Страх и ненависть дома Делламорте

      Смеркалось. Улочки города Неварры окутывал зеленоватый свет магических фонарей, и резвый конь чёрной масти, который послушно притащил сюда Луканиса прямиком из Тревизо, выглядел теперь почти зловеще, будто явился из самой Тени. На деле, правда, животина сама боялась большинства изваяний, коими полнилась неваррская столица. Уж больно много натуралистичных скелетов.       — Calma, calma, — утешал Луканис жеребца каждый раз, когда тот вновь норовил встать на дыбы при виде очередного черепа.       Они держали путь за пределы города, в некрополь, чтобы навестить доброго друга, которого Луканис не видел уже, наверное, почти год.       Пожалуй, оказавшись в дороге, он впервые за этот год осознал, насколько сильно отдалился от бывших обитателей Маяка. Прежде всё было как-то не до того, дни пролетали один за другим как быстрокрылые птицы, тут не то, что подумать — жить едва успеваешь. А теперь, вспомнив, что вообще-то на свете существуют ещё и друзья, а не одна только работа (mierda, будь она неладна), Луканис ощутил укол совести. Редкое чувство для Ворона.       «Рук, Рук, Рук, надо увидеть Рука», — зудел периодически под черепом Злость. Луканис за повседневной рутиной прекрасно научился от него отмахиваться, а тут наконец такое подлецу раздолье.       — Ты тоже давай-ка не урчи, — угрюмо посоветовал ему Луканис, не обращая внимания на то, что снова вслух разговаривал сам с собой. Дома его считали из-за этого странным и периодически — Луканис это знал, хоть и изо всех сил делал вид, что ни сном ни духом — обсуждали, уж не сходит ли Первый Коготь с ума потихоньку. Про Злость никому, кроме Виаго и Тейи, он не рассказывал.       «Сам не урчи», — по-детски передразнил Злость: «С Руком приятно говорить. Ты закрываешься, молчишь, строгий, боишься. А Рук слушает».       — Больно ему сейчас нужна твоя болтовня...       Сердце Луканиса болезненно сжалось. Он помнил Микеле де Риву ещё молодым — энергичный, сильный человек, весь острый как лезвие кинжала, казалось, только коснись — порежешься. Он был действительно хорошим Вороном, но старость и события годовой давности его не пощадили. И дело не только в Соласе и его манипуляциях с Завесой.       Размышляя обо всём, что случилось, Луканис порой благодарил Создателя за то, что сам за почти сорок лет жизни не стал отцом. Терять родных ему доводилось, но он и представить себе не мог, как больно ранит разлука с детьми. «В тот день, когда его забрали в Серые Стражи, он словно бы умер», — такое жуткое признание из уст Микеле выбило в своё время из Луканиса весь дух, и он аж не придумал ответа.       Интересно, виделся ли Орландо с отцом хоть раз за прошедший год? Или долг Стража так и не позволил вырваться в Неварру хотя бы на день-другой?       Пока Луканиса одолевали невесёлые думы напополам с ворчанием Злости, конь резво домчал его до некрополя и даже без его команды сбавил шаг, затрусил тихонько рысцой, словно бы не желая тревожить мёртвых. Теперь Луканису тоже стало не по себе: сколько бы он ни общался с Эммриком во время жизни на Маяке, добродушный нрав профессора ничуть не умалял общего пиетета и даже лёгкого страха перед усопшими. В конце концов, Луканису ли не знать, что смерть зачастую не бывает окончательной?       Стоило лишь подумать о профессоре Волькарине, как его высокая фигура показалсь в воротах. Как всегда безупречно опрятный и одетый с иголочки, выглядел он, тем не менее, ужасно — под глазами пролегли круги, он явно долго не спал и ещё дольше плакал, хоть никогда бы в этом никому не признался. Следом семенил, побряцывая костями, верный Манфред, и Эммрик, вопреки усталости и горю, посмотрел с улыбкой на то, как его немёртвый друг призвал сгусток магического света, чтобы лучше видеть гостя.       — Луканис, мой дорогой. Я рад тебя видеть. — Даже теперь Эммрику хватало сил с теплом встречать друзей, и Луканис был за это ему благодарен. Они доверительно пожали друг другу руки; Луканис осторожно положил свободную руку Эммрику на плечо.       — Как он?       — С каждым днём всё хуже, мой друг. Увы, старость бывает беспощадной. Ты удачно приехал: сегодня ему немного лучше.       Луканис с сожалением взглянул на измождённое вытянутое лицо со впалыми щеками — Эммрик, должно быть, будет горевать сильнее всех, если Микеле не станет. Из всех обитателей Маяка с Эммриком Микеле дружил теплее всего, и это можно понять: они всё-таки, хоть и не ровесники, а самые старшие в коллективе как ни крути. Должно быть, именно поэтому Микеле предпочёл перебраться в Неварру, когда принял решение уйти на покой и не возвращаться в Тревизо.       Луканис невольно вспомнил уродливые наросты скверны на полинялых стенах. Зловонную воду в каналах, по которым ещё недавно ходили гондолы. Кашель и стоны больных, которым не хватало мест в лазаретах, так что поместье Делламорте пришлось частично на время превратить в госпиталь. Да уж, пожалуй, дело было не только в дружбе с Эммриком — если бы Луканис осознанно предпочёл чужой город родному перд лицом опасности и обрёк на страдания и лишения своих соотечественников, он бы тоже не хотел возвращаться.       Пока Эммрик вёл его по запутанным коридорам некрополя, ещё один образ возник у Луканиса перед глазами: худенький рыжеволосый юноша, смело бросающий вызов осквернённому дракону. Сердце мигом наполнилось болью — и теплом. Орландо, в отличие от отца, тогда остался и едва не погиб. А может, погиб — после заражения скверной улыбчивого и солнечного мальчика, вчерашнего Воронёнка как не бывало.       — Гости, — тихонько скрипнул Манфред и вернул Луканиса в реальность.       — Всё верно, Манфред. Луканис приехал в...       — Гости! — повторил скелет и спешно утопал обратно ко входу. Эммрик лишь тяжело вздохнул.       — С ним бывает. Ничего, скоро он сообразит, что мы тебя уже встретили.       «А костлявый-то прав», — зазудел Злость, что-то почуяв: «Кто-то ещё приехал. Кто-то... знакомый и незнакомый. Запах. Странный запах...»       — Входи. — Эммрик с обеспокоенным видом открыл дверь, и Луканису в глаза ударил неожиданно яркий, тёплый свет.       Комната Микеле оказалась совсем небольшой, но уютной. Большую часть помещения занимала широкая кровать, застеленная идеально чистым хлопковым бельём — Микеле никогда не любил дорогих тканей, а вот чистоплотен был до ужаса. Над кроватью на полке, выбитой в толстой каменной стене, прижимались друг к другу как птички на насесте аккуратно расставленные книги. По левую сторону от двери, у противоположной от кровати стены стоял крепкий дубовый стол без особых изысков, такой же неброский, как и всё вокруг. И тем не менее, тут хотелось остаться — ничто не раздражало, не привлекало внимания агрессивными яркими красками. А магические сгустки света, зависшие над высоким тёмным потолком, напоминали звёздное небо в миниатюре.       За столом сидел старый человек с опрятной седой бородой и больными глазами. При виде Луканиса он улыбнулся вопреки тяжёлому кашлю, который едва позволял ему дышать.       — Луканис... хорошо, что ты здесь.       — Да, Микеле. Воистину, хорошо.       В груди развязался тугой комок; Луканис вдруг понял, что до этой секунды злился — за Тревизо, за юного Орландо, за всё — а теперь вот так запросто взял и перестал.       Почему только он не приехал раньше?       Он шагнул к старому Ворону, и они обнялись.       — Злость по тебе соскучился, — с усмешкой сообщил Луканис, и глаза его заволокла плотная розоватая пелена. Пусть уж демонюга получит то, что желает, и утешится на какое-то время.       — А, наш теневой шкодник... — Смех Микеле напоминал теперь хриплое воронье карканье. — Как прошёл твой первый контракт, любезный друг?       — Приготовил яд, сам, всё сам, гибель, запертая в красивом флаконе. Виаго доволен! — мигом похвастался Злость устами Луканиса.       — Умница. У тебя хорошие учителя.       Пока Микеле общался с великовозрастным ребёнком с терпением любящего дедушки, Эммрик, оставшийся без помощи Манфреда, сам принёс чаю для себя и Микеле и кофе для Луканиса. К тому моменту Злость уже растратил весь имевшийся у него словарный запас, а Луканис утомился, так что демону пришлось замолкнуть.       — Микеле... Не было ли, может, писем от...       — Ох, Создатель милостивый... — ахнул Эммрик, едва не уронив чашку.       В воздухе повисла напряжённая тишина.       — Ни одного. — Лицо Микеле резко осунулось и потемнело, и Луканис мигом пожалел, что спросил. Конечно, Орландо не писал отцу. После атаки на Тревизо они с трудом общались, с чего бы ему вдруг...       — Гости! — внезапно раздался знакомый скрип. На сей раз он звучал так радостно, что все обернулись.       В дверях стоял Манфред, и даже по его костяному лицу легко читалось довольство. А прямо за ним неуверенно мялся на пороге худенький юноша с пышной копной огненно-рыжих волос.       Эммрик дрожащей рукой поставил на стол чашку с чаем, не отрывая взгляда от гостя.       По морщинистой щеке старого Ворона пробежала слеза.       Юноша улыбнулся — совсем как прежде, солнечно, почти наивно — и неловко и заправил за ухо непослушную прядь.       — Здравствуй, отец.       А Луканис — наконец-то — позволил себе забыть, что приехал в дом мёртвых увидеться с другом, быть может, в последний раз.