдалеке Данте и Крикун играли в дружеский волейбольный матч один на один — с поля доносились знакомые раздражённые возгласы. Вероятно, Ведьма составляла им компанию, сидя на трибунах, уткнувшись в книгу и тихо перелистывая страницы, изредка привлекая внимание играющих саркастичными комментариями. Дом был пуст. Его наполнила летняя пыль, залетевшие внутрь бабочки и мухи, тополиный пух и тишина. Он казался ей лишь блеклой оболочкой, ведь его суть сейчас гуляла, ругалась, пела и выла где-то за пределами холодных стен. Ехидны тоже не было в Доме — уехала вместе со всеми воспитателями на одном из «конфетных» автобусов неделю назад. Она звала свою дочь с собой, но та слишком любила эти стены, чтобы покинуть их на целое лето, и слишком любила тех, кто остался сторожить их. Но скоро, всего через год, Диве придется это сделать, теперь уже навсегда. Ей нельзя оставаться в этом месте, нельзя прирастать к Дому. Он никогда не принадлежал ей. Ни ей, ни ее матери, ни кому-либо из дирекции, нынешней или прошлой. Дом был подвластен только своим обитателям и Хозяину, но она была единственной, кто понимал, что есть Дом на самом деле, среди тех, кому он никогда не должен был показывать свое настоящее лицо. Она не была с ним знакома лично, но твердо решила войти к нему в доверие. И ей это удалось. Дом принял ее, опутал и больше не хотел отпускать. Это будет самым болезненным расставанием — будто сдирать корку с только что зажившей раны или словно ломать собственную ногу или руку. Потому что как только она уйдет — поддерживать эти стены в нужном состоянии уже будет некому. У Ехидны больше нет приемников, а единственная, кто мог продолжить держать Дом в его убогой оболочке, сбегает, потому что понимает, что Дому приходит конец. С ее участием и помощью или без — Дом уходит. Он принял это решение сам, не спрашивая никого из обитателей. Он уходит на другую сторону, туда, куда она не любит проваливаться, куда не хочет отпускать Крикуна, куда часто ныряют Садовница и Клоун и где шастает единственный белый ворон во всем Доме. Она остановилась на лестнице и облокотилась на пыльные перила, которые уборщицы вечно забывали протирать. Полуденное солнце проникало в большие окна и окрашивало дощатый пол первого этажа в яркие желтые оттенки. Начищенные мастикой доски в ярких лучах сверкали, словно чистая поверхность лесного озера, спрятанного где-то в глубине чащи. Начало. Дива любила это место. Главный вход в Дом — место, откуда начинались тысяча историй и здесь же они каждый раз кончаются. Место, полное надежд и воспоминаний, не важно, хороших или плохих. Оно наполнено надписями, подтверждающих, что это место важно для жителей и ценно так же, как и любой другой расписанный ими угол. По ночам здесь бродили неупокоенные, утром проходили и проезжали толпы, направляющиеся в столовую, а вечерами можно было встретить сплетников или целые компании Логов, играющих в карты. Лишь в редкие дни полдень у Начала приносил что-то по настоящему уникальное и ценное. Она вдохнула пыльный воздух и закрыла глаза. Дежавю.

***

— Что Вы Делаете? Две девушки резко развернулись и почти одновременно осуждающе шикнули в сторону Дивы, приложив пальцы к губам. — Т1ХО! — шепотом рявкнула Адвокат и притянула Диву за рукав черной рубашки, вынуждая ее тоже сесть на корточки, будто редкие решетки общей лестницы могут достаточно хорошо скрыть три их колоритные фигурки. Черные капроновые колготки моментально покрылись слоем пыли, а классическая юбка грозилась собрать своим подолом несколько заноз. — СМОТР1! Пальцем, на котором красовалось аляпистое красное колечко из пластика, девушка указала на вход. Там, в компании дирекции, стоял высокий мужчина средних лет в шляпе. Не вынимая трубки из рта, правда, не закуренной, он что-то обсуждал с Ехидной, иногда качая головой на ее реплики в знак согласия. Диалога не было слышно, однако сейчас он и не имел особого значения. Гораздо интереснее была еще одна новая в Доме фигура — небольшого роста мальчик в квадратных очках и с копной торчащих черных волос переминался с ноги на ногу. Чемодан, явно принадлежащий не взрослому, притаился у главной двери и ожидал своего часа так же, как и черноволосый гость. На ярком голубом корпусе красовались разноцветные наклейки, а к выдвижной ручке был привязан небольшой мешочек с непонятным содержимым, которое не уместилось в сам чемодан. — С8ежая кро8ь! — почти задыхаясь от восторга прошептала Паучиха. Диву немного покоробил ее тон, однако она так и не смогла понять, почему именно, поэтому не стала заострять на этом внимания. — СОЖРУТ 1 Н3 ПОД4ВЯТСЯ! — хихикнула Адвокат, показывая острые зубы. — Между прочим, Ди8а, я бы на т8оем месте забеспокоилась, — повернулась к девушке Паучиха, оторвав наконец глаза от нового подселенца. — Т8ой птенец очень уж акти8но расспраши8ал сегодня Ад8оката про новичка. — В3СЬ МОЗГ МН3 ВЫН3С! — горестно вздохнула девушка и чересчур театрально изобразила жест, будто её повесили. — Какой Именно? — уточнила Дива, не отрывая взгляда от новенького. — 4 ТЫ К4К ДУМ43ШЬ? — наклонила голову Адвокат, сдвигая с глаз черную челку. — Б3ЛОСН3ЖК4, КОН3ЧНО Ж3. — 8сегда знала, что он что-то замышляет, — закатила глаза Паучиха, не дождавшись реакции Дивы. — Не до8еряю людям, думающим, что солнечные очки делают их крутыми. — ЭЙ! — Я не откажусь от с8оих сло8! — 4 СТО1ЛО БЫ! Д1В4, СК4Ж1 3Й! Девушка не ответила. Она сосредоточенно сверлила взглядом нового жителя Дома. Даже отсюда она чувствовала его запах — он пах внешним миром и огромными полями. Жителей Дома такой запах сводил с ума — это было что-то неизвестное, непонятное тем, кто привык прятаться по углам. Он пах Наружностью, но не страшной, не коптильной, а той, в которую хочется сбежать. И она знала, что у неё точно есть птенцы, которые готовы выпорхнуть из гнезда, толком не научившись летать.

***

Стук палки. Нет, трости. Диве пришлось вернутся. Размеренное постукивание по стенам. Ванге не нужна трость для передвижения — на знакомой, облизанной и обнюханной территории, она ориентируется лучше зрячих. Трость ей нужна как оружие, которое она может показывать миру. Воспитатели видят ее как бедную, слепую, может, немного проблемную, но несчастную девочку. Обитатели Дома видят в ней угрозу. — Доброе Утро, — улыбнулась глазами Дива, рассматривая чужие красные брюки. С них карикатурно свисало несколько паутин, собранных где-то в забытых частях Дома. — Полагаю, В Бильярдной Совсем Тошно? — Н3ВЫНОС1МО, — сквозь зубы процедила Ванга, плюхаясь на перила рядом. — Я УЖ3 З4БЫЛ4, Н4СКОЛЬКО СКУЧ3Н ОД1НОЧНЫЙ Б1ЛЬЯРД. Дива почувствовала, как что-то проникло в её нутро, провело по внутренним стенкам острым ногтем и надавило на некоторые точки, которые болели всё утро, отчего заныло во всем теле. — Если Ты Хочешь Что-То Обсудить, — раздраженно махнула головой девушка, отгоняя чужое вмешательство, — Просто Спроси. — 1ЗВ1Н1, — виновато улыбнулась Ванга, поворачивая голову в сторону собеседницы, будто могла соблюдать зрительный контакт. — ПР1ВЫЧК4. СЛ1ШКОМ МНОГО ВР3М3Н1 ПРОВ3Л4 С Д4НТ3 И КР1КУНОМ. ЭТО ТОЛЬКО С ТОБОЙ ОН1 Т4К13 1СКР3НН13, — она устало вздохнула и еще сильнее обмякла. — 4 МН3 ПР1ХОД1ТЬСЯ 1ДТ1 Н4 УХ1ЩР3Н1Я. — Ты Преувеличиваешь, — нахмурилась Дива, вспоминая, как иногда не может пробиться сквозь темное стекло чужих солнечных очков или копну жестких черных волос. Все таки быть своеобразной родительской фигурой имеет свои жирные минусы. Жители Дома не привыкли доверять кому-то, кто стоит выше их, даже если эта иерархия чисто символическая. Пожалуй, такая незримая лестница ощущалась ими даже сильнее, чем разница между ними и учителями. Взрослых они могли игнорировать, исключать из картины мира так же, как они это делали с территорией за забором. Машин, детей из Зубцов и взрослых, которые отгоняли своих вылизанных беспризорников от ворот Дома никогда не существовало в их мире. Но попробуй исключить из своего мира вожачку Птиц или ту, кто провела тебя в Дом и заботилась о тебе всё твое детство. Конечно, они благодарны и любят ее. Но это не означает, что между ней и многими в Доме нет той незримой стены, которые они выстроили, чтобы защититься от части Дивы, которую она сама не может выносить. — Так О Чем Ты Хотела Поговорить? — она поспешно вынырнула из своих мыслей. Нечего погружаться туда, где не хочешь находить ответов. — «Н3 3ШЬТ3 С КРОВЬЮ; Н3 ВОРОЖИТ3 1 Н3 Г4Д4ЙТЕ», * — процитировала Ванга, улыбнувшись. — МЫ ОБ3 ЗН43М, ЧТО МН3 1ИНТ3Р3СНО. 1 ОБ3 Н3 ХОТ1М ЭТО ОБСУЖД4ТЬ. К4К 1 К4ЖДЫЙ ГОД. О мертвых в Доме не говорят. Они уходят, неважно ярко или тихо, но всегда бесследно. Жизнь в Доме не может пройти незаметной — каждый вносит свою часть в его историю. Но уход из Дома означает, что ты должен забрать с собой всё. Однако, сколько бы жители коридоров не пытались соблюдать это правило, было одно огромное «но» — не так то просто исключить человека из памяти. У кого-то выходило, а кто-то лишь делал вид, что у него вышло. Никто их не винил, но и разговаривать об этом было не принято. — Если Ты Знаешь Исход, — вздохнула Дива, наконец повернув голову к Ванге. — Зачем Снова Искала Меня? — Н3 ЗН4Ю, — улыбнулась девушка как-то неприятно, отчего Мать Птица напряглась. Красные линзы очков отразили попавший на них случайный луч полуденного солнца. — Н4В3РНОЕ, ХОЧУ ПОЛУЧ1ТЬ Р4СК4ЯН1Е В Т4КОЙ Д3НЬ. ПУСТЬ З4ПОЗД4ЛО3, НО ЭТО Н3 СТОЛЬ КР1Т1ЧНО. — Ты Его Не Получишь, — отрезала Дива, развернувшись на каблуках к собеседнице. Спокойный малахитовый взгляд мгновенно померк, сменившись холодным, острым и пронизывающим. — Ты Знаешь Мое Мнение. Это Твоя Боль, Ванга. Но Больше Не Моя. — ПОЧ3МУ? — почти с надрывом спросила Ванга, сжимая до скрипа рукоятку трости. — Р4ЗВ3 ОН4 Н3 БЫЛ4 Т3Б3 В4ЖН4? — Была, — выдохнула Дива, вновь ощутив на лице холодную тяжесть маски Матери Птицы. Утро начиналось неплохо. Жаль, что оно так и не стало хорошим. Она решила прервать разговор, пока он не выродился в очередную перепалку, и стремительно направилась в другое крыло, надеясь затеряться в лабиринте холодных стен и отыскать там ускользающие остатки утреннего умиротворения, безжалостно вырванные из её рук. — Но Я Двигаюсь Дальше, — произнесла она, словно ставя точку в разговоре. — Д4Ж3 ПОСЛ3 ВС3ГО, ЧТО БЫЛО? — бросила ей вслед Ванга, когда Дива почти скрылась в глубине коридора. Вопрос, неприятным эхом отразившись от расписных стен, вонзился в спину, словно нож. Подло. Очень подло было со стороны Ванги из года в год напоминать ей, что на руках Дивы тоже есть небольшой кровавый след. Маленькое пятнышко, но чем дольше она на него смотрела, тем больше оно разрасталось, растекалось по пальцам, словно паразит, вызывая дрожь и отчаянное желание избавиться от этого следа любой ценой. Даже отрезать руку, если это помогло бы прекратить мучения от ночных кошмаров. Дива не ответила. Постояв несколько секунд, она продолжила путь в неизвестном направлении, прислушиваясь к яростному удару трости Ванги о ветхие деревянные перила. Для Дивы смерть была сложным понятием, а попытка объяснить свои чувства по этому поводу — ещё сложнее. Все, кому она пыталась это рассказать, считали её слишком отстраненной, черствой, даже жестокой. Достаточно было одного шага, чтобы оттолкнуть от себя большинство — признаться, что нет смысла скорбеть о мертвом. Ведь это эгоистично. Умершему безразлично, плачешь ты над его могилой или танцуешь на ней чечетку. Мы плачем и воем в голос лишь из-за того, что нам жалко себя. Нам жаль, что этот человек покинул нашу жизнь, что больше он не вернется в неё и что мы не понимаем, как будем без него справляться. Поэтому она не плакала, когда уходили её птенцы. И не плакала, когда ушла Паучиха. Это было её актом уважения к ним. Она будет помнить их, бережно хранить воспоминания, оберегая их от забвения, вопреки правилам Дома. Она будет покрывать лаком их надписи по ночам и приклеивать обратно опавшие куски краски. Но не плакать. Ей остается только помнить и пытаться сохранить то, чему они её научили, пока были рядом. Тонкие шпильки невысоких каблуков спешно выстукивали нервную мелодию по старым, посеревшим от времени напольным доскам. Коридор хранил в своей памяти не только скрип половиц, но и невидимые тропы, вытоптанные годами постоянно сменяющимися поколениями старших и мальков. По ним можно было прочесть всю историю Дома. Следы проживания вели вдоль стен, заставляя идущего пачкать одежду о мел, побелку или краску, оставляя каждый раз след причастия к этому месту. Сквозь немногочисленные окна, опутанные многолетним плющом, который Ехидна так и не смогла полностью вывести, пробивались тонкие лучи летнего солнца, в которых были видны вечно летавшие пылинки. Она спешно вышагивала по коридору, словно стрела, выпущенная из лука, не сбавляя темпа, будто отчаянно пыталась стряхнуть с себя последние слова и эмоции Ванги, как назойливых мух. Но те, казалось, запутались в густых, темных локонах, осели там тяжелым грузом, и единственным способом освободиться от них виделся ей лишь в ветре — летний, резкий, способный развеять все до последнего шепота. Она свернула в очередной коридор и, подгоняемая невидимой силой, почти бегом добралась до нужной лестницы. Деревянные ступени, отполированные временем и сотнями ног, ждали ее, обещая хоть какое-то избавление от гнетущей тишины и тяжести воспоминаний. Крыша была пустой. Полуденное солнце, медленно склонявшееся к Западу, нагрело серую поверхность, и от пола поднимался тяжелый, обволакивающий теплый воздух, словно пар из раскаленной печи, поднимавшийся вверх по ногам, обжигая кожу. Она закрыла за собой тяжелую, скрипучую дверь и медленно, словно боясь нарушить настоявшуюся тишину, прошла к облупленному краю. Казалось, с момента ее первого визита здесь практически ничего не изменилось. Высокие, угрюмые фигуры Зубцов величественно, но понуро возвышались где-то вдалеке. Между ними и Домом раскинулись бескрайние поля пустырей, заросшие пожухлой травой и дикими цветами, которые никто не стремился застраивать, оставляя им волю расти и умирать под открытым небом. Где-то внизу, среди этой дикой красоты, виднелись маленькие, юркие фигуры дворовых мальчишек, сыновей жителей Зубцов, которые беззаботно кричали что-то друг другу, размахивая большими палками и оторванными ветками яблонь, словно мечами. Она вспомнила, как впервые приехала сюда вместе с Ехидной. Тогда она просто звала ее мамой, без тени сомнения и горечи. Тогда они только сбежали от прошлой жизни — жизни, в которой они были несчастны в мерзкой золотой клетке, окруженной мраморным забором. По прошествии лет Дива думала, что они загнали себя в новую клетку. Правда забор был победнее, отчего казалось, что дышать здесь намного легче. Она аккуратно села и перекинула ноги. Каблуки повисли над землей, готовые вот-вот сорваться с ненадежных креплений и полететь вниз, стремясь воткнуться кому-то прямо в голову. — ХЕЙ, — хриплый голос окликнул её, выводя из задумчивости. Она выдавила из себя слабую улыбку, больше похожую на гримасу, и повернула голову к Крикуну. Он стоял в дверях, словно вырезанный из тени, обдуваемый теплым, беспокойным летним ветром. Неловко переминаясь с ноги на ногу, он казался чужаком, робко ожидающим приглашения войти на чужую территорию. Черные волосы, обычно взъерошенные и непокорные, словно разросшийся дикий кустарник, сейчас прилипли ко лбу от пота и осели. Его неизменный свитер, в который он кутался даже в самые жаркие дни, был небрежно завязан на поясе, обнажая обгоревшие от солнца смуглые плечи и спину. На покрасневшем лице застыло беспокойство: он внимательно всматривался в непривычно осанившуюся фигуру Дивы своими ярко-янтарными глазами, нервно поджимал покусанные губы и хмурил густые брови. Боже, как быстро летит время. Когда он успел так вырасти? Да она и сама уже не была ребенком — до злосчастного выпуска остался всего год, последний рубеж перед неизведанностью. А ему всего два. Ему, Данте… всем тем, кого она когда-то водила по коридорам Дома, терпеливо объясняла запутанные правила, шептала сказки на ночь, убаюкивая страхи и утешая после кошмаров. — Здравствуй. — ТЫ В ПОРЯДКЕ? — вопрос прозвучал глупо, даже для спрашивающего. Если Крикун здесь, значит, он хотя бы смутно догадывается о случившемся. Гораздо интереснее было понять, как именно он узнал. — Как Ты Понял, Что Я Здесь? — малахитовые глаза снова устремились рассматривать горизонт, не пестривший красивыми видами. — СЛЫШАЛ ВАШУ ПЕРЕПАЛКУ, — честно признался Крикун, приближаясь и облокачиваясь на шершавый край. — ПОДУМАЛ, ТЫ ЗАХОЧЕШЬ ПОГОВОРИТЬ. — О Паучихе? — Дива едва слышно произнесла имя, словно боясь задеть словами хрупкую паутину, привлекая этим неосторожным жестом грозного хищника. — О ТЕБЕ, — нахмурился Крикун, внимательно всматриваясь в чужой птичий профиль. — ТЫ В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ САМА НЕ СВОЯ. Она улыбнулась. В этот раз искренне, пусть и слабо. Стенка, которую она ощущала большую часть времени, дала трещину. В груди защемило от внезапно нахлынувших детских воспоминаний. Вспомнились беззаботные дни, когда шалости были чаще, смех — громче, а эмоции не прятались за кучей ярлыков, навешанных Домом и тягостными обязательствами. — Помнишь, — начала Дива, рассеянно рассматривая что-то за горизонтом, словно там, в туманной дали, хранились ответы на все вопросы. — Как Я Впервые Тебя Сюда Привела? Тогда ты так боялся высоты… — АГА, — улыбнулся Крикун, присаживаясь рядом. Ноги свешивались над выступающими карнизами и открытыми форточками. Под ними были метры до грубой земли, но сейчас это больше успокаивало, нежели тревожило. — Ты Так Вырос С Того Времени, — произнесла Дива, с легкой грустью в голосе. С дуба, росшего во дворе и державшего на себе хлипкий домик, в котором копошились Клоун, Агнец и Садовница, сорвалось несколько листьев от того, что кто-то неуклюже схватился за ветку в попытке спуститься на землю. — НЕ ГОВОРИ ТАК, БУДТО ТЫ СТАРШЕ МЕНЯ НА МНОГО ЛЕТ! — возмутился Крикун, поджимая губы, стараясь скрыть невольную улыбку. — Знаю, — пробормотала девушка, наблюдая за разворачивающейся драмой под дубом. Неуклюжим посетителем оказался Клоун, который теперь, словно подстреленный, раскинулся под тенью ветвей, окруженный взволнованным лепетанием Садовницы. — Следующий Год Будет Для Меня Последним. Я Уйду, Крикун. Вот в чем заключалась разница между Дивой и Данте — в их подходе к важным разговорам. После Дивы Крикуну было невероятно сложно привыкнуть к увиливаниям, к которым прибегал Данте, когда речь заходила о чем-то, чего он не хотел обсуждать. Ему требовалось время, чтобы полностью обнажить душу перед собеседником и коснуться того, что действительно имело значение. А сейчас Крикун снова переучивался. Переучивался под прямолинейность Дивы, которая всегда предпочитала не ходить вокруг да около, а бить словами в самую суть, словно молотом по наковальне. Он научился этому у нее, как и многим другим вещам и, по хорошему, его подобное поведение с ее стороны не должно было смущать или удивлять. Но он сильно отвык от такого. Особенно от таких тяжелых тем. — Я ДОГАДЫВАЛСЯ, — он не стал скрывать того, что давно уже чувствовал. Это было тем, что витало в воздухе, проникало в мысли и оседало между волосами тонким слоем пыли, словно предчувствие неминуемой скорой осени. — И Ты Не Злишься? — в ее голосе прозвучала тихая надежда. Она ждала, что как и раньше Крикун начнет гневную тираду о том, как она ошибается или просто выскажет все, что накопилось у него за долгое время на счет всего этого. Но он лишь нахмурился и устало выдохнул, потирая грязными пальцами вспотевшую переносицу. — ЗЛЮСЬ, — буркнул парень, поджимая губы. — НО НА СЕБЯ, А НЕ НА ТЕБЯ. Дива удивленно посмотрела на Крикуна еще раз, но тот лишь слабо пожал плечами, поймав ее недоумевающий взгляд: — СТОИЛО С ТОБОЙ ПОГОВОРИТЬ ОБ ЭТОМ РАНЬШЕ. ВИДНО ЖЕ — ТЕБЯ ЭТО ГЛОЖЕТ. А Я, КАК ПОЛНЫЙ ДОЛБАЕБ, ЖДАЛ «БОЛЕЕ ПОДХОДЯЩЕГО МОМЕНТА», — выругался он и поморщился, будто съел что-то несвежее. Дива буквально могла прочитать, как сейчас в его голове проноситься огромное количество мыслей на счет его вины, однако он даже под пытками не скажет ей и половины всего, в чем он себя винит. Немного помолчав, Крикун продолжил. — А ВЕДЬМА? — Она Со Мной, — улыбнулась Дива своим мыслям. — Ты Знаешь, Она Не Привыкла Жить На Месте. Это У Них В Родословной. Но, — она устало опустила отяжелевшую голову ему на плечо. Вольность, которую она, как Мать Птица, родительская фигура для многих в Доме, редко могла себе позволить. Но сейчас она чувствовала момент невероятной искренности, который она хотела поймать и удержать столько, сколько ей позволят. — Мне Страшно Тебя Оставлять. — Я ЕЩЕ НЕ РЕШИЛ. — Я Знаю. Но Если Ты Решишь Уйти В Наружность — Я Окажу Тебе Любую Помощь. — ДЕВЯТЬ ЛЕТ, — улыбнулся Крикун, обнажая острые зубы под потрескавшимися губами. — А НАШИ ДИАЛОГИ ВООБЩЕ НЕ МЕНЯЮТСЯ. — Ты Так Вырос, — она прикрыла глаза и ощутила, как теплое солнце нагрело ее веки. — Мне Уже Давно Пора Привыкнуть К Этому, А Я Всё Не Могу. — МНОГИЕ С ТОБОЙ НЕ СОГЛАСЯТСЯ, — пошутил Вожак Псов и подумал о том, что Данте убил бы за возможность услышать, как он шутит про свой собственный рост. Но мимолетная радость снова сменилась гложущими вопросами. — И КАК ЧАСТО ТЫ ДУМАЕШЬ О ВЫПУСКЕ? Он посмотрел на лицо Дивы. Только вернувшаяся к ней безмятежность стремительно улетучилась, снова вернув её лицу обеспокоенный вид, отчего он почувствовал себя очень виноватым. — Чаще, Чем Ты Думаешь, — шепотом произнесла она, вглядываясь куда-то мимо горизонта.

***

— Слишком ты падка на приручения, милая, — вздыхает Ведьма. Душные стены Кофейника давили на неё с нарастающей тяжестью. Сюда она бежала, словно в убежище, от нескончаемого хора жалоб и мелких бед птенцов, стремясь раствориться на виду, стать незаметной тенью среди полумрака. Вокруг царила странная тишина. Были лишь она и Ведьма в месте, которое казалось громким, будучи пустым. Осенний свет, пробиваясь сквозь грубые доски, заколоченные на окнах, выхватывал из темноты свисающие, выцветшие платки и россыпь вечно горящих, мерцающих гирлянд. За дверью изредка сновали те, кто прогуливал занятия, или те, кто был от них отстранён и не знал, чем себя занять. У себя в голове Дива сравнила их осенними листами, которые сорвал с родной ветки резкий поток холодного ветра. Дива поднимает на Ведьму глаза и устало рассматривает нежные черты чужого лица. А что на это отвечать? Что отвечать на то, с чем хочется не соглашаться до покраснения и срыва голоса, но не можешь. Не можешь, потому что знаешь, что твой оппонент прав. Но она не умеет иначе. Как удержаться от искушения приручать, когда любишь, когда любят тебя? Когда обожаешь быть той, кому высказывают все проблемы, решать чужие проблемы и жаловаться на усталость, смакуя каждый сочувствующий вздох и взгляд, ощущая где-то внутри тлеющее, почти забытое чувство — гордость за саму себя. В памяти, словно кадры старой кинопленки, мелькнули лица тех, кого она приручила — сыновей и дочерей Дома, которых Дива, по примеру своей матери, принимала под своё крыло, тёмное и мягкое. Лица постепенно замедлили свой бег, пока не остановились на самом начале. Там — чужая голова, растрёпанная, покрытая спутанными прядями, которые она с трудом расчесывала в тот день. Дива устало улыбнулась и облокотилась на стойку, медленно прочерчивая острыми ногтями по лакированным волосам. Первый, кого она приручила. Мальчик с вороватым, грозным взглядом, отражавшимся в грустных янтарных глазах. Пахнувший в тот день высокой наружной травой и чужими сигаретами. Дикий и испуганный зверёк. Она передала ему любовь к приручению, дала ему возможность почувствовать, каково это, создав себе приемника, который стал вожаком, стремясь доказать своё существование. — Не Обращай Внимания, — слабо успокаивает Ведьму монотонный голос. Дива устало опускает голову на чужое подставленное плечо, прикрытое кружевной кофтой и закрывает глаза в попытке откинуть навязчивые грустные грёзы. — Слишком Много Чести Моей Зависимости. В голове, вместе с образом Крикуна, всплыл образ её матери. Вспомнилось обещание, данное Ехидне — заботиться и защищать. Будто Крикун был не человеком, а диковинной зверушкой, за которой когда-то Дива пообещала убирать лоток и вовремя выводить на прогулку. От этих мыслей лицо невольно скривилось. Обижаться на решения, принятые в детстве, было глупостью и уже не имело никакого значения, поэтому она поспешила отбросить обиду на саму себя. — Еще один зависимый вожак, — вздыхает Ведьма, глядя в стакан. Садовница уже давно не наливает ей ничего, что можно потенциально поджечь, поэтому она довольствуется только очень горькими отварами на основе разного вида чая, который тоже может опьянять при нужной степени заварки. — Попрошу, — улыбается Дива. — Вожачка. — Вожачка, — поправляется Ведьма. — Суть не изменилась, — она отпивает ещё один глоток из крохотной чашки и протягивает её Диве, молча предлагая разделить с ней китайскую церемонию. — Увы. Мою Зависимость Не Заменить Чаями Из Далеких Стран. Что Ты Пьешь На Этот Раз? — Пуэр, — Ведьма наливает из чайника полную керамическую чашечку и ставит её перед Дивой. Та отпивает пару глотков и морщится. — Будто Лизнула Пол Чердака, — с досадой пробормотала Мать Птица, отстраняя чашку от себя так поспешно, словно та могла оживиться и заставить её выпить ещё этой пыльной гадости. Белокурая девушка, сдерживая смех, вылила излишки в подставку. — И Тебе Это Нравится? — Он просто не для всех, — улыбнулась Ведьма, неспешно отпивая жидкую пыль. Тонкая струйка пара, словно серебряная нить, запуталась в её ресницах. — Или его нужно распробовать лучше. — Откажусь, — она нехотя соскользнула с барного стула. Длинная кружевная юбка, словно тень, мягко обтекала её ноги. — Не Хочешь Пройтись, Пока Пустуют Коридоры? У Меня Уже Голова Болит От Этого Места. — Ты перетрудилась, — заключает Ведьма, тоже слезая на пол. Китайский набор для чая остаётся дожидаться на стойке лучшего часа. Девушка приблизилась к своей спутнице, коснулась губами её мягкой щеки, отчего та вспыхнула тёмным румянцем, и, с хитрой улыбкой, поплыла в коридор, маня за собой. Коридоры пустуют. Приглушенные голоса доносятся из закрытых классов, ожидая момента, когда неприятный, резкий звонок выпустит их из принудительного заточения. А пока они довольствовались лишь шепотом и тайными записками, перебрасываемыми под колеса. Редкие прогульщики пробегают мимо, очерчивая напряженными взглядами две девичьи фигуры. Проходя мимо лестницы, две пары каблуков замерли, прервав их беседу. Мать Птица заметила в окне Крикуна, увлеченно беседующего с Вангой так громко, что обрывки их разговора долетали даже сквозь закрытые стекла. Она нахмурилась, погружаясь в свои мысли. — Скажи, — спросила Дива, не отводя взгляда от вида за окном. Собственный голос казался ей далеким эхом. — Приручит Ли Однажды Он Кого-то? — Статуса вожака ему недостаточно? — Ведьма тоже обращает внимание на пару, но с меньшим энтузиазмом. — Мне Просто Интересно, — вздыхает темноволосая девушка, виновато поджимая губы. — Взял Ли Он От Меня Эту Зависимость. — Тогда мои слова могут тебя расстроить, — пожимает плечами Ведьма и ловит удивленный и настороженный взгляд своей спутницы, требующий объяснений. — Он уже приручил. — Удиви Меня, Ведьма.

***

Они снова замолчали. Звуки города постепенно уносили их прочь: машины стали проезжать чаще по шоссе, между многоэтажек замельтешили толпы людей, вернувшиеся с работы, а жители Дома постепенно возвращались в свои комнаты, центрируя весь шум в коридорах и делая его только сильнее. — Как Думаешь, — прервала Дива обволакивающую вечернюю тишину. Она оторвала голову от чужого плеча и посмотрела в чужое лицо — сам Крикун уже сидел с закрытыми глазами, тоже вслушиваясь в вечернюю суету лета. — Правильно Ли Я Поступаю? — КОНЕЧНО, — без раздумий ответил Крикун, не открывая глаз. — ДАЖЕ ЕСЛИ НЕТ, Я УВЕРЕН — ТЫ СПРАВИШЬСЯ. Дива тихо засмеялась и снова облокотилась на плечо Крикуна. — Знаешь, — начала она с такой интонацией, будто собралась рассказывать ребенку сказку на ночь. — На Востоке Есть Поверье, Что Птицы Не Умеют Грустить, Потому Что Наделены Вечной Свободой. Когда Они В Чем-То Разочаровываются, То Надолго Улетают В Небо. Чем Выше, Тем Лучше. Летят С Уверенностью, Что Под Порывами Ветра Высохнут Слезы, А Стремительный Полет Приблизит К Новому Счастью. — ЭТО ГЛУПО, — черные брови Крикуна сомкнулись на переносице. — ЭТО НЕ РЕШЕНИЕ, А ИЗБЕГАНИЕ. — Может Быть, — неуверенно ответила Дива, отрываясь от чужого плеча окончательно. Крикун проследил за ее движениями и ее взглядом вниз, на метры, отделявшие их от твёрдой земли. — Скажи, Я Птица? — ТЫ ПТИЦА. — А Ты? — ЕСЛИ ТЫ ПТИЦА, ТО И Я ПТИЦА. Она улыбнулась. Грустно и радостно одновременно, как могла улыбаться только она, и нежно поцеловала Крикуна в лоб, как мать целует детей, провожая их в школу или на вечернюю прогулку. — Бывших Птенцов Не Бывает, — с грустью заметила она. — ЭТО ТОЧНО, — подтвердил Крикун, обеспокоенно посмотрев на Диву. — И ЭТО ПЛОХО. — Но Ты Же Знаешь. — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ИНАЧЕ, — закончил за нее Крикун, снова скривившись. — ПОЙДЕМ, — он неуклюже повернулся на копчике и почти свалился на пол крыши. Отряхнувшись под еле сдерживаемое хихиканье Дивы, он по-джентльменски подал руку подруге и та, не сдержавшись и рассмеявшись в голос, приняла этот редкий и несвойственный Крикуну жест.