new mission: take his soul.

      Время — одно из немногих понятий, которое по мере жизненного опыта начинает цениться превыше остального; которое расходуется на самые бездумные потехи; которого, в конце концов, никому из нас не было достаточно. Но распространяются ли эти правила на реальность, где не приспособлена к жизни человеческая душа? Ответ прост: сами монстры не догадываются о бушующем потоке времени потустороннего мира, поскольку для них это понятие ограничено. Даже с таким разнообразием локаций, любая попытка воспринять реальность заканчивается отсутствием окон и предметов на подобии настенных часов. Нуждались ли вообще эти существа в них? А в отдыхе? Если да — засыпали ночью или решалось это убытком энергии? Могут ли они ощущать усталость? Существует много вопросов, над которыми может рассуждать человек, если, конечно, ему посчастливится покинуть это измерение; а удалось найти выход только одному из них, из-за чего и возникла сегодняшняя дилемма.

***

      Пусть и крайне редко,но этому миру было свойственно терпеть одно из разрушительных бедствий — землетрясение. Очередной подземный толчок с неистовой силой всколыхнул старые, покрытые мхом, бетонные стены. Здание задрожало, как живой организм, и от этого шевеления начали рушиться целые комнаты; а проходы искажались, подчиняясь воле самой земли. Всё вокруг стало напоминать запутанный, практически непроходимый лабиринт, где каждый новый шаг грозил стать последним. Но среди этой всепоглощающей разрухи существовало место, которое словно упрямо сопротивлялось хаосу. Это была комната — одна-единственная, оставшаяся невредимой. Она скрывалась в глубине этого лабиринта, полностью погружённая в густой мрак. Единственным проблеском, разрезающим эту зловещую мглу, был холодный зелёный свет, исходящий от циферблата. Свет мерцал, образуя успокаивающую атмосферу. Это был лифт, к которому так стремились найти дорогу незваные гости. У самого его подножия, в глухой недвижимости, лежал Краулинг. Силуэт существа застыл, излучая необъяснимую грусть. Казалось, что он не просто ждал — он знал, быть точнее, верил, что кто-то обязательно окажется здесь. Но если он был так убеждён в своей правоте, тогда почему внутри всё сжималось от тоски? Почему сквозь мёртвую тишину этого проклятого места, где даже воздух казался неподвижным, время от времени раздавались тихие, почти неуловимые девичьи всхлипы? Возможно, потому что сколько бы времени ни прошло, никто так и не пришёл за ним. Единственным напоминанием о той чужеземке оставался старый лом, хранивший на себе тонкий слой крови монстров, которых они вместе сметали с пути. Орудие их краткого союза было молчаливым свидетелем того, как они добрались до самого выхода. Но теперь этот лом оставался только с ним. И только после того, как всё вокруг успокоилось, он осмелился прижать к себе драгоценный предмет. Нависшую тишину прервало лёгкое шипение раздвигающихся дверей. Монстр, что казался таким непоколебимым, вдруг оживился, опираясь ладонями о грязный пол. Лицо брюнета, окаменевшее в привычном выражении безразличия, за несколько мгновений преобразилось: непонимание сменилось живой, широкой и пугающей улыбкой, но в ней горел проблеск... надежды? Длинная рука потянулась вперёд, к мягкому свету, что пробивался из дверного проёма. Белые лучи манили его, заставляли преодолеть и без того краткое меж ними расстояние. Но вместо этого он провалился. Всё вокруг резко залило алым. Тепло света уступило место влажной, липкой пелене. Красный цвет заполнил всё, смазывая границы реальности. И тут возник вопрос: было ли это всё иллюзией, чтобы заманить в ловушку? — Да. Определённо. Насыщенные дни из прошлого дали достаточно времени, чтобы осмыслить положение, в котором он оказался. Казалось бы, порядок в голове начал понемногу возвращаться, но в этом хаосе всё ещё было нечто, что нарушало покой его мыслей. И это нечто — Скарлетелла. Многие считали его серьёзным противником, фигура которого внушала страх. Низкосортные существа предпочитали избегать его взглядов и держаться подальше, ведь никто никогда не рассказывал о его методах. Словно все, кто пытался пробраться в его рассудок — исчезали без следа, хотя как таковой опасности он из себя не представлял. Но возможно ли вообще такое: создать другой мир, подобный этому, но более извращённый, где всё подчинено его воле? Сейчас же, облако мыслей вытеснила та самая беловласая девица, заполнив собой, заставляя путаться в собственных чувствах и решениях, будто затуманивая его внутренний поток сознания. — Вернулась! — тихо, но с неподдельной радостью прошептал ползун, преодолевая дистанцию. Одно единственное слово было преисполнено восторгом, на пару с облегчением. Всё вокруг продолжало утопать в жуткой смеси, капающей на пол с потолка и стен, но это совершенно не цепляло его внимание. Этот липкий и едкий поток обволакивал всё пространство. Чья это кровь? Или это вообще не кровь? Мог ли мираж быть настолько реалистичным чтобы передавать запах, текстуру, даже тяжесть собственного тела на полу? Его рука стремилась коснуться девушки, ощутить, что она здесь, что она настоящая. Вместе с тем, с противным и слизким звуком произошёл всплеск. Её тело разлетелось на сотни кровавых фрагментов, оставляя после себя лишь жуткую тишину и багровое месиво из перемолотых костей с органами. Лишь обрывок окровавленного халата накрыл чужие колени. Это отразило на серой коже лица болезненное осознанние. Его взгляд блуждал по комнате, выискивая в деталях хоть малейший намёк на обман, цепляясь за логику и здравый смысл. Неужели всё это — очередная шутка? Как далеко может зайти этот мир, чтобы продолжить глумиться для утешения его владельца? Но когда он обернулся, его взгляд столкнулся с парнем в красном, который, в свою очередь, неестественно выгнулся для зрительного контакта. Видимо, организатору наскучило стоять и наблюдать за кулисами, раз всё начало приобретать прежний вид, оставляя увиденное между ними. — Не настоящая, — прозвучал звонкий голос. Скарлетелла стоял в стороне, держа свой неизменный зонт. Его интонация была на удивление спокойной, почти насмешливой. — Весело? Грустно? Всё это было лишь грандиозным выступлением. Спектаклем, созданным, чтобы привлечь внимание и вновь доказать своё превосходство. Полу-разрушенное пространство излучало такую тишину, что даже мелкие капли, стекающие с потрескавшихся стен, звучали как удары грома. Всё это казалось ему бесконечным циклом безысходности: толика надежды, а за ней сплошное разочарование и груз в виде очередных сомнений. Но в этот раз он задумался — не о человеке, а о себе. А что, если всё это было ради него? Мысль была опасной и колкой, но она вспыхнула губительным пламенем. В конце концов, разве не логично? Ведь всё происходящее касалось её — чужеземки, её безопасности и борьбы за выживание. Он же оставался в стороне, протягивая помощь в зависимости от её необходимости. Никакой реальной угрозы для него было. Никогда. Краулинг глубже погрузился в эту идею: если всё это — лишь для того, чтобы запутать его, тогда тот парень... Он всегда был воплощением всего, что мешало приблизиться к ней и маячил своей тенью в самый неподходящий момент. Но может ли быть так, что этот конкурент был всего лишь зеркалом его собственных сомнений? И что, если всё могло стать проще, не будь той девчонки? Впервые он понял, что её присутствие стало для него больше тягостью, чем утешением. Та улыбка, тот голос и те прикосновения — всё было замешано на боли, на бесконечных попытках достичь чего-то недостижимого. Сколько ещё времени он способен ждать, терзаясь мыслями о её возвращении? Сидеть в полном одиночестве, составляя компанию паукам на стыках стен? А та, в свою очередь, давно забудет. Тяжёлый вздох. Позади раздался знакомый звук — открытие лифта. Длинноволосый знал, что за этими дверьми его ждало необратимое искажение; знал, что за ними ждет тот парень с алым зонтом, который читал его рассуждения насквозь, понимал без слов. — Твоё имя? Знаешь? — молвит с маниакальной улыбкой и ждёт, вытянув руку, чтобы вновь предложить союз или ещё одно испытание. И впервые Краулинг улыбнулся не в лицо иллюзии. Возможно, выбор был очевиден. Или его вовсе не существовало.