Сказка, что стара как время

      Это не то, чего Стайлз ожидал — но опять же, как он мог? — когда предыдущей ночью небо наполовину обожгло ярким белым ударом падающей звезды, он пожелал, отчаянно, чтобы что-нибудь произошло. Позволить ему уехать, увидеть что-то большее, испытать, почувствовать нечто большее, чем это скучное, ленивое изо-дня-в-день-одно-и-то-же существование, которое предлагал его небольшой городок. И, быть может, когда-то сюда наведывались проживающие на этой земле Кицунэ, однако они редко вообще общались — просто проходили мимо, останавливались в таверне, которая, пожалуй, единственная приятная вещь в этом месте. Стайлз прожил здесь всю свою жизнь, он бы узнал.       И вот день начался так же, как и любой другой: он помогал отцу по кузнице утром, сварганил еду на завтрак и оставил некоторую часть папе, если тот проголодается до его возвращения, после бродил в окрестных лесах. Еще одна из вещей, за что городской народ смотрел на Стайлза с высока — омега, которая осмеливалась не прогибаться под всякого и каждого имеющегося альфу, которая говорила в ответ, которая плевала на мнения остальных и, вдобавок к этому, проходила глубоко в лес, куда никто, кроме охотников, не имел право или не решался заходить.       Может, Стайлз делал это из злости. Может, он делал это из-за того, что мама раньше водила его на одну особую поляну, что находилась не настолько глубоко, как он сейчас идет, однако довольно глубоко, или, может быть, просто может быть, это то, как он чувствует себя там. Спокойным. Умиротворенным. Соединенным. С деревьями вокруг, с животными, что рыщут поблизости, с водой в роднике и с опадающими листьями, и небом над головой, и землей под ногами. Он задумывался, много раз, просто ли это человеческая особенность — ощущать это так, либо же это, быть может, возможно, нечто только... его.       В этот день мечтания Стайлза о жизни куда далекой и месте, к которому можно принадлежать, были разрезаны напополам рокотом вдалеке. Тяжелое, холодное одиночество, кислое послевкусие желания, мольбы, сожаления и стыда — ведь разве его жизнь не хорошая, здесь с папой, однако он жаждет чего-то неописуемого — смывается на всплеск тревоги, адреналина, когда звук становится ближе, переходя в рычания и вопли, а потом...       Крики.       Людские крики.       Стайлз встает и бежит в мгновение ока. Ветви хлещут по лицу, путаются в ногах, но он прорывается сквозь них, словно его жизнь зависит от этого — нет, не его жизнь. Ведь чем ближе он подбирается к ужасной, душераздирающей какофонии, тем яснее становится, что она исходит из города. Его города. А отец в кузнице. В центре.       Дым уже поднимается высоко к небу, когда Стайлз вырывается из леса на поля, окружающие городок — яркие и наполненные криками, а пламя охватывает постройки и облизывает воздух своими оранжевыми языками и черными щупальцами выхлопного газа, который он уже может чувствовать в легких, закашливаясь от едкого вкуса. Его глаза слезятся, и он пошатывается на ногах, стараясь увидеть хоть что-нибудь сквозь панику, сквозь пробегающих повсюду людей, но он по-прежнему слишком далеко. И несмотря на то, что его инстинкты кричат ему, что знает, что должен по логике сделать, Стайлз сбрасывает руку безымянного человека, которого он, скорее всего, знает, однако не может сейчас потрудиться вспомнить имя, и бежит прямиком в бой, в центр жары, смерти и воплей.       Что бы ни напало на их городок — небольшое нечто, ничего значительного в нем нет, кроме таверны и торговцев, которые порой проезжают через него; зачем, зачем кому-то малевать на них мишень, — оно нескончаемое, охватывающее всю территорию внутри и вокруг, проливающееся через каждую улицу, огни, дым и запах смерти и разложения, почему-то морозящий в нестерпимом жаре.       Стайлз проталкивается вперед — крики горожан заполняют воздух так же, как леденящие кровь вопли и тела, пытающиеся сбежать, унести его с собой или же втоптать в землю, поэтому он не встает на пути их панического отступления, а престранное что-то, которое, должно быть, самое мерзкое из мерзкой магии, точная противоположность светлости леса: окровавленная пасть, разрывающие плоть когти и бесконечное, безумное мучение. В тот же момент, как он останавливается, дабы попытаться сориентироваться, посмотреть сквозь черноту, дым и яркость пламени, как те... те чудовища выходят из мрака, человекоподобные, но нет, похожие на животных, но хуже. Демоны, предоставляет разум Стайлза, хотя они кажутся гораздо худшими, нежели простое слово когда-либо означало для него. Их шкура блестит белым, черно-кровавые клыки и сияющие красным глаза, а тела наполовину меховые, наполовину панцири, наполовину нематериальное что-то, и Стайлз обнаруживает себя укоренившимся на месте, глаза слезятся, а тело дрожащее и неспособное сделать ничего, пока монстры на другом конце улицы ревут и бросаются к нему, и...       Они не справляются даже с половиной расстояния между ними и их жертвой — Стайлз застыл и просто ждет, когда будет убит.       Ужасающий вопль сотрясает землю, вырывая Стайлза из шока, и тот закрывает уши, потому что он причиняет боль. Он едва ли умудряется уловить молниеносную вспышку серебристого блеска — было ли то огнями? может, даже сама молния? — когда чудовище рушится на землю, булькая черной кровью. Стоя на коленях, Стайлз поднимает взгляд, однако сквозь размытое слезами зрение не может рассмотреть много чего. Что бы ни убило зверя, набросившегося на него, похоже, сливается с тенями, будто те приветствуют его, будто неким образом это и есть сам демон, но зачем же убивать тогда монстра? На человеке появляется вспышка серебра, и раздается свист лезвия, когда оно разрезает воздух; дивная дуга из серебристо-голубого — прекраснейшая сталь, о которой они только слышали в историях, а отец с сожалением вздыхал по ней, зная, что никогда не увидит ее собственными глазами.       Папа!       Загадочная фигура мгновенно позабыта, Стайлз вскарабкивается на ноги и бежит в другую сторону, как-то, каким-то образом окончательно ясно понимая, где он и куда идти. Является очередной, более быстрый и куда более легкий для того, чтобы пропустить, отблеск серебристости, будто глаза в темноте, затем незнакомец также разворачивается, и вопли чудищ заполняют город.

***

      Время пролетает как в тумане. Кажется, что оно одновременно и часы, и секунды, пока Стайлз пробегает через широкие улицы и проверяет любое место, о котором может подумать, срывает охрипшую глотку криками, кашлем и яростными рыданиями, ведь его папы нет там. Куда бы он ни повернул, куда бы ни посмотрел, его там нет. Надежда найти его давно пропала, однако Стайлз не бросает свои бесплодные поиски, уворачиваясь от падающих обломков и с трудом ускользая от новых монстров. Словно город уже опустошен, кроме него и чудищ, когда раздается гвалт, растущий звук, похожий на барабаны или рычания, или...       Топот копыт.       Они скачут прямо мимо него, будто светясь в тенях и отсутствии солнца, прорываясь сквозь остатки этой отвратительной армии со спокойной решимостью; Ветер и Вода располагаются на знаменах и доспехах. Это Кицунэ, запоздало осознает Стайлз, ближайшие кланы, пришедшие сразиться с угрозой. Затем все заканчивается быстрее, чем он успевает вникнуть: кошмарные вопли раздаются лишь вдалеке, более гневные почему-то, более глубокие, от которых содрогается земля, но кажутся уже намного дальше, когда Стайлза сгоняют на границу леса с тем, что осталось от горожан. Он лихорадочно оглядывается по сторонам на другие группы и не останавливается, даже когда его толкнули на колени — солдат, наверное, лишь хотел, чтобы тот сел, однако слабый запах альфы висит горькостью в воздухе, — но трудно четко разглядеть там, где дым все еще густой, а зрение не может перестать замыливаться.       Кицунэ, что пришли к ним на помощь — слишком поздно, думает Стайлз, недостаточно быстро, чтобы спасти их — собираются под тенью деревьев, чуть в сторонке от выживших, которых охраняют их младшие и люди, служащие под их знаменами. Стайлз не отдает им никакой мысли, ищет, смотрит, плачет...       Рука взмахивает над главой третьей группы, измазанная грязью, маслами и...       Стайлз практически вскакивает на ноги, но рука останавливает, сказанное рычанием «Сидеть» удерживает его на месте, хотя обычно он бы взбунтовался — однако облегчение слишком сильное и делает его слишком бескостным, чтобы переживать об этом. Его отец в порядке, улыбается издалека — внезапно все четкое, невзирая на расплывчатость от слез. В спешке вытирая их, Стайлз кивает и удерживает взгляд папы, давая тому знать, что с ним все хорошо. Это единственное, что сейчас имеет значение; так или иначе, что бы дальше ни случилось, что бы Кицунэ ни решили сделать с ними, по крайней мере Стайлз знает наверняка, что отец все еще жив. И если у него есть хоть какое-то право сказать здесь, они никогда не расстанутся снова.       Именно тогда внезапный, сотрясающий землю рык заставляет каждого из них резко повернуть головы к источнику, который, кажется, находится далеко в лесах. Звуки битвы, приглушенные, но довольно отчетливые дабы узнаваемость достигала до их ушей. Сердце Стайлза колотится в грудной клетке, и он не может не взглянуть на собравшихся лордов, могущественных существ, держащих в своих руках землю и их сохранность. Отец сейчас относительно в безопасности, настолько, насколько любой из них может быть, поэтому он разрешает себе изучить тех и...       Это откровенно странно.       Почему они здесь, а не сражаются с чем бы то ни было там? Неужели пришел еще один клан, но направился сразу к той другой угрозе? Но почему бы им не помочь сейчас, когда город уже догорает, а выжившие находятся под защитой?       Воздух уже начинает очищаться, языки пламени угасают, и глаза Стайлза наконец-то в облегчение от жгучего дыма, когда отдаленная битва утихает с одним последним протяжным воплем агонии.       Стайлз моргает, растерянный перед лицом реакции Кицунэ. Они переминаются на ногах, хмурятся и, похоже, застряли в недовольном волнении, будто победа не вполне удовлетворяет их, будто отчего-то это только портит их настроение. И даже тогда, с их лицами, искаженными в такие выражения, Стайлз не совсем может что-то поделать с собой, кроме как подумать, что они восхитительны, каждый отдельный из них. Он лишь всегда видел двух, что проходили через городок, и никогда не мог увидеть большего, вечно оттесненный в заднюю часть толпы, что собиралась поглядеть — сейчас же, впрочем, сейчас он может смотреть свободно.       Некоторые носят тяжелые доспехи, украшенные изумительно проработанными деталями, резьбой и красками, каждый кусочек которых сам по себе является мастерством, некоторые — струящиеся мантии из высококачественного материала, который кажется гладким и мягким, и, вероятно, ощущался бы как маленькая частичка рая. Клан Ветра одет в блестящий серо-голубой, который не совсем серебряный или белый, не бледное голубое небо или грозовой серый, однако словно между ними всеми и все из них сразу, с резьбой листьев и цветов, пляшущих по ветру. Клан Воды весь в синем, зеленом, бирюзовом и всевозможных цветах протекающих рек и глубоких озер, и необъятных океанов, о которых Стайлз лишь всегда слышал из маминых рассказов — он напоминает ему сирен, ракушки, чешую и волны, которыми истории были полны, и бесцельно задумывается где-то на задворках сознания, реальны ли они, знают ли они, может, этих Кицунэ, может, они вообще союзники? Его сердце глухо ударяет, вечно-старая, вечно-присутствующая боль пульсирует в груди — он вообще получит шанс увидеть ту кажущуюся бесконечной воду своими глазами, теперь? Ожидая на коленях приговора своей жизни?       Он смаргивает слезы, сглатывает через откликающуюся эхом боль и ограничивающее осознание того, что он, возможно, никогда не сможет быть свободным вновь — даже если жизнь города не была особой свободой, хотя бы она была хорошей иллюзией. Но в этих мыслях нет пользы, так что он отряхивается от этого — что произойдет, то произойдет. Единственное, о чем ему нужно переживать — убедиться, что отец жив и здоров и, может быть, может быть, постараться удержать их вместе. И как раз когда Стайлз очищает голову, настроение меняется, и Кицунэ разом выпрямляются. Они смотрят в лес, во мрак между деревьями, и Стайлз не может не взглянуть тоже, любопытство прорывается сквозь дымку всего, что случилось.       Появляется одинокая фигура, нельзя сказать, что выходит издалека, однако материализуется из самих теней леса. Тьма, кажется, мерцает по очертаниям незнакомца, извиваясь, притягиваясь и неким образом держа его одновременно и четким под фокусом, и делая невозможным рассмотреть личность отчетливо. Стайлз щурится, моргает и неосознанно наклоняется вперед.       Первое, что он может наконец-то уловить, когда тот выходит — это его одеяние.       Оно выглядит отчасти доспехами, отчасти мантией — сочетание того и другого, что сверкает в угасающем свете дня. Все черное, такое глубокое и такое темное, что кажется, будто оно поглощает каждый другой цвет, кроме мерцающего серебра кольчуги, пластин и резьбы вдоль защищающих частей — это напоминает Стайлзу о ночном небе, полном звезд, ярких и падающих, висящей над головой луне. Одежда — не что иное как самое лучшее качество, самая прочная и самая мягкая кожа, самый легкий и лучший метал, темная ткань струящаяся и почти текучая там, где она сидит на сильном теле незнакомца. Стайлз бы покраснел от своих мыслей, если бы сердце не пропустило испуганный удар, когда он, наконец, замечает то, что является самым важном фрагментом наряда.       Плащ Хвостов.       Или, по крайней мере, так Стайлз называет это в голове.       Это гордость и величие каждой Кицунэ — воплощение их силы, их чести, с количеством хвостов на плаще, соответствующим тому, которым обладала Кицунэ. Подделка его или попытка носки Плаща Хвостов, не будучи одним из них, были одним из самых серьезнейших оскорблений. И как бы чрезвычайно ни отличалось одеяние этого незнакомца от других Кицунэ, он должен быть одним таким — Плащ Хвостов неоспоримый.       Вид Плаща перехватывает дыхание Стайлза. И не только его, если вздохи вокруг — не только от горожан, но даже от молодых Кицунэ и солдат — имеют хоть какой-то знак.       Плащ гармонично сочетается с остальной одеждой, такое же глубокое черное ночное небо, усеянное светом звезд, однако хвосты — с белыми кончиками и изгибающиеся сзади, касаясь самых низов лодыжек, они шуршат, вьются и ползут вокруг ног, словно живые существа, мощные, толстые и длинные, и их много, очень много. Стайлз пробует сосчитать и теряется на семи, считает вновь, и уже девять, и снова считает, и, не может быть, десять, но, быть может, так оно и есть. Или, может... может...       Может, у него их так много, что невозможно показать все.       Возникает суета в группе Кицунэ, стоящих в стороне, и Стайлз понимает — это, должно быть, и есть тот, кого те ожидали, тот, кто занялся битвой вдалеке, тот...       Он моргает и сразу же видит, что незнакомец в крови. Он несет катану в одной руке, которая сверкает серебристо-голубым, как та вспышка молнии в городе, воспоминание о которой вдруг такое ясное, что сердце Стайлз замирает, а то, что тот держит в другой руке — это голова, отрубленная от шеи, а пасть разинута, мертвые глаза до сих пор сияют красным. Она еще больше и еще страшнее, и почему-то кажется еще отвратительнее, полосы алого знаменуются на ее шерсти, похожие на магические символы и кровь. Она должна быть такого же веса, как сам Стайлз, и все же тот несет ее без затруднения — после он бросает ее прям в ноги другой Кицунэ. — Пустой, — говорит кто-то будто кислое приветствие или ругательство, будто имя скрежещет на зубах. — На здоровье, не нужно благодарить меня, — отвечает незнакомец, язвительно и мурлыкая, вытирая кровь с лезвия. Голос выразительно мужской, глубокий, мрачный и хрипловатый, как если бы сплетенный с малейшей ноткой рычания, застрявшей чуть ниже его голосовых связок.       Завороженный движением, Стайлз поднимает глаза и смотрит на катану, на руки, что держат ее, бледные, сильные и большие, на широкую грудь и широкие плечи, и не может удержаться от того, чтобы не последовать выше, даже если не должен: сие сочли бы неуважением, если бы его поймали, но он не может ничего поделать с собой, и его взгляд путешествует — к бледной шее, пестрой от крови, которая обычно вызвала бы у него отвращение, однако сейчас делает обратное, к острой режущей челюсти, к полным бледным губам, изогнутым в ухмылку, и теперь он не может остановиться, выискивая и ища, и... и...       Его взгляд ловит полночные черные глаза незнакомца — бездонные и поблескивающие, и смотрящие прямо на него.       Сердце Стайлза останавливается.       Он не может шевельнуться, он не может дышать, и на миг мир исчезает.       Существовала та старая легенда — сказка, на самом деле, — о которой мама любила рассказывать ему. Он помнит, она говорила: «Это сказка, что стара как время,» — с нежной любящей улыбкой на губах и блеском в глазах, который он все время истолковывал как то, что эта история была ее любимой. «Какая? Что за сказка?» — спрашивал он тогда, жаждущий, любопытный и нетерпеливый услышать ее. Мама всегда улыбалась ярче от его воодушевления, но в то же время казалось с оттенком чего-то другого тоже. «Видишь ли, любовь — сильная штука, милый. И старая сказка гласит, что есть души, которым суждено любить друг друга, и что они будут искать друг друга на протяжение всей вечности...»       Сказка была красивой и трогательной, и его мама постоянно рассказала ее с благоговением. Стайлз не помнит деталей, однако помнит изумление, жажду, душераздирающую тоску по невозможности сказки, сокрушающее понимание того, что этого никогда ни случиться в реальной жизни, что это просто сказка, даже если и стара, как время. Но сейчас, сейчас...       «Но как они узнают, что нашли их?» — спросил он в первый раз, глаза большие, а сердце — еще больше. Улыбка мамы дрогнула, прежде чем смягчиться. «Сказка молвит — ты узнаешь, когда увидишь свою отраженную внешность, а мир задержит дыхание во время вашей встречи. Это и есть первый знак».       Это звучало волшебно для него в детстве. И хотя она вытекала из других, эта запомнилась ему больше всего. Свою отраженную внешность. Это казалось невозможным, что бы он ни думал об этом. Может быть, именно такой и должна быть сказка, размышлял он, пристально глядя в небольшое зеркальце, одно из нескольких вещей, что остались от мамы после того, как она ушла из жизни. С тех пор он во многом избегал своего отражения, но...       Стайлз знает, как он выглядит. Знает очертания своего лица, изгиб рта, заостренный кончик своего носа, форму глаз. Он знает все это, и это невозможно, это леденит кровь и выстреливает адреналином в сердце, и он не может отвернуться, поскольку... поскольку...       Незнакомец носит его внешность.       Появляется едва заметный намек на приподнятую бровь и изгиб уголка губ незнакомца, когда он наклоняет голову набок, только слегка — и сразу же мир вновь врывается.       Стайлз резко опускает голову, сердце стучится практически болезненно о ребра. Кровь шумит в ушах так громко и ошеломляюще, что удивительно, как он по-прежнему четко слышит остальных кругом.       С их зафиксированным взглядами и миром, таким бесшумным, кроме его собственного дыхания, все казалось маленькой вечностью, но, должно быть, прошли лишь секунды, ведь никто не замечает.       Кто-то зовет незнакомца, презрительно, сухо и неприятно — Пустой, поставляет разум Стайлза, они называли его Пустым, — и тот, должно быть, повернулся к другой Кицунэ, поскольку зудящее, жгучее ощущение наблюдающих за Стайлзом глаз ослабевает. Другие вокруг него разражаются в жаркий шепот, на который он, пожалуй, не может не обращать внимание, будучи даже таким выпавшим из равновесия и шокированным. — Я слыхал о нем... — ...он не нравится им, не правда ли?.. — ...у него нет клана, живет отшельником... — ...молвят, что он никогда не терял... — ...он ворует чужие хвосты, видишь, сколько их у него?! — ...кто он вообще? — Кицунэ, тупица, не видишь хвосты? — Да, но... — ...он другой... — Цыц! Вы не должны вообще обсуждать это! — Но... — Тихо! Это — Ногицунэ. Вам следует знать лучше...       Сердце Стайлза взлетает, болезненный удар на фоне застывших легких, и он крепко зажмуривает глаза. Голоса умолкают вокруг него, мудро — особенно, если хвосты настоящие.       Одеяние незнакомца, Ногицунэ теперь имеет смысл, как и хвосты, и то, как Кицунэ реагируют на него, даже его имя. Слухи и легенда говорят, что он самый жестокий и самый могущественный из них — не следует ни их верованиям, ни даже их богам, отрезанный от других кланов, живущий в полном одиночестве далеко-далеко и являющийся только тогда, когда царит война и хаос, и кровь. Никто из знакомых Стайлза, никто вообще из городка, никто даже из тех, кто проезжал через город или уходил и возвращался, никогда не видел его. До сегодняшнего дня. Пока их город не сгорел, горожане не умерли или сбежали, а Стайлз не вспомнил сказку, что стара как время...       Нет! Прекрати думать о ней! Это невозможно, это не правда. Или же ты просто неверно увидел, просто трюк разума, не...       Тишина опускается вокруг него, явно внезапная в его звенящих ушах, а покалывание от чьих-то глаз на нем подобно лезвию, что скользит по горлу. По всему, что он знает, могли пройти часы с тех пор, как его поймали, теперь же он полон решимости погрузиться под землю и не быть заметным, но в откликающейся тишине кругом Стайлз не может не чувствовать себя словно на обозрение у всех, уязвимый и созревший для принятия, на границе группы. Жжение вернулось, не такое сильное, как когда он оторвал свой взгляд, но в то же время кажется еще тяжелее и... — Что будете делать с ними? — Задающий вопрос голос поднимает мурашки на коже Стайлза, размеренный и лишь едва оттененный любопытностью, но тот хриплый, мрачный тон принадлежит тому, кто, как Стайлз теперь знает, является Ногицунэ. — Будто бы тебя заботит это сейчас?       Это звучит иронично, вызывает несколько смешков и фырканье рядом, однако покалывание на коже Стайлза не прекращается, и ему приходится бороться каждой фиброй своего существа, чтобы не заерзать. Не следует ни ответа, хотя ощущение слабеет, а после... — Мы возьмем их с собой, переселим в сёла и города поблизости...       Что-то небольшое, что-то, чего Стайлз даже не заметил, что проросло в сердце, трясущееся и дрожащее, умирает в этот момент. Надежда. На новое начало. На другой мир. На шанс.       Но нет. Не для него.       Сглатывая кислое разочарование, Стайлз сжимает кулаки и устремляет невидящие глаза на пятнистую землю под коленями, пока он старается говорить себе, что все в порядке — папе нравится простая жизнь. И затопленный своими мыслями сейчас, Стайлз пропускает большую часть слов Кицунэ, кроме последних. — Зачем? Тебе нужны люди для работы? — спрашивают, менее иронично и будто более любопытно.       Сознание Стайлза с рывком возвращается к реальности тогда, когда он осознает, кому обращен вопрос, и его сердце пропускает несколько тяжелых ударов. — Нет. — Ответ короткий, отрезанный, но... — Позаботьтесь о голове, или это сделаю я. Вы не получите еще одного шанса. — Ты не... — Я уже забрал три другие, но если вы этого не хотите...       Кто-то ругается на языке, которого Стайлз не знает, после выброшены приказы рядом, и проносится небольшая беготня там, куда, как Стайлз предполагает, приземлилась голова. Голос Ногицунэ казался во многом незаинтересованным, будто в этом не было ничего важного, но торопливый темп остальных опровергает сие — Стайлзу интересно почему так. Он слышал о существах, что несли магию в своих телах, такую, которую можно было бы собрать, однако также таких, которые были опасны даже после смерти. На мгновение ему захотелось посмотреть, спросить, испытать все близкое к тому, как магия может ощущаться, но...       Покалывающее, обжигающее чувство возвращается с новой силой. Тяжелое, острое и напрягающее сами мышцы Стайлза. Через суету вокруг головы мягкие, шуршащие шаги звенят как колокольчики в ушах, такие четкие, что ничто не могло отвлечь его от фигуры, подходящей ближе. Остальные вокруг него дрожат, застрявшие между желанием сбежать и отчаянием не привлекать к себе внимание, настолько тихие, что почти кажется, будто они даже не дышат, словно стучащее сердце Стайлза и приближающиеся шаги — единственные, что заполняют тишину.       Тяжкая, дрожащая-холодная надежда, что он минует Стайлза и пойдет дальше, погибает в тот миг, когда с белыми концами хвосты мелькают перед краем глаза, шелестящие около высоких до колен черных сапог с серебряными пряжками и украшениями, которые заставляют его вспыхнуть от искры раздражения на кратчайшую секунды из-за грязи, попавшей на кожаный материал. Мысль беспричинная и настолько дикая, что резко возвращает Стайлза к настоящему, вынуждает его зажмурить глаза, повторять скандирование из пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста в голове, которая не имеет руководства за собой, ничего, кроме безымянного отчаянного стремления к чему-то, чему Стайлз вообще не может дать имя.       Практически кажется, что группа затаила дыхание всюду рядом с ним, когда шаги затихают, прямо перед Стайлзом, и сквозь дым, до сих пор наполняющий воздух, зловоние смерти, паники и страха что-то проявляется, сладкое и густое, и заставляющее искорки электричества плясать на шее Стайлза. Невозможно. Он не может быть...       Раздается шорох ткани, складка кожи и серебряной кольчуги, когда тепло другого тела становится ближе, ниже — Стайлз подрагивает, костяшки белые там, где он сжимает кулаки. Он отказывается открывать глаза, слишком слабый, чтобы противостоять искушению собственной любопытности, если бы увидел незнакомца настолько близко сейчас, что вбирает его запах с каждым своим вдохом, запах, который поднимает мурашки по всей коже. Жгучее ощущение глаз на Стайлзе почти невыносимое. — Не взглянешь на меня теперь?       Вопрос практический мягкий в своем тоне, и в то же время он урчит в этом голосе, голосе Ногицунэ, тяжелый и капающий со значением, от которого Стайлз не может не задрожать, с напоминанием того, что он уже смотрел, и это было явно замечено. И если никто ранее не видел, они довольно скоро поймут от одной только формулировки. Теперь он будет наказн, за свое оскорбление? — Я бы не посмел, — отвечает он, более хрипло и сипло, нежели он хотел бы, чтобы это звучало, и поспешно добавляет «мой Лорд», когда испуганное лицо папы мелькает перед его глазами, предупреждающее его вести себя хорошо, спасти свою шкуру вместо того, чтобы быть вызывающим.       Однако Ногицунэ смеется, ко всему прочему. — Что же, какая жалость.       Этого хватает, чтобы заставить Стайлза моргнуть, почти, почти поднять взгляд, прежде чем он ловит себя и напрягается снова, стиснув челюсти от попытки отвергнуть свое любопытство. Ногицунэ издает небольшой гортанный звук, затем следует движение, шелест одежды, и...       Стайлз вздрагивает, когда нечто холодное и твердое прижимается чуть ниже подбородка, похожее на метал, дерево и резьбу, как... как... как катана. Мысль вынуждает его сильно сглотнуть, пока она закрепляется, но нет времени задаться вопросом: его голову откидывают назад, ни-доли-слишком-мягко, однако при этом не настойчиво — лишь достаточное давление, от которого позвоночник Стайлз становится податливым, когда тот следует. Вспышка жара облизывает нутро и между легких, о которой ему хочется подумать, что это только непокорность, гнев от того, как легко им командуют, но это не так, не совсем. Лишь отдаленные напоминания папы держат разум Стайлза ясным: будь дерзким с городским людом, сколько хочешь, Стайлз, так долго, пока не пострадаешь из-за этого. Но с Ними? С Ними — никогда, Они не станут мириться с таким.       И все же, вот он, чуть ли не уговариваемый выбросить правила в окно, ведь... — Посмотри на меня, — говорит Ногицунэ, низко, ровно и с отдаленной вибрацией у себя в груди, слова достаточно мягкие, чтобы на них можно было спокойно не обратить внимание даже с плещущимися омега-чувствами Стайлза, и все-таки такие сильные, что он понимает, что не может отказаться.       Поэтому он не отклоняется. Напротив, Стайлз открывает глаза на судорожном вздохе и остро смотрит, прежде чем он теряет свою решимость; искра бунтарства, которая всегда заставляла его огрызаться на альф, считавших себя выше него, вспыхивает с жаром, уже бушующим внутри грудной клетки. Черные глаза Ногицунэ блестят — оттенок опасности, оттенок удовлетворения, — дрожь пробегает по спине Стайлза, когда бледные губы изгибаются в небольшую ухмылку. — Вот так-то лучше, — бормочет он, затаенное чувство в его голосе мало чем отличается от мурлыкания кота, который только-только поймал свою жертву. Челюсть Стайлза сжимается, однако он отказывается отводить глаза, и ухмылка Ногицунэ растягивается шире. — Ну разве ты не любопытный, милый малыш, — размышляет он, темный взгляд блуждает по Стайлзу, словно у него есть все время в этом мире, и будто нашел себе новую игрушку для рассмотрения.       Холодный всплеск понимания — что это может быть как раз именно этим. И все же...       Стайлз всегда гордился тем, что у него отличные инстинкты, что имеет знание того, кто гад, а от кого стоит держаться подальше — половина этого был его собственный разум, наполовину, хотя он с неохотой признал бы, были его чувства омеги. Настроенные на отклик на лучший потенциал, на самый безопасный вариант, на предупреждение его об опасности и распознавание гармоничного соответствия.       Он так и не нашел этого. Соответствия.       Раз или два пощипывало от любопытства, от того, что, может быть, он был достаточно любопытным для того, чтобы попытаться и изучить, однако отступал прежде, чем что-нибудь действительно случалось: альфа раздражал, а инстинкты — сомнительны. Но сейчас...       Сейчас Стайлз сглатывает хныканья, что хотят сбежать, пока он борется с нуждой обнажить горло. И это не имеет никакого смысла. Кицунэ не придерживаются их правил — выбирают свою форму, как это им угодно, даже рожденные никогда не принимают такую из-за того, что они попросту выше этого, выше глупых, примитивных потребностей и инстинктов низший, смертных существ. А Ногицунэ...       Ногицунэ, это отчужденное, древнее волшебное существо, которое носит внешность Стайлза — его запах, его уверенность, сила, которой он обладает...       Это кричит об Альфе чувствам Стайлз, такое же накаленное и мощное, как огонь, что поглотил город — и это пугающе.       Это пугающе, потому что сие никогда не ощущалось вот так — как прыжок с обрыва во тьму, как волнение, страх, надежда и ужас, как будто именно так оно и должно быть, но при этом заставляет его хотеть убежать. И это пугающе, потому что любимая сказка матери откликается эхом в сознании Стайлза, а Ногицунэ носит его внешность, и чем больше Стайлз смотрит на него, тем больше он не хочет отводить глаза. Будто теперь, когда ему дали разрешение, он не может оттащить свой взгляд от него, но заместо этого вбирает в себя то невозможное, что бряцает в самом сердце — ничего не может поделать с собой, кроме как заметить и перечислить сейчас то, какими похожими и в то же время какими разными являются они.       Даже со всеми чертами их лиц, как если бы нарисованные одной и той же линией, их невозможно спутать. Лицо Ногицунэ острее, бледное и окутанное тенями, нет изъянов, нет шрамов и нет родинок, которыми усеяна поцелованная солнцем кожа Стайлза, глаза обрамлены тьмой и фиолетовым, и Стайлз не может не подумать о нем как об олицетворении ночного неба в самый темный час перед самым рассветом — лишь луна и звезды освещают путь, солнце далеко от восхода, однако одаривает темноту лиловым краем наступающего дня. И это не только физические различия, которые всегда определяли бы их врозь, нет — эта внутренняя уверенность в кривизне его губ, древнее знание в глубине его взгляда, сильное нечеловеческое спокойствие и уравновешенное любопытство, с которым его глаза блуждают по Стайлзу, словно впитывают детали так же, как вбирает Стайлз. И это заставляет того вздрогнуть, лишь достаточно сильно, чтобы не остаться незамеченным.       Улыбка Ногицунэ изгибается в уголке, и давление под подбородком Стайлза исчезает — краем глаза он ловит вид катаны в ножнах, кончик рукоятки которой, должно быть, использовался для того, чтобы заставить его поднять голову. Лицо заливается румянцем, но он держит заинтригованный взгляд Ногицунэ ровно, легко понимая, что отсутствие давления не означает, что он должен снова укрыться — это, похоже, приносит лисьему духу удовольствие дальше. — Как твое имя?       Стайлз не может не облизнуть сухие губы, едва сдерживая гримасу, когда чувствует привкус пепла и пыли, и дрожит, когда черные глаза прослеживают за движением. — Стайлз, мой Лорд. Все зовут меня Стайлзом.       Его голос по-прежнему подрагивает по краям, но не похоже, что это имеет значение. Ногицунэ наклоняет голову слегка набок, пока он рассматривает, взглядом лениво странствуя по чертам Стайлза. — Стайлз... — повторяет он, тон задумчивый, хрипловатый и низкий, и слышать свое имя вот так не помогает плотно свернутому жару в нутре Стайлза, потом Ногицунэ вновь улыбается, похоже, от принятого решения. — Ты можешь звать меня Пустым.       И это вынуждает замешательство подняться резко и холодно от разбросанных мыслей в мозгу Стайлза — что? почему? это бессмысленно, это ловушка? жужжит разум Стайлза, однако тон Ногицунэ резко возвращает его внимание... — А теперь скажи мне...       ...к острым глазам и улыбке, которая кажется так и угрозой, так и обещанием. — ...чего ты хочешь от жизни?       Это настолько неожиданно, что из сознания Стайлза все вылетает. Он моргает, губы бесполезно разлепляются, прежде чем его взгляд цепляется за мерцающий материал Плаща Ногицунэ, и предыдущая ночь резко возвращается. Нескончаемая яма желания в животе, глубочайшая жажда и тяга к чему-то невыразимому, просто недосягаемому, так обосновавшаяся в течение этих лет, что она все время остается фоновым чувством, вспыхивая в такие моменты, как эти — когда Стайлз разрешает себе задуматься. Какой жизнь могла бы быть за пределами города, в мире, перехватило бы дыхание от зрелища, забилось бы его сердце чаще для кого-то? Чувства забиваются в глотке, пока его взгляд продолжает быть удерживаемым этими черными глаза, которые, кажется, смотрят прямо в саму душу.       Тебя, почти срывается с губ, такое нежданное и постыдное, что Стайлз физически дергается назад, сглатывая это, когда уже инстинктивно оборачивается, ища...       Стайлз останавливает себя на полпути, сердце стучится под яремной веной, напуганный тем, что только что мог оскорбить вновь, и он торопливо поворачивается обратно — однако Ногицунэ смотрит мимо него, глаза холодные и пытливые. Негромкое хмыканье раздается от духа. — Кто-нибудь здесь? — безразлично спрашивает он, но это почему-то кажется резче, холоднее. — Мой папа, — говорит Стайлз, прежде чем сможет выпалить что-нибудь другое, и пристальный взгляд Ногицунэ мечется обратно к нему, едва заметно изогнув бровь. Это пробуждает страх, который Стайлз должен был, наверное, почувствовать с самого начала, но уже слишком поздно, ему нужно ответить. — Счастливую, простую жизнь для... для моего папы.       Сердце стучится так тяжело и громко, что удивительно, как он вообще может слышать то, каким дрожащим его голос звучит. Это также не ложь, хотя, быть может, не вся правда, и это... это не проходит мимо, когда острые глаза Ногицунэ прищуриваются на нем. — Хорошая жизнь для своей семьи, это понятно, но не то, о чем я спрашивал, — он не звучит так же холодно, как ранее, глаза сосредоточенны, пока голова склоняется набок вновь, и Стайлз на мгновение растерян, прежде чем... — Скажи мне, Стайлз, чего хочешь ты?       Мир сужается до этого одного-единственного мига. Стайлз со своим сердцем в глотке и нераздельным вниманием Ногицунэ, острым и непреклонным. Время, кажется, ползет на месте, густое, как патока, пока разум Стайлза кружится. Когда ответ приходит, он ощущается слишком грандиозным и чересчур простым, одно слово: — Больше. — Удар сердца, движение языка по губам и наблюдающие черные глаза. — Я хочу больше.       Это практически вышло вздохом, и Стайлз устыдился бы, если бы не непоколебимое внимание взгляда Ногицунэ, его выражение лица уступает место чему-то довольному, чему-то опасному, чему-то разом слишком, чтобы справиться, пока чувства Стайлза поют и гордятся под его вниманием. Он немного ненавидит это — насколько ярким и всеохватывающим это ощущается.       Ухмылка, поднимающая уголки губ Ногицунэ — едва ли не угроза. — Что же, разве это не удача, в таком случае? — размышляет он. — Мы могли бы выручить друг друга.       Что? — Видишь ли, мне не хватает хорошей компании, мне... наскучило, за неимением более лучшего слова. А ты, Стайлз, ты заинтриговал меня. — Блеск зубов — остро-белоснежная улыбка, и желудок Стайлза ухает, когда мурашки поднимаются по всей коже, насыщенность момента чуть ли не слишком сильная — жар в нутре, моток в груди, тяжесть взгляда Ногицунэ, — а потом... — Пойдем со мной, — предлагает Ногицунэ, низко, с хрипотцой и сокровенно, и ближе, чем он был секунду назад, — пойдем со мной, и я дам тебе то, чего ты хочешь.       Стайлз содрогается, не в состоянии отвернуться, не знает, должен ли он склониться или развернуться и убежать, полностью покраснев от щек до шеи, и бесцельно думая, что Ногицунэ мог бы, скорее всего, просто выдернуть его, унести его прямо здесь и там, не спрашивая никого ни о чем, и никто не пискнул бы ни слова, однако... — Я не оставлю своего отца.       Вот, что покидает его глотку, неожиданно твердое и уверенное. Стайлз может только задуматься о том, как он пренебрегает всем, о чем папа вечно предупреждал его, как груб он, должно быть, сейчас, как много оскорбления он только что нанес, как это так, как... как...       Как глаза Ногицунэ блестят, будто это именно то, чего он ожидал. Будто Стайлз шагнул прямиком в тщательно размещенную ловушку. — Я подумал, что ты можешь сказать так, — раздумывает Ногицунэ, спокойный, расслабленный и не менее опасный. — Давай заключим сделку...       Нет, Стайлз может лишь подумать, лихорадочно, пожалуйста, нет... — Согласись пойти и жить со мной, и я позабочусь о том, чтобы у твоего отца была самая лучшая жизнь, которую может пожелать. Близкую к ней, разумеется, — предлагает он, так непринужденно, словно они разговаривают о торговле едой, а не о меняющих жизнь обещаниях — поточу что так оно и есть.       И Стайлз не глупый. Он видит бреши и проходы, оставленные настолько открытыми, что этому даже не потребовалось бы быть искаженным, если бы он согласился — и простого согласия здесь точно не хватит, Стайлз будет связан своим словом, возможно, до конца своей жизни или сделки, во всех случаях, если Ногицунэ решил освободить его. По всем понятиям Стайлз должен быть в ужасе — и часть него напугана, логическая или параноидальная часть, которая понимает, что он, скорее всего, передает себя в качестве короткой игрушки, нечто такого для духа, дабы развлечь себя и выбросить, когда наскучит. Кицунэ обычно не беспокоятся о низшем народе, но с Ногицунэ... нет никакого знания, ни слова — зияющая пасть тьмы и неизвестности.       Может быть, именно поэтому все остальное в Стайлзе, кажется, плещется, воспевает и жаждет. От глубочайшей боли до жара в животе и то, как ему приходится подавлять свое желание обнажить горло и принять, его инстинкты острые и пульсирующие, и едва ли не кричащие ему согласиться, рассматривая это тем, чем это может быть — шанс.       Его дыхание дрожит, когда он задумывается, когда улавливает, как взгляд Ногицунэ скользит по его чертам вновь и... Осознание выбивает воздух из легких.       Ногицунэ носит его внешность, да, и в свою очередь — Стайлз носит его. — Что это... Что бы это значило, точно? — задает вопрос он наконец, немного хрипло и сильно испугано.       Улыбка Ногицунэ меняется, лишь едва заметно: ее изгиб скрытный, личный, будто он предназначен только для него. — Ну, я надеялся, что ты мне скажешь.       И Стайлз прикусывает внутреннюю сторону щеки почти до крови; слова, их глубоко хриплый тон сворачиваются в основании позвоночника. Он так хорошо и так ревностно откликается на Ногицунэ, что это было бы позорно, если бы он имел хоть какую-то мысль для этого — сейчас, впрочем, Стайлз старается не обращать внимание на непристойное мурлыкание и цепляется за тонкую нить надежды, которую это дает ему.       Быть может, он не должен. Он, возможно, не должен. Но...       Стайлз кивает, сразу же смытый в новом возбуждении, в облегчении, в этом нервозном чувстве поисков чего-то нового, чего-то большего. Как будто в тот же момент, как его сознание приняло то, что уже приняло тело, груз свалился с плеч. — Я согласен, — говорит он, спокойнее и увереннее, чем он себя чувствует, сохраняя неподвижность под внимательными глазами. — Я пойду с тобой, я... — его голос запинается, пока нутро съеживается, — ...я пойду и буду жить с тобой. У тебя есть мое слово.       Рот Ногицунэ разражается в ухмылку, выражение, которое практически сбивает Стайлза с колен, дьявольское, озорное и будто слишком и недостаточное одновременно. — А у тебя есть мое, — отвечает он почти легкомысленно, вытягивая свободную руку, чтобы прижать ее к своему сердцу, и потом протягивая к Стайлзу в жесте, который тот воспринимает как древний, важный и величественный, направленный на него, но он короткий и в сочетании с этой улыбкой, что ощущается почти... нечестивой.       Ногицунэ поднимается, плавное движение, полное кошачьей грации, а хвосты скользят вокруг его ног, пока Стайлз не может удержаться от того, чтобы не проследить за перемещением. Поднимая взгляд, он гадает, какой образ они создают. Он, на коленях, грязный, оборванный и маленький, и Ногицунэ, стоящий во весь рост — сила, изящество и опасность, свернутая под самыми прекрасными доспехами. Отстраненно Стайлз думает, что никогда и никто не задерживал на нем свой взгляд так долго, а его собственный мелькает ниже лишь на миг, на протянутую к нему руку. — Идем, — просто говорит он, голос тихий и вибрирующий, только для чувств Стайлза, и это вовсе не команда, однако Стайлз обнаруживает себя полного нуждой повиноваться.       На момент, что растягивается в вечность и в то же время длится не дольше нескольких секунд, Стайлз может лишь пялиться, глазами застряв на бледной коже и длинных пальцах, и вопросе — будут ли они хватать и нежно держать, и оставлять синяки.       Когда он поднимает взгляд, глаза Ногицунэ сияют серебристым блеском, а губы изогнуты в знающую ухмылку. В угрозе. Или же обещании.       Прими ее, кажется, глумится над ним, если осмелишься.       Стайлз поднимает руку...       ...и принимает его ладонь.